А пока - Jazz

Знойный мужчина, сошедший со страниц сентиментальных романов, повёл себя в полном соответствии со знойной психологией: жгучими глазками принялся обаивать Люсьен, словно бы и не слыша вопросов, поперву он матерно разругался, затем успокоился, и начал подтрунивать над незадачливым женихом, смеялся:

— Какой же ты муж после этого? Муж, объелся... э-э-э-э, да я вижу, что не груш! Ладно, я её видел, — перешёл он на серьёзный тон, только завидев бутылку в руках у Женечки.

Глотнув же изрядную порцию горячительного, он признался: "Я обожаю наблюдать закат: солнце чернеет прямо на глазах. Потрясающее зрелище, скажу я вам, просто потрясающее...".

Но договорить ему не дали. Пастухов, неожиданно для своей флегматичности, отвесил знойному типу звонкую плюху. Люсьен сплюнула на сухой асфальт, а Женечка спрятал бутылку, и пригрозил милицией.

Без шума и неожиданно небо изменилось, претворилось лунным и ночным.

Четыре охранника, как неизбежное зло, внезапно, как только они и умеют такое делать, нарисовались пред нашалившей тройкой.

— Попались, "финики сердечные", документики предъявим? — хохотнул один из сотрудников.

Документики были предъявлены, поскольку первым следствием эпохи перемен стала привычка не расставаться с подтвердителями личности. А иначе жить стало нельзя! Да и не положено.

А потом в дело вступилась Люсьен и расписала свадебный обряд, произошедший с пострадавшими, чуть ли не как "киднэппинг". Эта мериканская зараза уже успела пустить корни на нашей многострадальной земле, и охранники выразили сочувствие, принялись одновременно говорить возбуждёнными голосами по рациям, передавая приметы пропавшей невесты.

На самом деле такое рвение было объяснимо вовсе не душевной заботой, и уж совсем не желанием раскрыть тайну похищения, а присутствием скромняги Пастухова, который, без околичностей назвал место работы своего отчима, и место это было настолько почитаемо охранниками, что все излишние докуки и расспросы отпали сами собой.

Более того! После заявления о Колясином семейном положении, попритихла неугомонная Люсьен, прониклась к Пастухову каким-то интересом и сочувствием, и даже — отлучившись до ларька — купила ему пиццу, только увидев факт полного уничтожения свадебных бутербродов.

— Пицца, это ничё! — повеселел Колян. — Пицца сойдёт! Жека, давай, под горяченькое водяуса тяпнем!

— И тяпнем, и закусим, — авторитетно и солидно молвил жених, доставая бутылку со "Слезами Богоматери".

И сделалось тихо и бесшумно тотчас. Смолкли неугомонные, и страждущие попритихли. И Коляся, глотнув изрядно и шумно выдохнув затем, негромко заметил служивым:

— Не побрезгуйте, братцы. Вам ещё всю ночь трубить.

И не побрезговали те. И у одного из трёх нашёлся в кармане форменных брюк пластиковый стаканчик, из коего и попотчевать не грех. Стаканчик тот, после употребления, был реквизирован в пользу компанейскую.

Процедура приобщения к алкоголю на этот раз не минула и Люсьен, после чего, по прошествии недолгого времени, мадемуазель "поплыла", как выражаются в простонародье, когда не хотят обидеть собутыльника браным словцом, либо прочим порицанием.

Это днём все тайны раскрыты, зияют. Ночью — не то! Совсем не то!

Первой заметила изменение времени суток Люсьен:

— Ой, мальчики, а уже и ночь на дворе. Может, вернёмся?

Мальчики возвращаться не пожелали.

Вот тогда бы! В тот момент! Сей же час, как говорится, стоило Люсьен уговорить их, проявить сочувствие, войти в положение, но... не пошла Люсьен путём веления сердца своего, а пошла она на поводу пьяных мужских характеров!

Кармические последствия стали необратимы с того мгновения.

Но до полночи было ещё далеко.

От зноя Женечка не страдал никогда, но духоту ночную и предгрозовую переносил с трудом.

А было душно. Было тяжко. Было мерзко.

А ведь отчего не быть мерзости? Отчего не быть, напрашивается вопрос.

Всё правильно! Всё это суета, "хавэл хавалим", и уж конечно "томление духа" — хлестать её, родимую, на пустой улице! Да поначалу из горла! Да без закуски! Да с Пастуховым, который мигом сожрал все остатки пиццы! А что теперь плотоядно посматривать по сторонам?

Вот отчего пришла пора смены места, и благочинное молчание уселось за одним столом с незадачливыми искателями приключений.

????

Два анахорета превратились в двух ловеласов, причём превращение произошло окончательное и бесповоротное, одновременное и навсегда. Они вскочили с мест и бросились догонять девушку.

Алекс расхохотался. Ему, графоману, ещё пристало к лицу всякое там любовное томление, но Ромке!

Догнав незнакомку, они составили ей почётный эскорт: Алекс пристроился с правой стороны, а Дмитриев со стороны сердечной. Тот ещё пройдоха! Одним словом — маг!

— Девушка, вот вы фату несёте, а колечко-то на левой руке! — заметил Роман.

— Это золото? -задал более приличный вопрос Алекс.

— Переплавленное, — уточнила незнакомка.

Шагу она не сбавила, шла себе гордо и независимо.

— Вы очень странная вдова, — продолжал допытываться Ромка. — Таких не каждый день встретишь. Даже не каждый вечер. Вы мне нравитесь.

Он замолчал, ожидая реакции на признание. Но никакой реакции не последовало. Вовсе никакой. Нет, и абсолютно.

Девушка шла, друзья поспевали за ней. Алекс замурлыкал "You killing' me softly", а Дмитриев поразился такой неучтивости.

Впрочем, согласимся с ним, случай произошёл какой-то дурацкий. Ромка хотел было предложить другу оставить попутчицу в покое, но ничего ему делать не пришлось. Судьба сама распорядилась дальнейшим исходом этой встречи, начавшейся так случайно, что только в длани самой Судьбы и можно было себя препоручить нашим пронырам.

Двери кафе, мимо которого вся троица проходила, внезапно открылись и на улицу выскочил человек, и преградил им дорогу.

— Да что ж это такое?! — воскликнул человек. — Что за день такой?! Никого нет! Вы, почему мимо проходите?

На этот, такой конкретный и прямо поставленный вопрос, дать ответ оказалось необычайно трудно. Алекс вообще смутился внешним видом человека: хозяин кафе, а, по всей видимости, это был именно он, был одет крайне неряшливо и как-то даже непристойно. Хозяин обул начищенные башмаки. Он надел белоснежную сорочку. Костюм с жилетом был явно не на барахолке куплен. И галстук был очень искусно повязан. Но! Заколка для галстука лучше бы отсутствовала вообще! Заколка для галстука была выполнена в форме черепа! Причём, явно, из серебра! Всё это было весьма непристойно!

А Ромке и вовсе слов не надо было для того, чтобы общаться с чудаками. Он в таких случаях любил молчать.

Вот незнакомка повела себя молодцом.

— Вы чего такой зелёный? — спросила она человека.

— День рожденья у меня, -тихо ответил он, — никто не заходит весь день. Вы понимаете...

— Зайдём, мальчики? — незнакомка не стала ждать ответа, а взяла хозяина под ручку и завела в кафе.

Алекс посмотрел на Ромку. Ромка посмотрел на Алекса. Потом они перемигнулись и последовали за парочкой.

Девушка уже сидела за столиком и делала заказ хозяину, который внимал ей с видом полным довольства.

Подошедший Алекс заказал салат и раскурил трубку.

Дмитриев принялся разглядывать обстановку.

Потешное местечко, — размышлял он, — где все зеркала? Обязательно должны быть зеркала... непорядок. А шторы — классные. Давненько я не видел этаких штор. Надеюсь, кофий будет сносным. Чего ради хлебать пойло почём зря?

Хозяин отвлёк его от размышлений.

— Вы, что будете?

— Я буду человек. Встречаются ещё, представьте только себе, встречаются.

— Что вам подать? — уточнил хозяин и улыбнулся чему-то.

— Кофию.

— Это будет непременно, — продолжал улыбаться хозяин. — Чего ещё желаете?

— Пожалуй... узнать желаю. А где все зеркала?

— Зеркал не держим, — сделался суров хозяин. — Чтоб привидений не бояться.

Ответ отчасти удовлетворил Ромку, но хозяину он сказал тотчас:

— Я не боюсь привидений, а внушаю им страх.

— Ты, стало быть, усмотрел их?.. И рака не боишься? — не оставил сурового тона хозяин.

— Опухоли — нет. А раки — гадкие, — срезал его Дмитриев.

— Вы бы поначалу отведали, а потом поносили, — заступился за свою кухню хозяин кафе.

И упоминание о кухне сразу сбило спесь с Ромки, поскольку невозмутимая жизнь, которую он вёл в силу своих возможностей, одной из ценностей принимала именно кухню. Кухня — это дом. А дом — это кухня. И всё тут! И нет ничего более главенствующего.

Когда мужество проистекало от умеренности, когда самое, что ни на есть, главное в жизни происходит вследствие случайностей, так необходимы закономерности и прочие постоянства.

Вот и сейчас, покой и порядок вселенский воцарились за тихим столом: Незнакомка неторопко и очень аккуратно кушала; Алекс негромко беседовал с хозяином:

— Я книги не читаю — у меня память плохая.

— Русские буквы неудобочтимые какие-то, — соглашался с ним хозяин.

Ромка пил вкуснейший и ароматнейший кофий и читал незнакомке стихи собственного сочинения. Читал спокойно и тихо, игнорируя манеру поэтов, которым стоит только дорваться до слушателя, как они начинают повышать голос, должно быть, воображая себя на броневичке. Ромка оказывался вовсе не таков, он сделался похож на Пьеро, только дурацкого колпачка не хватало:

"Я плакал и пил... свои слёзы..."

Алекс заметил, подмигнув хозяину:

— Все эти "бздиколоны" — только жертвы приличию и моралистам.

— Конечно, я с вами согласен, но один мой знакомый никогда, слышите вы, никогда не согласился бы с вами. Наоборот вашему, он любил пахнуть салатом из, как вы выразились "бздиколонов". Зачастую, он подходил к прилавку парфюмов и мазался маленькой толикой пробничка, и спешил к очередному прилавку, процедуру эту он проделывал не менее дюжины раз, представьте себе... Представить этакое Алекс не смог и виновато улыбнулся. На что хозяин снисходительно похлопал своего собеседника по плечу и добавил:

— Не утруждайте себя, мой юный друг, это трудно представить, с этим надобно столкнуться. Если вы желаете столкнуться... ведь желаете?

— Желаю! — набрался смелости Алекс.

— Ну, так и ступайте на Арбат. Он всегда ходит с гитарой, утверждая: " Что гитара, что лук — всё одно ".

?????

Сидели шумно, бойко и неугомонно, совершенно презрев остальных посетителей. А всё благодаря сообразительной Люсьен. Вот свидетельница! Не устанем в похвалах разоряться! Ведь догадалась же, чертовка сообразительная, всю свадебную кассу прихватить с собой!

Казна была немеряна! И выкуп за невесту, и плата за туфельку её, и за торт свадебный откупное, и за... да и не перечислить!

И стоило только попытаться намекнуть о порядке разгулявшимся друзьям, как на всё находился ответ у Люсьен, на все предьявы — оправдания: мол, свадьба у нас, мол, гуляем, и просим всех присоединиться к празднеству, за всё уплочено! И, действительно, уплочено было!

Ни с того, ни с чего, была помянута Шальная. Всё как-то неспокойно было на душе у Коли Пастухова, с тех самых пор, как взглянул он в зеркало нищенки.

— Вот ты скажи, скажи мне, друг Жека, — теребил Коляся жениха. — Ты конца света боишься? Может... прав Нострадамус?

— А я луной время измеряю. Мне конец света по фигу! Тем более, что век седьмой миновал, — спокойно заметил Серафимов.

А Люсьен ехидно добавила:

— Трижды седьмой уже не за горами.

Нисколько это не успокоило Коленьку, загрустил он, затосковал ещё больше прежнего, только прибавилась к его тоске ещё и обида за такое дружеское неучастие к его судьбе.

Особо никто не куролесил, так... почудили чуток.

И чудеса произошли как бы сами собой, вроде бы случайно, словно не специально, этак... спонтанно, как привыкли в ниверситетах выражаться, вот как произошли те чудеса необыкновенные.

И преддверием чуда был старикашка-побирушка, подошедший к столику за которым пьянствовали свадьбу. Из сумки он вынул книжку и протянул её Женечке, протянул совершенно молча, храня безмолвие чинное и, как показалось Женечке, надменное. На том бы и всё! Но нет! Хранилась там, в суме, и рулетка, в сорок два сантиметра длиной, ну хранилась, и хранилась себе, экое дело! Но ведь надо было старичку вручить эту сантиметру именно Коляне! И всё в том же величавом молчании, заметьте. В сумке ещё были сладости: конфетки. Конфетки старикан подал Люсьен, но лучше бы он этого не делал вовсе! От сладостей осталось одно название. Сладкие конфетки остались сладкими, только конфетки такие в приличном обществе в наши времена на стол не подают! Это были те самые конфетки, которые завсегда служили основой для приготовления наилучшей домашней браги! Славные карамельки и подушечки, обсыпанные сахарной пудрой! Славные конфетусы нашего детства, когда рассказывали нам о том, что в скором обществе Всеобщего давать будут шоколад каждый день, и кто сколько хочет, короче, сколько способен — столько и потребляй! Эх, сладкие были денёчки!

Начало веселия положил Коляся, пока Люсьен в онемении чувств рассматривала свою липкую ладонь с конфетами, облепившими ту ладонь, словно диковинные, разноцветные мухи. С криком: " Что ты понимаешь?!" — Пастухов бросился с сантиметром на старика и принялся его душить лентой сантиметра! Взвизгнула Люсьен, и отшвырнула сладкую, липкую гадость в сторону. Серафимов заржал и начал охаживать книгой всех подступающих к нашалившим.

Но шалости на том не окончились! Старикан побирался видать не только денюжкой и хлебушком, а и особенной вертлючестью: ужом вывернулся из петли сантиметра, и, возопив нечто несуразное, бросился на Люсьен, вцепился ей в волосы и начал колотить Люсьен головой об стол, вовсе не замечая рук Пастухова.

Вокруг этого безобразия носился Женечка и никого не подпускал к дерущимся, ловко орудуя книгой.

Два фонаря над входом в заведение освещали, соответственно, двух околоточных: из тех самых, что просто так, на всякий случай, всегда околачиваются у дверей заведения на вопрос "Кого прирезать?".

Только заслышав шум, парни, явно тельцы по гороскопу, мигом вскочили в залу и застыли в недоумении у ног хозяина заведения. Хозяина ситуация насмешила до неприличия, до коликов, до умопомрачения хохотал хозяин, должно быть, заразившийся смешинкой от Женечки.

Наконец, хозяин указал на мероприятие жестом некоего крестоположения, и бравые бугаи бросились на подвиг наведения покоя и приличностей.

Это оказалось весьма хлопотно: двоим, против четверых справиться, всегда неприлежно. Но хлопоты закончились быстрой сменой действий. Били Женечку и старикана. Впрочем, слово били здесь неуместно. Просто дали по разку, каждому из оных — вот и получается, что били.

Вмиг воцарилось молчание.

Хозяин, утирая слёзы накрахмаленным платком, приступил к допросу:

— Кто кого обидел?

— Да разве ж это обида? — начал было старикашка-фулюгашка.

Скромно отводя глаза в сторону, якобы рассматривая фонарики по стенам, наши проныры вполне согласились со стариканом. Но хитрован Коляня, вспомнив старый фильм со Штирлицем, скрестил пальцы левой руки, а саму руку спрятал от постороннего взгляда.