2. Блуждающий в зеркалах

"заявление.

Я, Мария Николаевна Гегельнштайн, прошу уволить меня по собственному желанию в связи с..."

Я отложила ручку и задумалась. В связи с чем? С тем, что мой начальник оказался не тем, за кого себя выдавал? О да, совместное приключение с Бартоломеем Ивановичем, или попросту — Бартом, как я называла его про себя, подтолкнуло провести собственное небольшое расследование. Соцсети и базы данных мне в помощь. Интернет — найдется все!

Оказалось, что Барт — вундеркинд. Он окончил школу экстерном, и потом — за два года — получил высшее образование по специальности "Менеджмент и управление на предприятии". К семнадцати годам Барт уже защитил докторскую на экономиста. Потом его след терялся...

В соцсетях я долго не могла его найти. Пока не сообразила открыть промо-фото одного из ночных клубов. Ну, знаете, на вечеринках ходит фотограф и делает снимки гостей, а потом их вывешивают на сайте клуба, и каждый счастливчик может там узреть свою пьяную рожу. Некоторые подписываются — "это я".

Нет, Барт не подписывался на тех фотографиях, где был. Ни разу. За него это делали его девицы.

По именам в этих подписях я нашла в соцсетях по крайней мере штук двадцать профилей разнообразных "Анют Петровых", "Ирочек Голубицких" и прочих "цариц", "богинь" и "королев". Ну, статусы у них такие были. Покопавшись в их фотоальбомах ("лето 2013", "котики", "я в клубе, декабрь 2005", "мой лапусик"), я нашла у каждой небольшой фотоотчет об отношениях с моим начальником. Клубы, рестораны, красивые машины. И всюду — Барт, до умопомрачения голубоглазый и белозубый. Везде приобнимает очередную длинноногую красотку в коротких шортиках или юбке, с большой грудью, прекрасным ровным загаром "под негра". М-да. Разнообразием в своих вкусах он не отличался. Я сравнила даты. Таким был период жизни Барта примерно с восемнадцати до двадцати шести лет. Потом его след снова терялся...

Длинноногие красотки, на данный момент, вывешивали фотки исключительно толстопузых и лысых дядек ("мой муж", "мой любимка", "мы с солнцем"). Я прошлась по профилям их подруг. И подруг их подруг. Барт отсутствовал. Сейчас ему тридцать три. Чем он занимался последние годы, если не менял подружек и не учился?

Я так и не узнала, кто его родители и как ему досталась наша курьерская конторка. Которая, к слову, была просто прикрытием для других дел. В одном из таких дел удалось побывать и мне. Теперь я знала кое-что о Барте. Лучше бы не знала.

А может, мне написать, что увольняюсь в связи с тем, что плохо сплю уже вторую ночь подряд, после испытаний, которым он меня подверг? Окружающий мир теперь не кажется таким безопасным. Потому что дела, которыми занимается мой начальник, подразумевают присутствие в нашем мире оборотней, и вампиров, и способностей к телепатии и еще Бог знает чего, о чем я, наверняка, просто не подозреваю. И еще у моего шефа есть кличка. Ловец. Классно, а? Мой начальник — Ловец, который к тому же сидит на какой-то наркоте. По крайней мере, я видела, как он "ширяется" в вену. Хорошо, что после этого он просто уснул, а не начал крушить все вокруг. Или видеть мультфильмы на стене. Или считать меня одноглазым инопланетянином, которого нужно уничтожить.

Но ладно бы это. Он же мне врал! На одной из фотографий в соцсетях я увидела то, что просто повергло в шок. Да, ресторан, богато накрытый стол, загорелые девицы — к такому мой взгляд успел привыкнуть, а самолюбие уже устало язвить и затихло. Да, Барт, как всегда, походил на эталон мужской красоты — к такому мой взгляд не смог привыкнуть даже за все время работы с ним бок о бок, а самолюбие слабо повизгивало и трепыхало лапками каждый раз, когда я смотрела в эти незабудковые глаза. Но на той фотографии мой начальник был не один. Рядом с ним, обнимая такой же загорелую большегрудую клон-девицу, сидел Владемар.

При мысли о жестоком и порочном вампире по спине пробегал озноб. Он схватил и зажал меня в лифте, а Барт даже не пришел на помощь. Хотя сам признался, что знал об этом. Меня могли убить, съесть и что? Никому нет дела!

Вот! Вот так я и знала, что тут дело нечисто! Это заговор! Непонятно с какой целью, но заговор! Владемар — не просто владелец подпольного бизнеса. Они с Бартом знакомы. Да настолько, чтобы выпивать за одним столом и лапать одинаковых женщин. Что начальник там бормотал про нашу поездку? Вывести Владемара на чистую воду и заставить показать запрещенные Скачки? Ха! В это кто-то еще верит?!

Вот почему Барт был так спокоен, когда вампир на глазах у гостей хотел отрезать ему палец. Ничего бы он ему не отрезал. Ни-че-го-шень-ки! А вот оборотни, которые гонялись за мной по подземным туннелям, моими "корешами" не были...

Я схватила ручку.

"Я, Мария Николаевна Гегельнштайн, прошу уволить меня по собственному желанию в связи с тем, что мой руководитель нарушает Женевскую конвенцию по правам человека" — мстительно вывела я и поставила жирную точку.

В этот момент в дверь поскреблись. Я удивленно подняла голову. Операторы никогда не стучали, прежде чем войти в мою каморку перед кабинетом Барта. Просто открывали дверь и врывались. Они всегда в спешке, всегда при делах. Даже "костюмчатые" заказчики Барта не особенно церемонились. Короткий стук — затем входили, вежливо здоровались и никогда не спрашивали, можно ли пройти к начальству. Помнится, однажды, в самом начале работы здесь, я пробовала их не пропустить, за что и получила четкое распоряжение от Барта "больше так не делать".

Не делать так не делать, черт с тобой.

Робкое поскребывание повторилось. Заинтригованная, я поднялась, прокралась до двери и даже приложилась к ней ухом. Тихо. Воображение, подкрепленное последними бессонными ночами, тут же нарисовало картину: Владемар, верхом на одном из своих оборотней, явился по мою душеньку. Снова поскреблись. Стал бы вампир так себя вести? Он показался мне персоной, предпочитающей вышибать двери "с ноги". Совсем как Барт. Но вдруг это ловушка? Не доверяй никому — таков был мой девиз с некоторых пор.

Из оружия у меня был только степлер. Я подбежала к столу, схватила тяжелый металлический прибор, вернулась к двери, вдохнула и...

Забегая вперед, надо отметить, что, конечно, думать о Владемаре было глупо. Ну как он мог прийти, да еще верхом на оборотне, когда по ту сторону двери находится кабинет, где сидят два оператора и вечно ошиваются четыре курьера? Заказов-то у нас — кот наплакал. Мальчики-студенты такую работу потому и берут охотно, что полдня сидишь без дела, можно и конспекты почитать, и поспать, и с сотрудницами-операторами поболтать. Комнатка два на четыре, толпа народа в ней... ну вы представляете, какой крик бы там стоял, заявись Владемар во всей красе. А ведь нет, было тихо.

В общем, вдохнула я, замахнулась степлером, толкнула дверь. Кто-то жалобно ойкнул. Потирая переносицу, на пороге показался старичок. Старомодное, но чистое и опрятное пальто в темно-зеленую клетку, добрые глаза, сеть морщинок на лице, седые бакенбарды. Божий одуванчик, да и только. Оглядев меня со степлером (прямо "Родина-мать зовет", хоть сейчас картину пиши), он снял шляпу и приложил к груди. Я опустила руку и покраснела. Догадался ли визитер, что это его я хотела огреть по седовласой голове?

— Простите, уважаемая, господин Иванов у себя?

По разговору — интеллигент. Из старых, "породистых" семей, которые превыше всего ставят родословную и воспитание. Горделивая осанка, несмотря на возраст. Приятные манеры. Мне стало не просто стыдно, а очень-очень стыдно за то, что могло бы произойти, если бы я все-таки его треснула.

— Да, — пробормотала я и спрятала степлер за спину. — У себя. Проходите.

Старичок вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь. К тому времени я успела вернуться к столу и положить свое "оружие" поверх документов. Визитер потоптался на месте, подошел ко мне и громко прошептал:

— Скажите, милейшая, э-э-э... не знаю вашего имени...

— Мария.

— Машенька, значит, — его выцветшие глаза засветились умилением, — а по батюшке как величать?

— Николаевна.

— Машенька Николавна, значит, — закивал старичок, — красивое имя. Сильное. Знавал я одну Машеньку в молодые годы. О, тогда было совсем другое время, не то, что сейчас. Полгода за ней ухаживал — руки не подала! Все на расстоянии держала. Время было послевоенное. Вокруг — герои, в орденах, с ранениями, а кто я? Простой студентишка...

Он на миг застыл, чуть склонив голову на бок и предаваясь воспоминаниям. У него было трогательное выражение лица. Волна сентиментальности накрыла бы и меня, приди этот гость в нашу конторку двумя днями ранее. Когда я еще верила людям и думала, что они такие, какими кажутся на первый взгляд. Теперь же меня мучили лишь два вопроса: кто это, черт возьми, такой и какого черта ему надо от Барта?

Я поймала себя на мысли, что стала подозрительной и нервной. И, скажите мне, кто в этом виноват?

Внезапная догадка заставила меня похолодеть.

— Вы — Магистр? — понизив голос, спросила я.

А что? Если люди, как показала практика, бывают "с двойным дном", то почему загадочный Магистр, которого так боится Барт, не может быть этим милым стариканом? Вот сейчас впущу его в кабинет, а потом снова хлопот не оберешься. Новое задание, новые жертвы. Нет, если это он, я сразу же отсюда убегу. И плевать, кто что обо мне подумает.

— Что? — удивился старичок. — Нет, я профессор. Баранов Виталий Витальевич, к вашим услугам.

Он церемонно откланялся, но включать режим "все в порядке, можно расслабиться" я не торопилась.

— А что вам нужно от моего начальника?

— Ах, — спохватился старичок, — так вот я же и хотел спросить, Машенька Николавна. Правда, что господин Иванов такой, как о нем говорят?

— А как о нем говорят? — с подозрением поинтересовалась я.

От напряжения меня даже начало потряхивать в легком ознобе. Старичок посмотрел на меня круглыми глазами.

— Ну как же, уважаемая. Меня сюда по рекомендации отправили. Дело-то серьезное. Говорят, только ваш милейший господин Иванов и может помочь. Говорят, что он — редчайший представитель своей профессии. Что справлялся даже с самыми сложными случаями, когда остальные медиумы, гадалки не брались. Да и что эти медиумы и гадалки — тьфу! Не верю я в них. А в господина Иванова — верю. Сам Борис Юрьевич Ветлужанский, зам мэра по вопросам культуры, попросту сотрясать воздух не станет. — Старичок вдруг осекся и скомкал в руках шляпу. — Или вранье все это? Или обманули люди? Вы уж мне как есть ответьте. Дело-то серьезное.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы переварить известие о том, что "моего милейшего господина Иванова" рекомендуют представители администрации. А что, если Ветлужанский — Магистр? Ведь всем известно, что к власти обычно приходят нечистые на руку люди, замешанные в темных делишках. Я мысленно поставила себе галочку напротив этого имени и занесла в папку "подозрительные субъекты", как обычно делала с сортировкой документов в компьютере.

Профессор Баранов ждал ответа с мольбой в глазах. Ну и как мне ему признаться, что я понятия не имею, правду ли говорят о Барте, и вообще, впервые слышу, что он — "редчайший представитель". Проведя ночь возле его храпящего тела, когда в дверь вот-вот мог постучаться кровожадный вампир, поутру я считала, что Барт — редчайший... впрочем, я смогла взять себя в руки.

— Думаю, вам стоит убедиться в этом самому, — выдавила я улыбку. — Позвольте минутку, я скажу, что вы пришли.

— Конечно-конечно, — снова раскланялся старичок.

Он присел на стул, держа спину абсолютно ровно, положил шляпу на колени и, судя по лицу, приготовился ждать сколько потребуется. Я взяла со стола свое заявление и отправилась в кабинет к "редчайшему".

Ну вот. Мои догадки подтвердились.

"Мой милейший господин Иванов" в неизменном льняном костюме спал на своем широком кожаном диване. Он лежал на спине и из-за двухметрового роста не помещался в длину, и поэтому одна нога, которая ближе к спинке дивана, была согнута в колене, а другая — спущена на пол. Одну руку Барт закинул за голову, другую — свесил вниз. Рукав пиджака задрался, и солнечные блики играли на циферблате его "Картье". Прикрытая белой рубашкой грудь мерно поднималась и опадала. Он был просто воплощением мужественности и сексуальности. Редчайшим воплощением, я бы сказала.

Напомнив себе, что Барт — козел и наркоман, я пошла его будить.

Это оказалось не так-то просто. Похоже, он опять укололся. В ту ночь, когда я увидела, что мой начальник вводит себе непонятную жидкость, его невозможно было разбудить до утра. Вот и сейчас то же самое. Начав с легкого потряхивания за плечо, я перешла к более ощутимому тормошению. Результата — ноль. Ну не пощечины же ему давать, в самом-то деле! Хотя руки чесались.

Да уж, профессору Баранову придется прийти в другой раз. Скажу, что у шефа срочный звонок, и он будет занят до вечера. Чушь, конечно. Но вряд ли почтенный Виталий Витальевич будет сомневаться в моем честном слове. Не того воспитания человек. Почему сейчас люди не такие? Жить было бы гораздо проще.

Барт повернул голову ко мне и слегка засопел. Как и той ночью, я не смогла удержаться. Провела кончиком пальца по его чистому лбу, описала дуги бровей, прошлась по идеально ровной переносице, оцарапалась о едва пробивающуюся, но острую щетину. Редчайший. Ох, не то слово!

Когда я медленно обводила контур его нижней губы и все глубже тонула в неприличных мыслях, Барт открыл глаза.

С перепуга я чуть не рухнула с каблуков. Отдернула руку и резко выпрямилась. Провалиться мне на этом самом месте!

— Мария Николаевна? — его зрачки расширились, потом сузились.

Откашлявшись, мой начальник сел и одернул пиджак. Похоже, Барт был смущен не меньше моего. Хотя, ему-то чего смущаться? Это не он трогал мои губы в тот момент, когда я проснулась. Мама дорогая! Это ж надо так опростоволоситься!

— К вам посетитель, — буркнула я и сунула ему свое заявление. — И еще вот. Подпишите.

Барт принял лист бумаги, пробежался по нему взглядом. Когда он поднял голову, в незабудковых глазах сверкали золотистые насмешливые искры.

— Женевская конвенция по правам человека? Вы серьезно?!

— Серьезнее некуда, — сложила я руки на груди. — Я увольняюсь. И отрабатывать две недели не буду.

Барт встал во весь свой рост, неторопливо подошел к столу, положил заявление, взял с подставки "Паркер". Уперевшись левой рукой в столешницу, наклонился над листом бумаги. И вдруг повернул голову.

— А что за посетитель?

— По этой вашей части посетитель, — проворчала я, неотрывно следя, как острие "Паркера" зависло в воздухе в нескольких сантиметрах от места, где должна стоять подпись.

— По какой этой моей части?

"Паркер" качнулся и взмыл чуть выше над бумагой. Я скрипнула зубами.

— По этой вашей части. Джедайской. С подсовыванием фонариков и световых бомб "Звездочка".

Барт отложил ручку и выпрямился. На его губах играла улыбка.

— Мария Николаевна, я не могу вас уволить. Вы слишком много знаете.

— И кто в этом виноват? — огрызнулась я. Уж очень мне его последние слова не понравились.

— Я виноват. Просто не успел загладить вину.

Барт обошел стол, открыл верхний ящик и выложил оттуда одну за другой две пачки денег, запечатанных банковской лентой. Не удержав любопытства, я вытянула шею. На верхней банкноте стоял номинал "1000".

Божечки, да тут две мои годовые зарплаты!

— Как я и обещал, вознаграждение за ваш труд. Вы очень мне помогли и прекрасно справились.

Ага. Если перевести на русский, это значит, что меня чуть не съели три оборотня и один вампир.

— Не нужны мне ваши деньги, — ну вот, несу чушь, а все потому что гордость глаза застилает, — моих потраченных нервов никто не вернет.

Брови начальника поползли вверх, и весь он стал таким виноватым-виноватым, что мое самолюбие даже прекратило попискивать от вида его идеальной красоты и злорадно ухмыльнулось.

И в этот момент в дверь поскреблись. Я вздохнула. Ну вот вам и воспитание. Только что Барт был тепленьким, бери и коли: кто такой Магистр, зачем на самом деле я была нужна на том вечере, что он вводит себе в вену и что за редчайшая профессия? Ан нет! Баранов Виталий Витальевич, собственной персоной, устал ждать, видите ли.

Дверь приоткрылась, и показалась седая голова профессора. Он посмотрел на Барта с почти раболепным обожанием.

— Я глубочайшим образом извиняюсь... господин Иванов?

В глазах Барта промелькнула настороженность.

— Да, это он, — устало протянула я.

Ну вот, и заявление мне не подписали, и ответов на вопросы не дали.

— А-а-а, Машенька Николавна, — старичок обратил внимание и на меня, — я бы ни в коем разе не позволил себе врываться. Да только... нервишки пошаливают. Ох, возраст, — он вошел и тяжело оперся на дверную ручку. — Сердце покалывает. Не мог я больше ждать.

Мне стало жаль беднягу. Я подошла, подхватила его под руку и помогла пройти до дивана, где только что потревожила сон "редчайшего". Сам Барт оперся бедром на край стола и сложил руки на груди, следя за нашим передвижением.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, когда мы с Виталием Витальевичем уселись.

— Это профессор Баранов, — пояснила я и хотела встать, но старичок меня удержал.

— Машенька Николавна, не уходите. Когда вы рядом, я не в таком треволнении. Дело-то серьезное.

Я вопросительно взглянула на Барта. Он коротко кивнул, мол, оставайся. Меньше всего мне хотелось снова вмешиваться в его темные делишки, но профессор выглядел так, словно его и впрямь сейчас хватит удар от нахождения перед такой крупной птицей, как "милейший господин Иванов". Пришлось остаться. Тем более, Виталий Витальевич мертвой хваткой вцепился мне в руку — не оторвать.

Старичок вынул из кармана пальто белоснежный платок с кружевными краями, на вид очень женский и пахнущий каким-то одеколоном, утер лоб и только потом приступил к рассказу.

— Знаете ли вы бывшую дачу графа Суровикина?

— Дом с часами? — удивилась я.

Дореволюционное двухэтажное здание, считавшееся памятником архитектуры, но так и не получившее это звание, располагалось в старой части Новоприморска, неподалеку от кладбища. Во время войны многие из соседних зданий, где тоже в свое время жили графья и купцы, разбомбили и сравняли с землей. Сейчас на их месте стояли саманные "халупки" послевоенного жилого фонда, в которых обитали, в основном, старики или пьяницы. Дача же графа Суровикина, или дом с часами, как называли ее местные жители за небольшую башенку с циферблатом, выстояла несмотря ни на что. Я не часто бывала в том районе, но, каждый раз проезжая, машинально отмечала, какое время показывают стрелки на башенке здания, утопающего в зелени старого сада. Часы всегда шли точно.

Барт, по-видимому, понял, о каком доме речь, потому что совсем не удивился.

— Да, дом с часами, — закивал старичок. — Там живем мы с внучкой. Жили... до недавнего времени.

— И что же случилось? — спросил начальник, впервые проявив заинтересованность.

— Вы поймите, — с горячностью продолжил профессор, — дом мне пожаловали от администрации. Давно еще, в девяностых. Помню, у Бориса Юрьевича Ветлужанского тогда жена в квартирно-правовой службе начальником была. И сказал он мне: "Виталик, сейчас все разворовывают. Давай хоть мы защитим культурное наследие". И мне выписали дачу Суровикина.

Барт сделал нетерпеливый жест, мол, опустим лирику, ближе к делу, но старичок обиженно поджал губы.

— Нет, вы дослушайте, милейший господин Иванов. Дело-то серьезное. Дом-то мне выписали. Администрация сама о нем заботилась. Где побелят, где подкрасят. Механизм часовой регулярно смазывать надо. Моя задача была только жить там, ремонта по своему нраву не делать, да не продавать исторический памятник никому. Олюшка тогда, в девяностых, только родилась...

— Это ваша внучка? — поинтересовался Барт.

— Да. Моя рыбонька. Моя красавица, — на старческом лице отразилось горе. — Ведь с рождения ее не нянчил. А теперь от сердца оторвать не могу. С родителями в новостройке жила. А я жил в том доме. Клавдия Матвеевна моя померла от инсульта. Век вековал. Сын мой в катастрофе-то с женой разбился в прошлом году, квартиру-то сестра жены и отсудила. Ведь не положено ей было! А отсудила. Взятки, всюду взятки...

Профессор снова вынул платок и промокнул уголки глаз. Я с сочувствием пожала ему руку. Бедный. Потерял сына, на старости лет вынужден один воспитывать внучку.

— В общем, приехала ко мне жить Олюшка моя горемычная. Глянул я на нее — ох, красавица! Волосы золотые до пояса, глаза большие умные, лицом что Петр мой, сын покойный. Студентка, отличница. Парни за ней толпой бегали, я волновался. А она, бывало, сядет, за руку меня возьмет, как Машенька Николавна сейчас держит, и говорит: "Деда, да рано мне еще женихаться".

Я покосилась на него с сомнением. Если такая красавица, то "женихаться" никогда не рано. А то, как в моем случае, может стать слишком поздно. Наверняка, внучка просто успокаивала деда. Вон, какой впечатлительный.

Барт откашлялся.

— Я не совсем понимаю суть вашего дела, профессор.

Баранов испуганно скомкал платок.

— Так заболела Олюшка моя! О том и речь! Как в дом ко мне переехала, так и заболела. Сначала плохо спать стала, метаться во сне, кричать. "Деда, деда, ко мне серые люди ходят". Думал, от переутомления у нее кошмары, сессию тогда сдавала. Или от телевизора. Там черт-те что нынче показывают.

Барт чуть подался вперед. Почти неуловимо, но я почувствовала, как что-то в нем изменилось. Как будто он уже начинал понимать, с чем пришел к нему старик.

— А потом и вовсе моей Олюшке плохо стало. Не ест, не пьет. Ногти отрастила, дерет себя ими. До крови. В спальне заперлась, меня не подпускает. "Деда, люди из зеркала ко мне ходят". Вот что давеча выкрикнула. И все. Подсказали мне, что тут нечисто дело. Специалист нужен. Особенный. Как вы.

— И когда это началось? — с напряжением в голосе спросил Барт. — Сразу как переехала?

— Нет, не сразу. Сначала хорошо было, полгода где-то душа в душу прожили. А потом и началось...

— И вы жили в этом доме столько лет и ничего сами не замечали? Ни постукивания, ни скрипов, ни кошмаров?

Профессор задумался.

— Постукивания всегда были. Особенно по ночам. Да поскрипывания. Но дом-то старый. Культурное наследие. Все ветхое, все держится на честном слове. А кошмаров не было. Да и бессонница с годами у меня началась. Когда не спится, я книжку читаю да чаек потягиваю. Сам в саду лимонную мяту выращиваю. Олюшка очень такой чай любит...

Старичок выговорился и замолчал. Барт поглаживал свой мужественный подбородок и о чем-то размышлял. Я ни черта не понимала, кроме одного — тут какая-то подстава. И все же профессора было жаль. Страшно даже предположить, что за "нечто" овладело его внучкой и так пугает ее. Но случись такое с кем-то из моих близких... это же ужас! Как помочь? Куда бежать? Может быть, Барт, действительно, последняя надежда? Он ведь в этом понимает. Не зря у него такое задумчивое выражение лица.

Мой начальник молчал и думал так долго, что Виталий Витальевич снова разволновался.

— Так вы знаете, что с моей Олюшкой, господин Иванов? Вы сможете мне помочь? Потому что Борис Юрьевич Ветлужанский сказал...

— Да, я знаю, что с вашей внучкой. Нет, помочь не смогу, — отрезал Барт.

Он отлепился от стола, обошел его и сел в кресло, всем видом показывая, что разговор стал внезапно ему неприятен.

— Как?! — вскричали в один голос мы с профессором.

Барт поморщился.

— Ваша внучка попала под власть некоей... субстанции. Которая нашла вход в наш мир через зеркала в вашем доме. На начальной стадии, то есть когда вам казалось, что еще ничего не происходит, а на самом деле уже происходило, я порекомендовал бы вам бежать оттуда. И вы могли бы ее спасти. Но судя по описанию того, что творится сейчас... слишком поздно.

— Зеркала?! И что же делать? — из выцветших глаз Виталия Витальевича покатились по морщинистым щекам крупные слезы. — А если их разбить... эти все зеркала.

Барт покачал головой.

— Это поможет ненадолго. Вы ведь не будете вечно держать Ольгу взаперти, в комнате без зеркал и любых отражающих поверхностей. А стоит ей выйти на улицу и увидеть свое отражение да хотя бы в окне проезжающего автомобиля, как все начнется снова. Субстанция уже в ней. Через зеркала она просто вытягивает из своего мира другие субстанции, чтобы совместно кормиться вашей внучкой.

— Но почему они.. эти субстанции... напали на нее? Я прожил там двадцать лет и меня не тронули!

— Потому что вы уже не молоды. С вас многого не возьмешь. Хотя над причинами вашей бессонницы тоже стоило бы поразмышлять. Как и над смертью вашей супруги, если это случилось в том же доме. А Ольга — молодая.

Слезы старика капали ему на руки. Я разрывалась между ужасом от услышанного и опасением, что Виталия Витальевича сейчас хватит сердечный приступ.

— Но как же... господин Иванов! Вас же... порекомендовали! Я же... не с улицы пришел! Моя пенсия невелика, но я еще подрабатываю, беру студентов, у меня есть сбережения. Я знаю, что ваши услуги стоят дорого. Но я готов заплатить сколько угодно! Назовите сумму! Назовите!

Я покосилась на две пачки денег, которые так и лежали на столе Барта, и вздохнула. Нельзя купить человека, который сам легко может купить других.

— Есть дела, за которые я берусь. И есть дела, за которые не возьмусь ни за какие деньги, — отрезал Барт.

Профессор Баранов сгорбился и опустил голову. Его плечи тряслись. Я осторожно погладила его по спине в знак утешения и с укоризной покосилась на начальника. Тот ответил мне сердитым взглядом, мол, даже не думай заступаться.

Ага. Не на ту напал.

— Вот если бы Магистр приказал, вы бы точно поехали, — в сердцах сказала я.

Незабудковые глаза полыхнули огнем. Барт выпрямился в кресле, приподнял лист бумаги, чтобы я узнала свое заявление, взял ручку и размашистым жестом поставил подпись. Потом оттолкнул от себя лист.

— Ваше мнение, Мария Николаевна, весьма ценно, но — увы! — уже бесполезно.

От удивления я открыла рот. Вот это пассаж! Стоило мне назвать загадочное имя, как Барт выходил из себя. На упоминание Магиста реагировал, как бык — на красную тряпку. Даже заявление мне подписал! Только вот теперь я была этому уже не рада. Совесть не позволяла оставить бедного Виталия Витальевича наедине с его горем. Когда Барту нужно было, чтобы я с риском для жизни пробежалась по ночному лесу, он, значит, о моем мнении волновался. А теперь, когда что-то от него нужно, уходит в кусты!

-Мне кажется, вы просто не знаете, что делать, — поддела его я.

— Я знаю, что делать, Мария Николаевна, — отчеканил он. — Субстанцию можно выманить и уничтожить. Но для этого нужно будет зайти на ее территорию. Зайти в зеркала. Я ходил в зеркала один раз в жизни. Со своим отцом. И я повторяю вам, что больше никогда этого делать не буду.

Вот оно как. Крупица новой информации в запутанном деле. У Барта есть отец. Который, похоже, разделяет его паранормальные умения. И что значит — зайти в зеркала?

— Я думала, вы — специалист только по оборотням и вампирам.

Он обжег меня взглядом.

— Я — универсальный солдат.

От этого взгляда мне стало жарко и невмоготу. Ну нельзя так смотреть на бедных одиноких женщин, если ты "редчайший" и "универсальный". Краска начала подступать к щекам. Из "треволнения" меня вывел несчастный профессор.

— Так вы все-таки можете Олюшку спасти? — в глазах старика засветилась надежда. Я не могла на это смотреть и отвернулась. — Сделайте это! Всеми святыми, Христом Богом и чем угодно прошу! Я ваш вечный должник сделаюсь. Прикажите, подключу все связи, сделаю, что смогу. Квартиру? Через жену Бориса Юрьевича справим. Денег? Добуду. Должность какую? Так могу и до мэра достучаться, чтобы подыскали вам местечко...

Барт только покачал головой. Черты его лица смягчились. Видимо, ему тоже стало невмоготу смотреть, как унижается старик ради своей внучки.

— Вы не понимаете, профессор. Я не набиваю себе цену. Вы просите меня о самоубийстве. В зеркала невозможно ходить одному. Там слишком легко... остаться. А мой отец умер. Даже если я пойду туда один, то вашу внучку спасти не смогу. Потому что не вернусь.

Я взглянула на начальника по-новому. Отец умер? Когда? При каких обстоятельствах? Как давно? Я жаждала узнать хоть немного больше, но не была уверена, что Барт начнет со мной откровенничать. Точнее, была уверена, что не начнет. В лучшем случае, отделается ложью, как в ситуации с Владемаром.

— Примите соболезнования по поводу батюшки, — огорчился Виталий Витальевич. — Но неужели никто не может его заменить? Для этого нужен особенный человек?

— Необязательно... достаточно того, с кем я смогу войти в контакт...

Незабудковый взгляд вдруг переместился на меня.

— Нет, — сказала я и отчаянно затрясла головой. — Даже не думайте. Даже не просите! Я вам не помощник. Особенно в таких делах.

Профессор Баранов повернулся ко мне всем телом и крепко сжал мою руку.

— Мария Николавна! Миленькая! Драгоценная вы моя женщина! Квартиру! Денег! Должность какую!

По его лицу снова потекли слезы. У меня внутри все оборвалось. Барт! Мерзавец! Снова подставил! Сидит в своем кресле, с интересом взирает на то, с каким пылом старик накинулся на меня, и доволен собой! Ух, редчайший, чтоб тебя...

Я прикрыла глаза, набрала в грудь воздуха и заставила себя успокоиться. Профессор не виноват в наших с Бартом разборках. А помочь ему, судя по всему, больше никто не сможет.

— Хорошо, Виталий Витальевич. Только ради вас и Ольги. Но Бартоломей Иванович в ответ окажет мне одну услугу.

Старик обернулся на Барта, готовый вот-вот кинуться к нему. Тот приподнял одну бровь, ожидая объяснений.

— Вы ответите на мои вопросы, — процедила я.

— Если это не будет касаться одной известной вам личности, я готов, — пожал плечами он.

Я поняла, что он имеет в виду Магистра. Ну что ж, помимо этого у меня все равно найдется, о чем спросить.

Барт не сказал, как мне одеться, отправляясь с ним в очередную поездку. Он вообще почти ничего не сказал. Когда профессор Баранов, рассыпаясь в благодарностях, покинул кабинет, мой начальник молча указал мне на заявление и деньги. Несмотря на то, что Барт согласился помочь старику, настроение у него заметно испортилось. Уж очень ему, видимо, в эти зеркала не хотелось.

Ничего, мне тоже по лесу бегать не хотелось. И с вампиром в лифте обниматься как-то желанием не горела.

Я подошла, забрала заявление, демонстративно проигнорировала деньги и гордой походкой удалилась. Только усевшись за свой стол, поняла, в какую передрягу снова попала. Мама дорогая! И на этот раз винить было некого. Могла ведь отказать профессору, и дело с концом. Но пожалела бедолагу...

В поездку я собиралась, призвав на помощь всю силу воли. Аллочку не звала, по квартире не бегала. Еще чего. Уже плавали, уже все знаем. Никакого кружевного белья. Никаких духов. Натянула те же самые джинсы — раз. Надела удобный мягкий свитер с воротником "под горло" — два. Затянула волосы в хвост — три. Посмотрела на себя в зеркало. Как обычно, ничего особенного. Готово.

Монстры порвали мою куртку, поэтому пришлось нацепить манто, уже лет пять как вышедшее из моды даже по моим меркам и висевшее в шкафу "чтобы было в чем мусор вынести". Днем я бегала на работу в легкой короткой курточке, но вечером умерла бы от холода в ней. Все-таки, октябрь.

Барт тоже меня ничем не удивил. Грязный "УАЗик" я узнала издалека даже в сумерках. Свои джинсы он, по-моему, не стирал еще до вечера нашей первой поездки. Вместо серой ветровки на моем начальнике в этот раз была черная "кожанка" с застежками-"молниями" на рукавах. Сексуально, небрежно. Как обычно.

До дома с часами по вечерним пробкам было около двадцати минут езды, и я решила, что поездка — лучшее время, чтобы приступить к допросу. Барт отвлекается на дорогу, может и лишнего нечаянно сболтнуть.

— Почему вы отправляетесь на задания на этой страшной развалюхе? — перешла я в атаку, как только мы выехали со двора. — В офис же вы на ней не приезжаете.

Мой начальник усмехнулся.

— Потому что для соответствующего занятия нужна соответствующая экипировка. Мне нужна машина, которая выдержит любую передрягу. И она у меня есть.

— О, это я поняла. Днем вы — босс, а ночью — Ловец, да?

Белозубая улыбка стала шире.

— Необязательно. Я всегда Ловец. Но в свободное время — еще и босс.

Я нахмурилась, пытаясь понять его хитрую логику.

— А вы как-то изменились, Мария Николаевна, — сделал вдруг ответный выпад Барт. — Смелее стали, что ли.

Интересно, а кто бы не стал смелее на моем месте?

Я притворилась, что отвечать необязательно, и перешла к следующему вопросу в заранее заготовленном списке.

— Почему вы согласились помочь Виталию Витальевичу? Ведь сначала категорически отказались.

Улыбка Барта слегка потускнела. Пока мы втискивались на перекрестке четвертым рядом в обход всех дорожных правил, мой начальник и вовсе стал серьезным.

— Профессору хотели помочь вы, а не я. Но так как я вроде как вам должен за помощь, оказанную в особняке Владемара... не люблю накапливать долги, в общем.

— Но вы же сказали, что это самоубийство! Что в зеркалах можно остаться и не вернуться. Вы сейчас пытаетесь меня убедить, что готовы рискнуть жизнью, просто чтобы отдать мне долг?

— Ну, вы же рисковали жизнью.

Я фыркнула. Наконец-то, "милейший господин Иванов" это понял!

— Не рисковала бы, да вы меня заставили.

— Ну, будем считать, что теперь вы заставили меня, — с невозмутимым видом пожал он плечами.

— Хорошо. Тогда перейдем к тому самому Владемару, раз уж речь зашла. Как давно вы знакомы? Только умоляю, не пытайтесь меня обмануть.

Незабудковые глаза прищурились, и в них заплясали уже знакомые мне черти.

— А, так мы уже на стадии выполнения вашего условия? Это те самые вопросы?

— Это те самые вопросы, — проворчала я, раздраженная тем, что Барт раскусил мою хитрость.

— Ну... вы, конечно, поняли, что мы с Владемаром встретились не впервые.

— Конечно, поняла, — съязвила я. — Но как давно вы знаете друг друга? В армии вместе служили? Сталкивались по работе?

Упоминание об армии развеселило Барта. Да так, что он хохотнул.

— В армии я не служил, Мария Николаевна. У меня был медотвод.

Я окинула его взглядом с головы до ног. У таких двухметровых широкоплечих мужчин бывают медотводы от армии?!

— А Владемар был моим другом. Лучшим.

И тут меня прорвало.

— Бартоломей Иваныч, и как вам не стыдно было обманывать меня! Зачем вы наврали, что хотите вывести этого вашего друга на чистую воду? Ведь было понятно, что вы с ним в заговоре. Я вот только не могу понять, в каком. И зачем вам надо было привлекать меня? Скажите хоть сейчас правду! В вашу версию про Скачки я уже не верю.

Как быстро застилает небо грозовая туча перед непогодой, так быстро поменялось выражение лица моего начальника. Брови сошлись на переносице, а глаза засверкали. Чего это он? Я же не упоминала волшебное слово — Магистр!

— Я сказал, что Владемар был моим другом. Теперь мы — враги. И теперь — враги еще большие, потому что вчера его все-таки упекли за незаконный бизнес.

Известие о том, что вампира "упекли", принесло несказанное облегчение.

— Как вы могли дружить с ним?! Вы тоже...

— Нет, — отрезал Барт. — Я не вампир. И во времена моей дружбы с Владемаром он тоже им не был. Я уже триста раз пожалел, что привлек к делу вас, — он закусил нижнюю губу и сжал пальцы на руле, — но меня вынудили обстоятельства. Будь моя воля, я вообще бы не участвовал в этом деле...

— Поэтому вы так орали на "костюмчатых"! — догадалась я. — И хотели их вышвырнуть.

— На кого?! — напряжение в лице начальника слегка схлынуло, как только до него дошло. — Это вы их так обозвали? "Костюмчатые"?!

Я покраснела и отвернулась. Да уж. Ведь за язык никто не тянул! Хотела, чтобы Барт проболтался, а вместо этого ляпнула сама.

— На ваших визитеров, — проворчала я, — простите за оговорку. Они ходят и носят вам приказы от Магистра. Да?

— Мария Николаевна... — в голосе Барта зазвучала угроза.

— Что? Я же не спрашиваю о нем самом, как договорились. Спрашиваю только о вас. И я не дура. Тут и ежу понятно, что вам принесли задание, которое вы не хотели брать, но упоминание этого, на букву М, заставило вас сдаться. А меня вы взяли с собой в надежде, что я умру там. Потому что лишний свидетель никому не нужен. А вы трясетесь от одного упоминания имени человека на букву М!

— Я взял вас, потому что мне нужна была приманка. Я знаю Владемара как свои пять пальцев. Его вкусы, его повадки, его привычки. Мы дружили много лет! Они знали, кого послать, потому что лучше меня его никто не успел изучить, — с жаром заговорил Барт, — и это было не совсем честно, о чем я и сказал. Но как вы правильно подметили, мне пришлось согласиться. Даже не думайте заикаться о причинах. Это не ваше дело.

— Значит, есть какая-то организация. И вы — один из ее сотрудников. Что это? Департамент по борьбе с вампирами? Бюро паранормальных дел? Люди в черном? Вы боретесь за добро во всем мире? Какая у вас миссия?

— Никакой организации нет. Есть неугодные люди. Которых я устраняю. По приказу. Иногда сам. Иногда совместно с другими такими же вольнонаемными, как я. Как в случае с Владемаром, где была разработана целая операция. В свободное время беру частные заказы, как вы, наверно, тоже успели понять.

— Ах да, редчайшая профессия. Расскажите о ней.

Барт вздохнул, припарковался у обочины и заглушил мотор. Посмотрев в окно, я увидела бывшую дачу графа Суровикина. Стемнело, но света от уличных фонарей вполне хватало, чтобы увидеть за высоким деревянным забором окна верхнего этажа и выложенную шифером крышу. Летом дом утопал в зелени сада, теперь же, в преддверии зимы, его бледные, как лицо мертвеца, стены с черными глазами-окнами стали видны с улицы. За полуголыми ветвями деревьев я узнала башенку. Часы с ночной подсветкой на циферблате показывали восемь вечера.

Жуткое местечко. Да еще и кладбище рядом.

Я повернулась к Барту в ожидании ответа. Его взгляд, устремленный на меня, был задумчивым.

— Такие, как я, всегда существовали. У нас целая династия Ловцов. Пока есть нечисть, с которой нужно бороться людям, будут и Ловцы.

Ненавижу, когда Барт начинает ходить вокруг да около!

— Ваш отец тоже был таким?

— Да, и дед. И прадед. Но они были не совсем... такими. С каждым поколением мы обретаем все новые умения. Совершенствуемся. Эволюция. Природа.

Белая горячка. Клиника.

— Почему же вы бросили меня на растерзание тому вампиру? Если вы из династии благородных Ловцов.

Барт покосился на меня и усмехнулся.

— Про "благородных" я не сказал ни слова, кстати. Мне, конечно, очень жаль, что пришлось вас оставить один на один с Владемаром. Пусть вас утешает то, что я старался предусмотреть все неприятности.

— Ага. Спирт. Это я помню. Но мне было бы гораздо приятнее, если бы вы все-таки обернулись в тот момент, когда он меня схватил, и надавали ему по шее, а не убегали в комнату.

— Мне пришлось уйти, Мария Николаевна. Время поджимало.

— "Ширнуться" хотелось.

— Именно так, — Барт выпрямил спину и открыл дверь. — Владемар — очень опасный и подозрительный тип. Я не мог действовать напрямую, чтобы не спугнуть его. Срыв операции бы мне не простили. Поэтому пришлось стоять и слушать его угрозы. И пришлось привлечь вас. За те полчаса, которые у меня были на сборы, я бы не нашел никого лучше. Я дал вам спирт, потому что знал, что Владемар не смирится с поражением и нападет, когда будет возможность. К сожалению, он тоже знает мои слабые стороны. На них я и сыграл в тот вечер. Он видел, что мне плохо, и расслабился. Иначе, он бы не зажал вас в лифте один на один, а сделал это с толпой подручных. Тогда бы вы точно не убежали. А теперь пойдемте, нас ждут великие дела.

Он схватил с заднего сиденья невзрачную спортивную сумку и легко спрыгнул на землю.

— Подождите-ка, ќ— возмутилась я, тоже выбравшись наружу, — то есть вы были уверены, что у меня получится сбежать? Как и в туннелях с оборотнями? На этом строилась ваша стратегия? Просто держали пальцы крестиком наудачу?!

— Я верил в лучшее, — Барт закрыл автомобиль, закинул сумку на плечо и уверенно пошагал к забору.

Я бросилась следом.

— Это еще не все вопросы. Почему вам было плохо? Что за дрянь вы себе колете?

Барт толкнул деревянную калитку и замер, придерживая ее одной рукой и пропуская меня вперед.

— Позвольте, на этот вопрос я отвечу чуть позже. Да вы и сами все увидите.

Пришлось на ватных ногах протиснуться в неширокий проем калитки в опасной близости от его груди. На меня повеяло легким отголоском "Армани" и кожаной куртки. Если бы меня спросили, как пахнет соблазн, я бы, не задумываясь, назвала именно эти составляющие.

Барт, впрочем, моего "треволнения" не разделял. Его больше занимало место, куда мы приехали. Он зашел во двор следом за мной, закрыл калитку на щеколду и остановился, чтобы оглядеться. Посмотреть было на что. Под ногами — неровно уложенные булыжники. Скорее всего, кладку делали еще во времена постройки самой дачи. На ум сразу приходили мостовые дореволюционных городов. Современные модницы на каблуках бы по таким ходить не смогли. Хорошо, что я предусмотрительно надела кроссовки.

Справа у забора, на расчищенном от деревьев пятачке, красовалась каменная беседка. В темноте не удавалось разглядеть, что внутри, но трещины, ползущие по крыше-куполу и круглым гладким колоннам, поддерживающим ее, говорили о том, что беседка построена давно. Мне представилось, что летом по ее стенам наверняка вьется плющ, обеспечивая естественное укрытие от палящего солнца и прохладу. Здесь хорошо пить вечером чай, благоразумно намазавшись каким-нибудь средством от комаров.

Слева у забора я увидела выложенные разноцветными морскими "голышами" грядки. Видимо, здесь профессор выращивал свою лимонную мяту, с которой так любил пить чай. А что? Место хорошее, солнца много. Мята наверняка вытягивается и дурманит ароматом толстых мохнатых шмелей и юрких пчел. На данный момент грядки стояли пустыми.

По обеим сторонам широкой дорожки, ведущей к дому, росли фруктовые деревья. Они тянули ветви к зданию, словно стремились обнять его. Крыльцо с небольшим каменным портиком освещала круглая плоская лампа. Несмотря на прохладную погоду, вокруг нее вились ночные мотыльки. В дверях нас уже поджидал Виталий Витальевич.

— У нас еще есть возможность отказаться, — в полголоса заметил Барт, пока мы шли по дорожке к дому.

Я посмотрела на профессора Баранова. Его глаза показались мне заплаканными и красными, а руки — тряслись. Представляю, какой вечностью длились для него часы до нашего приезда. Подойти и сказать, что мы передумали — значит собственноручно закопать его в могилу.

— Вам страшно? — так же вполголоса ответила я.

Он чуть повернул голову.

— Нет. Но я-то знаю, на что иду. А вы?

— А мне после ваших оборотней уже ничего не страшно, — передернула плечом я и ускорила шаг.

Нет, конечно, мне не страшно. Особенно после этого спокойного "я-то знаю, на что иду". А я вот не знаю! Но иду. С "редчайшим", который уже зарекомендовал себя по статье "оставление в опасности" два раза. Божечки, хоть бы меня сегодня никто не съел, а?

Где-то за спиной раздался тихий смешок Барта.

Профессор едва ли не расцеловал нас. Уцепившись в мою руку (видимо, эта привычка осталась у него от внучки), повел в дом. Внутри пахло стариной. Есть такой непередаваемый запах, я называю его "пыль времен". Его не назвать приятным. Но это не затхлость и не сырость. Это не духота и не застоявшийся воздух. Запах старого дома можно сравнить с запахом старого человека. Его не спутаешь ни с чем другим и узнаешь сразу, стоит вдохнуть.

Обстановка тоже была несовременной. Вязаные пестрые половички под ногами. Наверняка работа той самой Клавдии Матвеевны, жены профессора, чей портрет в массивной деревянной рамке под стеклом, красовался в холле. Большие старомодные буфеты, книжные шкафы, низко подвешенная лампа в зеленом абажуре над круглым столом в гостиной. Телевизор "Заря". На стенах — цветастые обои. Потолки побелены, но видно, что побелка трескается и время от времени осыпается.

Профессор оставил нас в гостиной ненадолго. Вскоре появился с пузатым начищенным до блеска самоваром, из которого валил дымок. Меня окутал запах лимонной мяты. Я шумно и с удовольствием втянула носом воздух.

— Чаю?

Не дожидаясь ответа, Виталий Витальевич быстро выставил на застеленный клетчатой клеенкой стол три фарфоровые чашки. Плеснул в каждую душистого заваренного чая и разбавил кипяточком из самовара. Я присела на трехногий табурет. Барт поставил на свой табурет сумку и открыл ее.

— Вы понимаете, что сегодня может произойти все, что угодно, профессор?

Куртка на плечах Барта слегка поскрипывала, пока он резкими решительными движениями перебирал содержимое сумки. Я отхлебнула из чашки и зажмурилась от удовольствия. Не обманул старичок, чай — вкуснейший.

— Д-да, — Виталий Витальевич опустился на табурет рядом со мной. — Олюшка в своей комнате наверху. Она тоже ждет нас. Только заперлась и чем-то дверь подперла.

Барт положил на край стола моток грубой серой веревки.

— Это нестрашно. Вы выпили каких-нибудь капель от сердца?

Старик растерянно посмотрел на "редчайшего", потом на меня.

— Еще нет. А надо?

— Не помешает, — усмехнулся Барт. — И пообещайте, что останетесь в той комнате, где я вам скажу оставаться. Что бы вы ни услышали, никакой беготни по коридорам. И не дай Бог вам попасться мне под ноги. Будет не до вас.

Лицо профессора так перекосилось, что мне снова показалось — это сердечный приступ.

— Это ради Ольги, — попыталась я его успокоить и взяла за руку. Это уже был проверенный способ, — выпейте капель.

Виталий Витальевич суетливо поспешил за сердечными каплями. Барт выложил на стол молоток. Затем вынул знакомую мне фляжку.

— Выпьете, Мария Николаевна?

— А что, здесь появится Владемар?! — едва не взвизгнула я.

— Насколько я знаю, нет. Но я подумал, может вам захочется... не от вампиров, так от нервов.

Я покосилась на флягу. Превращаясь в Ловца, Барт вселял в меня смутную тревогу. Когда он с каменным лицом говорил какие-то загадочные фразы, сразу становилось не по себе. Вот и сейчас интуиция настойчиво советовала воспользоваться предложением.

— Ладно, давайте, — я выхватила флягу, глотнула, содрогнулась от отвращения. Полегчало.

Вот так и спиться недолго с этим "редчайшим".

Барт пить не стал, просто закрыл крышку и убрал емкость в сумку. Вернулся профессор Баранов и с ужасом уставился на молоток. От старика пахло валерьянкой.

— И с чего мы начнем? — поинтересовалась я.

Барт застегнул сумку и взял моток веревки.

— Для начала осмотрим пациента. Где здесь можно оставить верхнюю одежду?

Старичок провел нас к вешалке под лестницей. Повесив на крючок куртку, Барт строго-настрого приказал ему не идти за нами. Я пристроила свое манто, и мы начали по скрипучим ступеням подниматься наверх. Баранов стоял у подножия лестницы и провожал нас взглядом.

На втором этаже было темно и тихо. Только полоска света пробивалась из-под двери в конце коридора. На стене я заметила простое овальное зеркало в раме и слегка вздрогнула, увидев в нем свое отражение.

— Не бойтесь, Мария Николаевна, — тут же отреагировал Барт, — я скажу, когда надо будет начинать бояться.

Он подошел к двери, из-под которой виднелся свет, и подергал ручку. Закрыто. Барт приналег крепким плечом.

— Уходите! — раздался истеричный девичий голос. — Все, что вам сказали — неправда. Уходите!

— Я просто хочу в этом убедиться! — крикнул в ответ Барт. — Откройте дверь!

— Уходите, а то я за себя не отвечаю!

Как я уже успела понять, мой начальник никогда не был сторонником долгих бесед. Вот и сейчас он просто сделал шаг назад и ударил ногой в хлипкую дверь.

Я же говорила, Барт обожает открывать двери "с ноги".

Створка слетела, но с той стороны кто-то или что-то удерживало ее. Мой начальник крякнул, навалился всем телом и...

... провалился в комнату. Я прижалась к стенке, готовая в случае необходимости сразу же перейти к выполнению плана "Б". То есть с визгом убежать на улицу.

Худое невзрачное существо, одетое в белую занавеску, прыгнуло на Барта откуда-то сбоку. О, это был нечеловеческий вопль. Последний из могикан умер бы от зависти. "Милейший господин Иванов" как раз начал вставать на ноги. Его силуэт четко выделялся на фоне дверного проема. Я увидела, как идеальные бедра моего начальника обхватили две женские ноги, а две руки — вцепились в его широкие плечи. Позабыв про страх, чуть не зашипела от возмущения. Это что за "обнимашки" при исполнении?!

Барт, пошатываясь под напором девицы, выпрямился — и вдруг легко, как пушинку, оторвал от себя бешеную внучку и отшвырнул куда-то вглубь комнаты. Грохот уже не смог заставить меня остаться в стороне. Ничего себе он девиц швыряет! А в офисе-то вежливый такой, всех по имени-отчеству, ко всем с улыбочкой. Слова грубого не скажет. Ну дела...

Когда я подбежала и встала возле Барта, то увидела, что девица лежит ничком на кровати. Если законы физики меня не обманывали, то в полете она явно грохнулась о стену спиной. Хорошо, что из мебели тут были письменный стол, зеркало на стене да та самая кровать. Ничего по пути Ольга не задела.

— Олюшка! — раздалось с первого этажа. — Ты в порядке?

Барт скрипнул зубами и сказал одно неприличное слово. Я слышала его и прежде, ничего нового. Просто лишний раз убедилась, что "Бартоломей Иваныч" и "Ловец" пользуются в жизни разным лексиконом.

— Вы что, убили бедную девушку?! — возмутилась я, разглядывая неподвижное тело.

Барт нагнулся, поднял веревку, которую выронил, и размотал ее.

— Надеюсь, что нет. И не смотрите на меня так, Мария Николаевна. Вам никогда не пытались откусить ухо?

Тут я заметила, что бартоломеевское ухо, к слову сказать, не менее идеальной формы, чем бартоломеевский мизинец или спина, покраснело до нежно-сливового цвета. Ах ты ж, бешеная внучка!

— Олюшка! — в далеком голосе старика зазвучали истеричные нотки. — Ответь!

— Вы не могли бы успокоить профессора? — процедил Барт. — У вас это как-то лучше получается.

— Виталий Витальевич! — крикнула я в дверной проем. — Все в порядке! У нас упал... — я поискала глазами и увидела обломки мебели на полу, — ... стул. Но сейчас Ольга как раз рассказывает полезную информацию!

Губы Барта искривила недобрая ухмылка. Он подошел к кровати и перевернул девушку на спину. Что-то зарокотало. Я завертела головой и не сразу догадалась, что это рычит Ольга. Мой начальник, недолго думая, запрыгнул на кровать и оседлал ее. Мышцы на его ногах и руках напряглись, проступив под одеждой, пока Барт удерживал девицу, которая волнообразно извивалась и брыкалась под ним. Мама дорогая! Он что тут, решил показать мне с бешеной внучкой всю Камасутру?!

Я подбежала ближе и смогла, наконец-то, хорошенько рассмотреть эту припадочную. То, что поначалу посчитала занавеской, оказалось кружевной ночной сорочкой. Вещица выглядела бы мило (учитывая, что Ольга была из тех стройных девушек, на которых любая одежда хорошо сидит), если бы не покрывавшая ее грязь. Становилось понятно, что водными процедурами одержимые не балуются. Волосы неопределенно-серого цвета тоже слиплись в сосульки. Девица мотала головой из стороны в сторону, бешено вращала глазами и кривила губы, поэтому я не смогла оценить ее красоту. Но кожа выглядела ровной и матовой. Правда, всю шею и грудь покрывали глубокие борозды с засохшей кровью. Ах да, старик говорил, что Ольга царапает себя.

Продолжая сжимать девичье тело мощными бедрами, Барт схватил одну ее руку и попытался привязать к спинке кровати. Бешеная внучка взвыла втрое сильнее, ужом извернулась, отпихнула его и вдруг села, снова вцепившись в моего "редчайшего". Мама дорогая! Да она к его шее присосалась! Барт, к слову сказать, не церемонился. Намотал на кулак ее длинные патлы и попробовал оттянуть голову от себя. Не тут-то было. Слившись в лучших традициях "Горячих ночей в Севилье", эти двое раскачивались из стороны в сторону, испытывая мое терпение. Барт постанывал и тянул бешеную внучку за волосы, та рычала, уткнувшись в его мужественную шею, и царапала ему спину через футболку.

А я говорила, что в последнее время стала нервной?

В общем, едва мой начальник оторвал девицу от себя, как я дала ей в глаз. Ну ничего не могла с собой поделать, клянусь вам! Ольга слабо вскрикнула, упала на спину и замерла. Я тоже вскрикнула. От боли в пальцах. Барт медленно повернул ко мне голову. О, наверно, если бы я тотчас разделась, оставшись в кружевном и красненьком белье, и станцевала ему танец живота посреди комнаты, он не был бы так удивлен.

Я покраснела. Удивленная икона стиля — это как Бекхем, которого пригласили играть за "Новоприморец". Не каждый выдержит такое зрелище.

— Что это вы так смотрите? — проворчала я. — Это вам не фонарики подсовывать в карманы. Это реальная помощь в трудную минуту.

— Я запомню, — ответил Барт, и по голосу я поняла, что он едва удерживается от сарказма, — что вы прекрасно усвоили принцип командной работы.

Это что, комплимент?! В прошлый раз, как сейчас помню, это было "у вас чудесные ноги". Перед тем как отправить меня на съедение монстрам, ага. Интересно, скольких женщин он хвалил за командную работу? Ах да, я ведь не женщина. Я — его секретарь.

Впрочем, предаваться размышлениям было некогда. В четыре руки мы быстро связали Ольгу. Оказалось, что она успела Барта укусить, и из нескольких глубоких лунок на его шее текла кровь, пачкая ворот футболки. Когда я попыталась на это указать, мой начальник лишь отмахнулся. Склонившись над девушкой, он по очереди приподнял ее веки, открыв белки, покрытые сеткой полопавшихся капилляров, зачем-то заглянул в рот, пощупал пульс.

— У нее очень истощен организм. Сухие слизистые. Я бы дал ей попить, но думаю, в таком состоянии она пить не будет. Что ж, подождем, пока все закончится.

Вот хорошо, что Барт это сказал таким уверенным голосом. Потому что сомнения меня по-прежнему не оставляли.

— Почему она так нам сопротивляется, Бартоломей Иваныч?

— Это не она. Это субстанция в ней. Чувствует меня.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я чувствую ее. Эту субстанцию. Выманить из Ольги ее будет непросто, потому что тварь слишком давно там живет. Освоилась. Это теперь ее дом, ее стол, ее гнездо.

— Как давно?

— Судя по состоянию Ольги — наверняка с самой первой ее ночи здесь. Сначала тварь вела себя тихо, присматривалась. Потом осмелела. Мария Николаевна, сделайте-ка одолжение, пощупайте ее грудь.

— Что?! — я подумала, что ослышалась.

Барт поморщился.

— Да не саму грудь. Ну, грудь. Грудную клетку. Не нащупаете ли характерное уплотнение в районе солнечного сплетения?

— Бартоломей Иваныч... — растерялась я. Не очень-то хотелось трогать грязное тело бешеной внучки.

— Ну что мне, самому ее щупать, что ли? Имейте совесть!

Ух ты, какой совестливый. Поглядите-ка, "Бартоломей Иваныч" в нас проснулся. "Ловец" бы на такие мелочи размениваться не стал, я уверена. Впрочем, с меня хватило их с Ольгой жарких объятий. Лучше уж это буду я. Пришлось встать у изголовья и запустить обе руки за ворот Ольгиной несвежей сорочки. Ее тело было потным и скользким. Я с трудом поборола отвращение.

— Что-нибудь чувствуете? — с напряжением в голосе поинтересовался Барт.

— Нет.

— А ниже?

— Нет.

— А еще ниже?

Со стороны это наверно была умопомрачительная картина: Барт сидел верхом на Ольге, пока я щупала ее грудь под его команды "ниже", "еще ниже". Но тут мои пальцы наткнулись на твердую шишку под кожей. Когда я коснулась ее, шишка вдруг запульсировала и чуть сместилась в сторону. Я попыталась нащупать ее и там, но шишка снова выскользнула из-под пальцев.

— Нашли? — догадался Барт. — Во-от. Вот она, эта тварь. Ничего. Главное, что мы девушку зафиксировали. Теперь сама Ольга никуда не убежит, тварь не сможет управлять ее телом и волей-неволей ей придется из него выйти, когда мы...

— Олюшка! — раздалось в дверях. — Да что вы с ней...

Профессор Баранов, не утерпевший и нарушивший запрет Барта не приходить, схватился рукой за сердце и начал сползать по дверному косяку. В какой-то мере я его понимала. Доверить свою единственную внучку представителю редчайшей профессии и потом обнаружить ее, связанную и без сознания на кровати. С этим самым представителем, оседлавшим ее, и его помощницей, запустившей руки ей под одежду. Маньяки, да и только. Тут никакие капли от сердца не помогут.

Я отдернула руки от Ольги, вытерла их об джинсы и подбежала к старику. Через пару мгновений и Барт присел рядом. Голова Виталия Витальевича склонилась набок, он не двигался. Осмотрев старика, мой начальник выпрямился, подхватил того под мышки и оттащил в угол, прислонив спиной в стене.

— Вроде не приступ. Обморок.

Так как я в сердечных приступах не понимала совершенно ничего, пришлось поверить на слово.

— И что нам теперь делать? — спросила я, оглядев привязанную Ольгу и потерявшего сознание профессора.

— А теперь можно начинать бояться, — уверенным голосом произнес Барт.

Вдвоем мы вернулись на первый этаж, в гостиную. Мой начальник сдвинул в сторону чашки с чаем (к своей он так и не притронулся), и расстелил на столе чертеж.

— Это план дачи Суровикина.

— Вы всегда заучиваете расположение комнат в доме, куда идете?

— Всегда, — кивнул Барт. — Иногда дверка, о которой вы иначе бы и не узнали, может спасти вам жизнь.

— Или решетка подземного тоннеля, — пробормотала я и вдруг спохватилась: — Кстати, тогда, в особняке Владемара, вы сказали, что тоннели — это система вентиляции. Для чего нужна такая обширная система?

— У него под землей гораздо более интересные помещения, чем над землей, — пробормотал Барт, склонившись над чертежом и пристально его изучая.

Божечки, так мне еще повезло, что я выбралась из особняка вампира! Что там за казематы? Он в них мучает кого-то? Держит банки с кровью? Бр-р-р, даже думать об этом не хочется.

— И что вы видите на этом чертеже? — переключила внимание я.

— У нас два этажа по пять комнат, — мой начальник растопырил пальцы и по очереди ткнул пятерней в разные части чертежа. — Сначала мы обойдем их все, чтобы не пропустить ни одной.

— Зачем?

— Затем, что я должен понять, откуда эти твари ходят.

Я наморщила лоб.

— А разве они ходят не через зеркало в комнате Ольги? Ведь она запирается там.

— Необязательно. Они могут ходить откуда угодно. У вас при себе есть что-то отражающее? Зеркальце?

Я замерла, перебирая в уме свои вещи.

— Нет, ничего такого.

— Ну и славно, — Барт ловко расстегнул ремешок своих "Картье" и небрежно бросил часы на стол.

Потом огляделся по сторонам. Снял со стоящего в углу кресла большую бархатную накидку и накрыл ею экран телевизора. Ушел в другую комнату и вернулся с еще одним покрывалом, которое набросил на стол прямо поверх круглобокого самовара, чашек и лежащих на столе часов.

— Зачем это?

— Убираю ненужные отражающие поверхности. Конечно, это не настоящие зеркала, и в них твари могут укрыться лишь на время. Но не хочу добавлять себе проблем.

Тут я обратила внимание, что его движения изменились. Уже знакомым мне образом. Приглядевшись, поняла, что и глаза у моего начальника начинают краснеть.

— Вам пора, да? — догадалась я. — Пора сделать укол?

— Пора, но я не буду.

— Почему?

— Позже.

Барт взял молоток и кивком головы приказал мне следовать за ним. Из гостиной мы вышли в прихожую, где у двери тоже красовалось зеркало. Мой начальник замер, вглядываясь в него.

— Что вы там видите? — насторожилась я, вытягивая шею.

С того места, где мы стояли, виднелись лишь перила лестницы, часть стены и пола и дверь, ведущая в дальние комнаты. Барт стоял, не шелохнувшись.

— Вы знаете историю этого дома, Мария Николаевна? — приглушенным голосом сказал он.

— Нет, — растерялась я.

— Сам граф Суровикин здесь почти не жил. Дом достался ему от бабки. Говорят, та умерла нелегкой смертью.

— Нелегкой?!

— Кто-то посреди ночи утыкал ее ножами и железными прутами, как ежа, прямо в собственной постели.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Чтобы вы не сильно удивлялись при встрече. Могу поручиться, она бродит где-то там. — Барт кивнул на зеркало. — Преступника, кстати, не нашли. Но, похоже, и не искали. Просто повесили всех холопов в доме. Добавьте к толпе блуждающих в зеркалах еще душ пятнадцать-двадцать.

Мама дорогая! Да я после такого и у себя дома в зеркало буду бояться смотреть!

— В-вы меня специально пугаете, Бартоломей Иваныч?

— Просто рассказываю то, что знаю, — он устало потер глаза тыльной стороной кисти.

Приглядевшись к начальнику, я заметила выступившие на его висках капли пота. Что будет, если не сделать укол?!

Барт вдруг замахнулся и разнес молотком зеркало вдребезги. Ливень искрящихся осколков хлынул нам под ноги так, что я едва успела отпрыгнуть.

— Вы что, увидели их там?

— Нет, — мой начальник перехватил молоток поудобнее и отвернулся от пустой теперь рамы. — Там никого нет. Поэтому будем последовательно отрезать им все запасные пути, пока не найдем настоящий.

Он начал подниматься по лестнице. Ступени скрипели под тяжелыми шагами. Остановился в коридоре возле того самого овального зеркала, которого я испугалась в прошлый раз. Прищурился, вглядываясь в отражение.

— Так вы думаете, это бабка графа вселилась в Ольгу? — прошептала я.

— Не знаю. Тут после нее еще умирало много людей. Каждый из них мог. Раз уж портал открылся, он не только выбрасывает сюда субстанции, но и не дает упокоиться душам жильцов, которые умерли даже своей смертью. Засасывает их и вынуждает здесь оставаться. Отсюда постукивания и скрипы, которые мог слышать профессор и его внучка. Субстанции, хоть и бестелесны, но все же обладают некоторой энергией. Могут влиять на окружающий мир.

Взмах молотка — и это зеркало тоже разбилось.

К моему удивлению, Барт разбил зеркало и в комнате Ольги. Сама девушка уже очнулась и продолжала рычать, сверля нас безумным взглядом. Профессор тоже пришел в себя, и мне с трудом удалось объяснить ему, за каким занятием он нас застал, прежде чем упал в обморок.

— И что же, Олюшке так связанной и лежать? — жалобно протянул он, глядя на внучку.

— Потом отвяжем, — бросил Барт. Он становился все более дерганным и раздражительным. — Главное, сами тут тихо сидите, ее не трогайте и в коридор не выходите.

— Мы вам немного беспорядок в доме навели, — извиняющимся тоном добавила я, — вы уж простите.

Баранов перевел изумленный взгляд с Барта на меня и обратно.

— Да беспорядок ничего, Машенька Николавна. Как же Олюшка...

— Все будет хорошо, — я пожала ему руку.

Все полы в доме, за редким исключением, были сплошь покрыты зеркальными осколками. Барт, как и планировал, не пропустил ни одну из комнат. В каждой он подолгу замирал и вглядывался в зеркало, потом разбивал его, укрывал те предметы интерьера, которые ему не нравились, и шел дальше.

Когда мы снова проходили через гостиную, я украдкой подняла покрывало на столе и глянула на часы Барта. Часовая стрелка подбиралась к одиннадцати.

Портал обнаружился в спальне профессора. Когда мы вошли в полутемную небольшую комнату с отсыревшей штукатуркой в углу и стойким запахом валерьянки, то поначалу не увидели ничего подозрительного. Зеркал тут не было. На кровати лежал пестрый плед в стиле "печворк", на полках стояли книги и несколько фотоальбомов, в углу — громоздкий платяной шкаф. Забытая пустая чайная чашка на подоконнике. Даже телевизора мы тут не обнаружили. Я хотела уже уйти, но Барт не торопился.

— Это где-то здесь, я чувствую, — сказал он, перекладывая молоток из руки в руку.

— Но здесь нет зеркал!

— Это где-то здесь, — с нажимом в голосе повторил мой начальник.

Я огляделась. Ну что это может быть?

— Бартоломей Иваныч, а вдруг мы ошиблись? Вдруг портала нет?

— Это исключено.

— А вдруг мы разбили не то зеркало?

— Это исключено.

Да что ж такое! Исключено-исключено, а других зеркал-то нет!

Внезапная догадка заставила меня похолодеть. Отчего-то вспомнилась квартира родителей. Я была замкнутым ребенком, любила прятаться ото всех с книгой и часами бродила в увлекательном мире вместе с героями любимых страниц. И пряталась я... в шкафу. С зеркалом на внутренней стороне дверки.

— Бартоломей Иваныч... — позвала я, подошла к шкафу и рванула створки на себя.

Отражение в зеркале едва заметно покачнулось, когда свет упал на его запыленную поверхность. Совсем незначительно, и будь мои нервы не на пределе, я бы даже не обратила внимания на такой пустяк.

Но в тот момент — обратила.

Отражение слегка пошло рябью, а в глазах Барта и моих — то есть в глазах наших зеркальных отражений — на долю секунды проступила бездонная чернота. Я моргнула. Все снова стало как обычно: бледная как моль я со съехавшим набок "хвостом" и двухметровый красавец за моей спиной.

— Схожу за сумкой, — сухо сказал Барт, положил молоток на край кровати и вышел.

Я осталась вглядываться в собственное отражение. В наступившей тишине казалось, что за спиной кто-то ходит, хотя в зеркале других людей не было. Мелкие волоски на моих руках встали дыбом. В подземелье с оборотнями тоже было страшно, но не так. Там все происходило быстро: прыгнула, упала, побежала, ударила, снова побежала. Здесь же словно время остановилось. И вокруг пульсировал безмятежный, до отвращения мягкий, обволакивающий, смертельный вакуум другого мира.

Я поняла, почему Барт не хотел идти в зеркала. Это одурманивающее тошнотворное ощущение погружения в иную реальность, заставляло биться в панике все инстинкты самосохранения.

Но отвести взгляд — невозможно.

Тонешь.

— Мария Николаевна... Мария Николаевна!

Я опомнилась, потому что две сильные руки схватили меня за плечи и встряхнули. Покраснела, осознав, что это Барт, и он стоит так близко, что можно сосчитать следы от зубов бешеной внучки на его шее. Незабудковые глаза слегка прищурились.

— Отойдите.

— Расскажите о том разе, когда вы ходили в зеркала, — пролепетала я, чувствуя, как начальник просто передвигает меня в сторону как мебель. Ноги почти не слушались.

— Я был гораздо моложе.

Он поставил сумку на кровать и расстегнул ее.

— Но все ведь закончилось хорошо? — с надеждой поинтересовалась я, наблюдая, как его руки выкладывают на покрывало небольшое зеркальце и уже знакомую мне книгу "Преступление и наказание".

— Для меня — да.

— А для кого нет? — похолодела я.

— Для моего отца. Он не смог выйти. Неужели вы думаете, что я шутил, когда говорил, что это опасно?

Ох-х-х. Где там фляжка? Дайте кружку... к такому повороту я не готова.

— Вы можете рассказать, что случилось? Почему он не смог выйти?

Барт вздохнул, присел на край кровати рядом с сумкой и снова потер глаза.

— Он вытолкнул меня, но сам выйти не смог. А я не смог его разбудить. Надеюсь, вы сможете.

— Кто? Я? Смогу что?

— Разбудить меня. Видите ли, для этого мне и нужна пара. Я могу ввести в транс себя и вас, чтобы попасть в зеркала. Но что бы там ни происходило, самостоятельно не смогу выйти из этого транса. Не могу прервать сеанс.

— Почему?

— Увидите почему. В зеркалах... все кажется не таким, как в реальном мире. Там в два раза страшнее и в три раза заманчивее находиться, чем по эту сторону. Уверен, вы не захотите оттуда выходить по доброй воле. Но так как я буду управлять вашей психоэмоциональной деятельностью, то смогу вытолкнуть из транса. Вы проснетесь. Надеюсь, после этого разбудите и меня.

— Вы поэтому не смогли разбудить отца? — закусила губу я. — Ему там понравилось, и он отказался просыпаться?

Барт замолчал, глядя прямо перед собой. Боковое зрение уловило, как едва заметно колышется отражение в зеркале. Словно круги по воде пошли. На всякий случай я отошла подальше от шкафа и ближе к кровати.

— У отца остановилось сердце, прежде чем я успел его разбудить. В тот раз мы видели не только приятное.

В тот раз? Не только приятное? А какое? Отец Барта умер от разрыва сердца? Божечки, куда я попала, где мои вещи...

Я шумно сглотнула.

— А когда вы поймете, что пора выталкивать? Что мы будем искать на той стороне?

— Мы будем искать место той твари, которая сейчас сидит в Ольге. Нам с вами придется быть очень, очень внимательными, — Барт покачал головой. — Сообщайте мне обо всем, что покажется вам неправильным в окружающей обстановке. Пока тварь здесь, ее место там пустует. Мы должны это заметить. Это будет как фильм, в котором отсутствует один из главных героев. И когда мы заметим это отсутствие, то попробуем нарушить порядок течения этого фильма. Тварь почувствует угрозу своему истинному месту и бросится в зеркала. Потому что в зеркалах ее территория, и она знает, что легко может уничтожить нас. В этот момент я вас вытолкну. Вы разбудите меня. И я воспользуюсь этим.

Барт продемонстрировал мне зеркальце, которое принес с собой. Оно было изящным и позолоченным, с каким-то орнаментом на обратной стороне.

— Что это?

— Ловушка. Зеркало, но с хитрой задней стенкой. Она выполнена из особого сплава металлов. Через него нельзя попасть на ту сторону. И выйти нельзя. Я уверен, что тварь погонится за нами, когда мы выйдем. Вот тут и нужно будет сработать чисто. Я приложу ловушку в порталу. — Барт сделал движение, показывая мне, как это будет. — Она засосет оттуда всех блуждающих. Сразу разобьем и этот портал. Потом дело за малым. Вынести ловушку и оставить на солнце. Твари любят тьму. Солнечные лучи сожгут их всех, ведь они будут в плоском замкнутом пространстве.

— А почему нельзя сейчас просто приложить ловушку порталу? Пусть засосет.

— Потому что наш главный враг сидит в Ольге. И по-другому мы его никак не выманим.

— Звучит логично, — пробормотала я, — и как-то подозрительно легко.

Барт усмехнулся одной из своих самых загадочных ухмылок.

— Поверьте, с тварями бороться не трудно. Они примитивны. Их цель — поглощать и овладевать новыми жертвами. Все. Проблема не в них. Проблема в нашем разуме. То, что вы увидите в зеркалах... вам придется жить с этим всю жизнь. И всю жизнь вы будете мечтать туда вернуться и просыпаться в холодном поту, потому что вам приснилось, что уже туда вернулись.

Он аккуратно положил зеркальце-ловушку на тумбочку у изголовья кровати. Чуть ближе, с краю, поставил открытую книгу-шкатулку. Стеклянные бока ампул блеснули в свете лампы. Барт взял шприц, распаковал его. Положил жгут так, чтобы тот оказался под рукой в нужный момент. Вынул одну ампулу, воткнул тонкую иглу в черную резиновую крышку и набрал жидкость в шприц.

— Может, уже пора рассказать мне, что это такое? — напряглась я.

— Это лекарство, — Барт щелкнул пальцами по пластмассовому корпусу шприца, чтобы пузырьки воздуха поднялись вверх. — Мощное седативное.

— Успокоительное, что ли? — недоверчиво протянула я. — Зачем?

Мой начальник пристроил наполненный шприц на шкатулку и повернулся ко мне.

— Если бы я это не колол, то не смог бы с вами разговаривать. Лекарство дает мне возможность быть нормальным.

— И как часто вы его колете? — с подозрением спросила я, снова подмечая и капли пота на висках и слишком лихорадочно блестящий взгляд.

— Чтобы чувствовать себя хорошо — каждые три часа по полдозы, — он указал на шприц. — Но когда работаю... вынужден увеличивать перерыв. Тогда, чтобы восстановиться, приходится колоть всю дозу сразу. Эффект после такого вы видели.

Я не сразу поняла, что слово "работаю" относится не к нашей курьерской конторке, а к деятельности Ловца.

— Так вы поэтому уснули в особняке Владемара! — догадалась я. — И вас невозможно было разбудить.

— Да, — кивнул Барт. — Моему мозгу необходимо восстанавливаться. Мои способности, к сожалению, превышают возможности нервной системы, и она не выдерживает.

— Способности... это телепатия? Как ваши подсказки в подземелье?

— Телепатия, чтение мыслей, хождение в зеркала... да много всего.

— Чтение мыслей? — я покраснела, подумав, что даже за последние часы, проведенные в этом доме с Бартом, уже много раз представила его без одежды.

— Да. После укола все мои способности исчезают. Я сплю, ем, вожу автомобиль, разговариваю с людьми и чувствую себя нормальным человеком, — он покачал головой. — Но постепенно способности возвращаются. Я начинаю слышать мысли. Чем дальше — тем все громче и настойчивей. До тех пор, пока перебранка в соседнем квартале не сводит меня с ума. — Барт помолчал. — Три часа — оптимальный промежуток.

Я покраснела еще больше. Так вот почему в ту ночь в доме вампира он так торопился уйти. В зале было полно народу, и если только представить, что Барт мог слышать мысли всех одновременно (в том числе мои внутренние повизгивания о его персоне), то это наверняка грозило довести его до припадка.

Я посмотрела на человека, которого, как оказалось, прежде совсем не знала. Ну, дела...

— Бартоломей Иваныч, вы мне раскрыли ваш самый большой секрет, — пробормотала я. — Надеюсь, мне за это ничего не будет?

"Редчайший" покосился на меня.

— Ну мы же идем в зеркала. Вам надо знать, с кем имеете дело, — он вдруг повернулся и лег на кровать. — И это не самый мой большой секрет.

Вот умеет Барт это. Вам кажется, что он весь как на ладони и раскрыл все карты. И вы даже верите ему. И даже сочувствуете. И даже немного им восхищаетесь. А в следующую секунду этот товарищ произносит нечто такое, что рождает в голове еще больше вопросов, чем прежде. И сразу уходит в глухую оборону, мол, не спрашивай, не скажу. Ух, редчайший, чтоб тебя... нервов не напасешься.

Барт, тем временем, похлопал ладонью по покрывалу возле себя.

— Идите сюда, Мария Николаевна. Приляжем.

Приляжем?! Я не ослышалась? О, мысли, остановитесь. Что ж вы меня выдаете с потрохами! Вот зачем Барт говорит таким голосом "приляжем"? Ничего, что после этого я не могу думать ни о чем, кроме...

Я забралась на скрипучую и пропахшую валерьянкой кровать профессора Баранова, на четвереньках проползла к великолепному мужчине, пригласившему меня на "приляжем", очень надеясь на то, что выгляжу не слишком глупо. Вот где Аллочка бы басом хохотала! Уж она бы наверняка... прилегла...

Я опомнилась и одернула себя, вытягиваясь на спине рядом с Бартом и косясь на него. Как там мыслечтец? Не счел меня еще порочной женщиной? Впрочем, у "редчайшего" было каменное выражение лица. И не поймешь, о чем думает.

Пальцы начальника нашарили мою кисть и сжали ее. Я чуть не задохнулась от нового витка непристойных желаний. Да что ж он со мной делает-то? Мне о зазеркальных чудовищах думать надо, об опасности смертельной, о бедной Ольге и старике Баранове, о том, что дома за "коммуналку" не заплачено. Да много о чем. А я думаю только...

— Вы готовы, Мария Николаевна?

— Нет, — честно ответила я.

Барт тихонько засмеялся. Его рука была горячей и слегка дрожала. Хотя, возможно, это меня так колбасило, что отголоски "землетрясения" и до него доходили. В любом случае, я точно знала, что это первый и единственный раз, когда могу безнаказанно полежать с таким красавцем на кровати и даже подержать его за руку. Ох-х...

— Хорошо, что не готовы, — произнес Барт, возвращая меня с небес на землю. — К хождению в зеркала невозможно быть готовым.

— Умеете вы приободрить, Бартоломей Иваныч, — пожаловалась я, закрыла глаза и...

Качели. Скрипят качели.

Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Ветер в лицо. Когда лечу вверх. И волосы щекочут щеки и нос. Когда падаю вниз.

Скрип-скрип. Родные мои качели.

Я открываю глаза. Все вокруг — странное. Как будто в молочной пелене тумана. Знаете, в Лондоне есть такой туман. Густой-густой. Никогда не была в Лондоне. Но с детства мечтала.

Скрип-скрип, качели. И вот руки уже чувствуют холод металлических поручней, за которые держусь. И из тумана постепенно проступают очертания родного дома. Пахнет бабушкиными пирожками. Она всегда готовила по воскресеньям пирожки: румяные, круглобокие, с разными начинками. Я любила играть в игру "угадай начинку". Если сесть перед блюдом с пирожками и внимательно-внимательно на них смотреть, то можно догадаться. Вот на том чуть-чуть запеклась с краю темная капля. Вязкая и плотная. Значит, с вареньем. А вот на этом сквозь тесто проступают зеленые прожилки. С луком и яйцом...

— Маша! Кушать! — зовет меня в окно мама.

И я спрыгиваю с качелей. И бегу. И ветер в лицо. И в спину доносится затихающее "скрип-скрип". И дома тепло. Мурлычет кот на бабушкиных коленях. Морщинистая рука скользит по лоснящейся полосатой шерсти. И мне так спокойно. Так хорошо. Потому что есть мама. И бабушка. И, покушав пирожков, можно снова бежать кататься на качелях.

И нет проблем. Нет мужчин, которые никогда не задерживаются надолго в моей жизни. Нет необходимости бороться за выживание, толкаться ежедневно в троллейбусах, где все сонные и злые, терпеть чужие советы, считать деньги до зарплаты. Так хорошо. И так хочется, чтобы это длилось вечно...

— Мария Николаевна.

Моргаю. Поворачиваю голову. Барт стоит рядом и держит меня за руку. Между нами сохраняется небольшая туманная дымка. Но я понимаю, что мы снова в доме профессора Баранова, только стоим в гостиной. Вот это да.

— Мы... мы уже там, да? Я только что, кажется, вернулась на двадцать лет назад.

— Мы в самом верхнем слое зеркал, — поясняет он. — Вас сначала выкинуло в воспоминания. Это плохо. Старайтесь отделять личное от того, что касается дела. Иначе все перепутается. Думайте только об этом доме.

Мне так не хочется думать об этом доме. Хочется думать о своем. Родном и далеком...

— Мария Николаевна, — напоминает о себе Барт.

Трясу головой. Пытаюсь настроиться. Мимо вдруг проходит профессор Баранов с чашкой чая. Он садится за стол, на котором нет покрывала. Пузатый блестящий самовар гордо выпятил бока. Рядом со стариком — внучка. Ольга, и правда, хорошенькая. Греет ладошки о свою чашку, прихлебывает да смеется с дедом. Голосов не слышно.

— Это что? — произношу одними губами.

— Это верхний слой. Недавние события, которые видели зеркала, — напоминает Барт. Ах да, что-то такое он уже сказал чуть раньше. Моим мозгам почему-то трудно удержать это в памяти. — Не смотрите на этих двоих так пристально. Они хоть и не мертвые, но не стоит. А на мертвых вообще не смотрите. Вы потянете их за собой.

Странно, но даже эти зловещие слова меня не особо пугают. В ушах все еще звучит скрип моих старых качелей. Мурлыканье кота. Голос мамы. Я поворачиваюсь к Барту. Стараюсь смотреть на него. Потому что он — мой единственный ориентир в этом странном мире.

Барт смотрит на меня. А рядом с ним стоит девочка. Ей лет десять. Две косички у симпатичного личика. Какой-то цветастый сарафанчик. Она что-то говорит Барту и даже дергает его за рукав. И я вдруг понимаю, почему он так странно смотрит на меня.

Он старается не смотреть на нее.

— Кто это? — слова срываются с губ помимо воли.

— Не смотрите! — Барт вдруг отпускает руку и обхватывает мое лицо, глядя глаза в глаза. Мне жарко. И томно. Не так остро, как если бы он сделал подобный жест в реальной жизни. Все чувства в этом мире тягучие как патока и приглушенные как свет сквозь плотные шторы. Просто слегка волнительно в груди.

Я послушно смотрю на Барта. На его лице отражается буря эмоций. Наконец, он сдается.

— Вы не успели заметить, какие у нее глаза?

Напрягаю память. На девочку я посмотрела только мельком. Барт сразу же меня схватил. Но если представить личико... память расползается, рвется клочьями, как туман от сильного порыва ветра...

— По-моему, такие же, как у вас. Голубые.

Барт выдыхает. Его плечи поникают. Совсем как в тот раз, когда "костюмчатые" припугнули его Магистром, и пришлось смириться.

— Спасибо. Не смотрите на нее больше. Пойдемте.

Он снова хватает меня за руку и тащит в прихожую. Едва переступив порог, отскакиваю обратно. Мимо проносят на носилках замотанного в бинты человека. Вокруг суета. Медсестры в заляпанных кровью белых халатах. Военные. Заносят раненых. Кое-кого выносят и обратно, накрыв простыней с головой. Война?

— Здесь, видимо, было что-то вроде госпиталя в сороковые, — подхватывает мои мысли Барт. — Мы с вами уже в более глубоком слое. Ничего не кажется подозрительным?

Краем глаза я вижу, что девочка в цветастом сарафане продолжает кричать что-то Барту и дергать его за рукав. Отвожу взгляд, и по другую сторону от себя замечаю знакомую фигуру. Бабушка стоит и держит на руках кота. Я не хочу смотреть на раненых. Не хочу видеть искаженные болью лица. Хочу обернуться и уткнуться в бабушкино плечо. Потому что она соскучилась по мне за годы разлуки. И я почему-то уверена, что Барт точно так же хочет ответить девочке, которая его зовет. Но мы с ним держимся за руки и смотрим перед собой.

— Вроде ничего подозрительного, — произношу я.

Барт кивает и тянет меня за собой. Мы начинаем подниматься по лестнице. Надо ли говорить, что бабушка и ребенок следуют за нами?

На втором этаже все поменялось. Старинная мебель. Снуют горничные в белых передниках. Барт ведет меня в комнату, где до этого мы нашли Ольгу. Там, на высоко взбитых подушках, лежит молодая женщина. Локоны, завитые вокруг лица, прилипли к щекам. Кружевной воротник плотной ночной рубашки съехал набок. Женщина хватается руками за простыни и раскрывает рот в беззвучном крике. Вокруг нее суетятся служанки. На постели кровь. У женщины — большой живот. Она рожает.

— А здесь? — Барт совсем не меняется в лице.

Я пытаюсь всмотреться. Да кого волнует эта роженица, когда за спиной уже снова скрипят качели?

Скрип-скрип.

— Маша! Кушать!

— Иду, мам.

— Ба, а расскажи сказочку...

— Про кого тебе рассказать, Марьюшка?

— Мария Николаевна! — пожатие руки возвращает меня обратно.

Я зла на него. Мне не хотелось возвращаться в эту комнату, где уже родился младенец. Выдергиваю руку из пальцев Барта. Чувствую, как он пытается поймать ее обратно, но его пальцы срываются. Мимо, очень близко от меня, проносят белый сверток. Наверняка, в том прошлом, реальном, младенец оглушительно орал. Как же это надоело!

И ветер в лицо. И волосы щекочут щеки и нос.

Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Из тумана ко мне приближается бабушка. Я узнаю ее слегка прихрамывающую походку — с годами стали болеть ноги. Спрыгиваю с качели. Хочу обнять ее, большую, добрую, родную...

Бабушка смотрит на меня. Глаза у нее черные-черные. В них — бездонная тьма. Такая, которая поглощает солнечный свет безвозвратно. И тут я понимаю. Я все понимаю. Как же сглупила, что оттолкнула Барта! Сердце бешено стучит в груди. Бегу, но как в плохом сне, ноги едва передвигаются. И не меняются очертания дома. И бабушка по-прежнему стоит рядом и смотрит на меня. Черными-черными глазами. Не бабушка это вовсе. Субстанция.

— Барт! — кричу.

И оказываюсь снова в той же спальне. Только на кровати лежит бесформенная туша. Да, туша, по-другому и не назовешь. Вокруг топчутся какие-то люди. Всюду — кровь. Что там Барт говорил про ежа? Тело утыкано ножами, так что образ складывается очень похожий. Это же та самая графиня! Кто она там была? Мать... нет, бабка графа Суровикина. Надо приглядеться. Надо понять, не хватает ли кого-то. Но как понять, кого не хватает, если не присутствовал при реальной ситуации?

Я так долго и напряженно рассматриваю людей, что один из них, черноусый мужчина, вдруг поворачивает голову и смотрит на меня в ответ. Вздрагиваю. Разворачиваюсь, чтобы бежать. И снова как в замедленной съемке. Шаг. Еще шаг. Бабушка и мужчина стоят рядом. Делаю рывок.

— Ну вот вы где.

Барт! Родненький! Что ж из-за тумана-то ничего не видно?!

— Я вас нашел. Не смейте больше так делать, — он ругает меня, но голос звучит не сердито. Скорее обеспокоено. — Кучу слоев перелопатил.

— Я чуть не умерла от страха.

— Вам нельзя умирать. Смотрите, я нашел и ее.

Моя рука снова в его руке. Мы стоим... а черт его знает, в каком по счету слое. Обстановка комнаты мне не знакома, как и ее расположение. А может, это нынешняя спальня профессора?

С потолка свивает петля. В углу рыдает женщина в объятиях мужчины. Другой мужчина, во фраке, сидит в кресле и задумчиво постукивает пальцами по подлокотнику. Петля пустая, но он смотрит, словно там кто-то есть.

— Здесь кто-то повесился?

— Похоже, что жена графа Суровикина, — Барт кивает на небольшой женский портрет на столике. — Я видел ее изображение в книгах, когда изучал историю дома. Но про смерть не знал. А вот и сам граф. В кресле. А самоубийцы — самые частые блуждающие.

— И что теперь делать?

— Покажем ей, что мы ее нашли.

Барт отпускает мою руку. Вынимает из кармана складной ножик. Оглядывается. Подтаскивает к петле небольшой табурет. Становится на него. И срезает веревку.

В тот же миг раскатистый вой проносится по дому. Люди в комнате отвлекаются от своего занятия и смотрят на нас. Барт снова берет меня за руку. Вой нарастает. Даже через пелену тумана, который ни на секунду не рассеивается до конца, я вижу, что ему не по себе.

— Пора, Мария Николаевна. Надеюсь, вы успеете.

Я открываю рот и пытаюсь что-то сказать, но не могу вспомнить слова. Барт хватает меня за плечи. Люди обступают нас. И бабушка. И мужчина. И девочка. У всех — черные глаза, и только у нее единственной — голубые.

Барт смотрит на меня долгим взглядом. Хождение в зеркалах слишком сблизило нас. Он узнал о том, что дорого мне, а я теперь в курсе существования девочки из его воспоминаний. Еще одна загадка, которую "редчайший" мне точно не раскроет. Хватаю его за руки.

— Бартоломей Иваныч, а как же вы? Как вы один с ними останетесь? Что будет?

Он качает головой и резко толкает. Я взмахиваю руками, вскрикиваю и лечу, лечу, лечу...

А Барт остается там один.

Отражение в зеркале рябило. Кровать ходила ходуном. На этот раз причиной "землетрясения" была не я. Мой начальник бился в конвульсиях. Его глаза были закрыты, а губы посинели.

Можно ли, чтобы разбудить, трясти человека, который и так трясется? Я развлекалась этим риторическим вопросом, пока пыталась вернуть Барта в наш мир. Его лицо покраснело, а сосуды на лбу и висках проступили. С каждой минутой ему становилось все хуже. И что теперь делать? Неужели его постигнет судьба отца? Сколько времени есть у крепкого тридцатитрехлетнего припадочного мужчины до того, как его хватит удар? О, ну почему я никогда не увлекалась чтением медицинских справочников?!

— Виталий Витальевич! — крикнула в отчаянии, надеясь, что старик услышит. — Мне нужна ваша помощь!

Ответом была тишина.

Ух, Барт, вечно ты меня подставляешь! Как только очнешься, я лично тебя убью!

Я спрыгнула с кровати и побежала наверх, в комнату Ольги. А сколько времени есть у меня? Если субстанция вышла из нее и ушла в зеркала, как долго она там пробудет, прежде чем решит вернуться? Ведь надо же еще ловушку приложить и загнать в нее всех тварей.

Профессор сидел на полу возле кровати и выглядел абсолютно несчастным.

— Олюшка... ей ручкам было больно. Я хотел ее развязать, чтобы не мучилась сердешная. А она связала меня.

И правда, руки старика оказались примотаны веревкой Барта к кровати. Самой девицы и след простыл.

Я повторила любимое слово Ловца. Ну то, которое вы уже знаете. Стало легче, вот только профессор выглядел немного ошарашенным.

— Машенька Николавна...

— Виталий Витальевич, у вас есть что-нибудь от сердца? — перебила я, быстро освобождая старика.

Надо реанимировать Барта — раз. Найти одержимую Ольгу — два. Не распрощаться с жизнью при этом — три. Сохранить от "треволнений" старика (я не была уверена, что не прибью девицу, когда увижу) — четыре. Многозадачность — часть секретарской работы. Мне не привыкать.

— Так валерьянка же... — Баранов с моей помощью поднялся на ноги. — И пустырничек. В спальне моей. На подоконнике за шторкой.

Я побежала обратно в спальню старика.

Но недобежала.

Из боковой комнаты выпрыгнула Ольга. Она сшибла меня, как заправский квоттербек. Мы покатились по полу. Ну держись, бешеная внучка. Я, конечно, скромный секретарь, но отомщу за полуоткушенное бартоломеевское ухо сполна. Это мой начальник! И трогать его могу только я!

Я дернула Ольгу за длинные грязные патлы. Она завизжала. Ткнула меня кулаком в ребра. Ух-х-х. Ах ты ж... да я...

Под истеричные крики профессора "Олюшка! Машенька!" мы докатились до лестницы и рухнули с нее. Знаете, сколько ступеней в доме графа Суровикина? Де-сять! А потом пролет. А потом еще де-сять!

Очнулась я на Ольге. Одержимая наверняка крепко приложилась затылком об пол. Где-то наверху причитал профессор, ступени скрипели под его торопливыми шагами. Воспользовавшись передышкой в драке, я снова бросилась к Барту.

Вот не обманывала меня интуиция, когда план начальника показался чересчур простым. Что Барт там говорил про примитивных тварей, с которыми легко справиться? Скажите это вон тому серому человеку, который склонился над ним. Полупрозрачное тело, тонкие паучьи ноги и руки. Я застыла на пороге, тихо повизгивая от ужаса. Это вам не наглым девицам морды бить. Что с этой тварью-то делать?!

Барт уже меньше дергался, но что-то мне это совсем не понравилось. Как-то подозрительно начальник затихал. И лицо позеленело. Субстанция не двигалась, просто стояла и с любопытством разглядывала его. Я сглотнула, прокляла тот день, когда встретила Барта, и сделала шаг в комнату.

Серый человек повернулся. У него не было лица. Ну, то есть, рта и носа не было. Одни красные глаза. Сзади раздался топот босых ног. Завывая как пожарная сирена, за мной гналась очнувшаяся Ольга. Но если она по-прежнему одержима... значит, субстанция из нее никуда не делась! Их что, две?

По спине скользнула струйка пота. Я вдруг вспомнила. Та комната, где мы с Бартом видели роженицу. Младенца проносили мимо меня! Я так торопилась вернуться в свои воспоминания к бабушке, что просто не обратила внимания. В свертке ребенка не было! Там, где обычно виднеется личико, была пустота! Что случилось с новорожденным? Может, он родился мертвым? Или умер позже? Факт оставался фактом: в доме Баранова, а может, и в самой Ольге, прекрасно сосуществовали два выходца из зеркал. Повешенную мы выманили, а вот младенец остался...

Я отпрыгнула к окну как раз в тот момент, когда Ольга ворвалась в комнату. Рука сама собой нащупала на подоконнике заветные пузырьки. Прости, Барт, но в этот раз приходится обороняться, чем есть. Даже твоим потенциальным лекарством. Я швырнула в девицу склянкой пустырника и попала в лоб. Пузырек не разбился, но этого было достаточно, чтобы заставить ее отскочить. Ольга зарычала. Едва она отняла руки от лица, как я бросила баночкой валерьянки. Снова в лоб! Да здравствует секретарская меткость!

Девица согнулась с криком. Серый человек дымком скользнул в двери. Я только проводила его взглядом. Почему не в зеркало? Ладно, подумаю над этим позже. Барт начал хрипеть. Ольга снова бросилась на меня. Я прыгнула на кровать, перелезла через начальника, не особо отдавая себе отчет, куда наступаю. Прости, Барт, так надо.

Схватила первое, что попалось под руку — шприц.

— Не подходи. Уколю — мало не покажется.

Девица откинула назад прядь волос и оскалилась. У нее на лбу стремительно набухала шишка. И вдруг — затряслась почище Барта, закатила глаза и рухнула на пол. Серый дымок ускользнул. На этот раз — в зеркало.

Отлично.

Ольга освобождена — раз. Старик Баранов наверняка где-то схлопотал сердечный приступ, раз я не слышу его причитаний — два. Вторая субстанция скрылась в неизвестном направлении — три. Мой милейший господин Иванов едва дышит — четыре.

И почему рядом с Бартом самое трудное всегда выпадает на мою долю?

Я посмотрела на него. Потом на шприц в своей руке. Начальник говорил, что после укола его способности исчезают. Что, если это поможет? Недолго думая, схватила жгут. Как сильно нужно перетягивать? Затянула на всякий случай посильнее. Сняла колпачок с иглы. Руки затряслись. Интересно, Барт будет ругаться, если я проткну ему вену? А черт с ним, это ничто по сравнению с моей битвой с бешеной внучкой.

Игла вошла в кожу. Я медленно нажала на поршень, вводя лекарство и чувствуя, как по вискам текут струйки пота...

Барт открыл глаза. Вернулся, милейший.

— Полдозы! — прохрипел он, хватая меня свободной рукой за запястье.

— Но вы же говорили, что надо полную после долгого перерыва... — начала я, от облегчения и радости едва не падая в обморок.

— Я тогда усну.

Он выдернул шприц и вернул мне. Сел, покачиваясь, и потряс головой. Заметил Ольгу.

— А она здесь как очутилась?

— Бартоломей Иваныч, субстанция только что вышла из нее в зеркало...

— Про субстанцию знаю. Она появилась, потом выпрыгнула обратно следом за вами. Пришлось устроить им там веселую жизнь.

Барт схватил с тумбочки зеркало и, прежде чем я успела договорить, с видимым трудом преодолел расстояние до шкафа и приложил ловушку к поверхности. Отражение заволновалось. Раздалось шипение, треск. Стекло лопнуло. Барт убрал ловушку, слегка стукнул по зеркалу кулаком — и оно осыпалось на пол.

— ... но осталась еще субстанция, — растерянно закончила я. — Она куда-то убежала.

Ох, как Барт ругался! Заслушаться можно! Но, скажите, я-то в чем виновата? Не каждый день работаю медсестрой (уколы в вену), боксером (потасовка с Ольгой), медиумом (прогулка в зеркалах) и сиделкой (утешение профессора). Я же простой секретарь!

— Надо найти! — закончил Барт, когда выдохся.

Он пошел к выходу, но пошатнулся, хватаясь рукой за стену.

— Вам плохо?!

— Предполагалось, что вторую часть дозы я введу сразу после использования ловушки.

В коридоре нас встретил перепуганный профессор. Он тоже видел серое существо, которое скользнуло дальше по коридору, и все порывался в спальню посмотреть, что с Ольгой. Барт же бросился обшаривать все комнаты.

— Куда? — рычал он, — куда делась эта тварь? Я отрезал все запасные ходы!

— Ох, на кого ж ты меня покинула! — раздались причитания старика. — Олюшка, рыбонька моя! Неужто и ты меня оставила!

Эти крики леденили душу. Я посмотрела на Барта, который метался из угла в угол, как раненый зверь, и искал лазейку, куда ускользнула субстанция. Неужели, Ольга умерла, а тварь мы так и не найдем?! Все напрасно?!

— Сначала Клавдия Матвеевна меня оставила. Теперь ты, душа ненаглядная!

Бедный, бедный профессор. Остался один на старости лет. Я вспомнила строгое лицо женщины на портрете в прихожей. Портрет...

— Барт... — позвала, а когда он не откликнулся, подбежала и дернула за руку. — Барт! Портрет! Такое может быть?

Начальник прищурился, выслушал мои объяснения, задумался. Кивнул.

Портрет Клавдии Матвеевны висел в красивой раме под стеклом. Могла ли эта поверхность послужить временным убежищем для субстанции? Мы с Бартом переглянулись. Он сходил за ловушкой, принес ее и приложил к стеклу.

Раздалось уже знакомое шипение и треск. Портрет был испорчен, но я с облегчением сползла по стеночке на пол. Все...

И в подтверждение того, что все закончилось, мы услышали из комнат девичий голосок:

— Деда, не плачь. Живая я.

В беседке, оказывается, очень уютно. Широкая деревянная скамья идет по периметру вдоль стены. Можно вполне удобно устроиться. Жаль, плюща не хватает.

Мы с Бартом решили не оставаться в доме, дожидаясь первых солнечных лучей на розовеющем горизонте. Слишком живы еще воспоминания о хождении в зеркала. Пусть в бывшей даче графа Суровикина жильцам уже ничего не грозит, но, увидев хоть раз серого человека, так просто его из памяти не выкинешь.

А на улице — хорошо. Где-то в ветвях заливается трелью птица. Прохладно и свежо. Ловушка лежит на открытом месте и ждет, пока солнце взойдет и выжжет в ней всех тварей. Старик и внучка остались в гостиной. Они пьют чай и держатся за руки. Им есть о чем поговорить после стольких дней болезни Ольги. Мы не хотим им мешать.

На душе — легко-легко. И Барт рядом. Так хорошо с ним сидеть в беседке и встречать рассвет, хоть мы и застряли тут поневоле. Просто он не может сесть за руль в таком состоянии. После второй половины дозы начальник снова стал, по его словам, "нормальным человеком". Только очень хочет спать.

Я даже не знаю, каким ему лучше быть.

Барт вдруг опускается на спину и кладет голову мне на колени. Я смотрю на него сверху вниз. Легкие розоватые рассветные лучи ложатся на его лицо, трепещут на кончиках светлых ресниц. Взгляд у него сонный-сонный. Но я растворяюсь и тону в его глазах сильнее, чем в тех проклятых зеркалах, откуда еле выбралась.

— Мария Николаевна, — вдруг говорит Барт. Его язык слегка заплетается под действием вещества, — а зачем вы вчера днем трогали мои губы, когда я спал?

— Вы ошибаетесь, ничего я не трогала, вам приснилось, — краснею и отвожу взгляд.

Правда, ненадолго. От Барта невозможно надолго оторвать глаз.

— Трогали. Я уверен.

— Вот еще! — фыркаю. — Зачем мне трогать ваши губы, Бартоломей Иваныч?

Он загадочно улыбается. Закрывает глаза.

И засыпает.

А я поднимаю руку и медленно провожу кончиком пальца по его нижней губе.

21.06.14