|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Всякое случается, вы уж поверьте.
По простоте ума, и в силу множества житейских неурядиц, по привычке и желанию покоя, происходят свадьбы. Нет в этом ничего необычайного, таинственного. Нет признаний, вроде того: "Ты — от Васана!" — после которого непременно возлагается на признавшегося обязанность принять на себя узы семейной жизни. Просто, сумрак жизни, одолевающий своей приязнью тепла и свободы, призывает мужчин и женщин стряхнуть сон, покинуть привычный вертеп воров, ставший последней обителью на долгое стечение лет.
Превыше сил своих находят некоторые эту церемонию — свадьбу — со всеми вытекающими последствиями: в который раз, но снова в первый, брачная ночь; и затем сонм снов, тянется и тянется, и тянется... до самого первого случая, когда, по прошествии долгого времени, достаётся из чулана коробка с фотоальбомом, и наблюдается прекрасная картина!
Опять же — верность ревности! Вот дивное событие, которое мы наблюдаем иногда. Проживать этакую цацу никто не желает. Наблюдать! Давать советы! Это еще, куда ни шло.
Женечка Серафимов проснулся на собственной свадьбе. И пробуждение его было очень неприятным. У Женечки тотчас разболелась головушка, ко всему, он не обнаружил рядом своей новой половины.
Нет! Его старая половина была на месте, её он упорно разглядывал в зеркале комнаты для мальчиков. Половина была уж вовсе не прекрасная. Половина являла собой зрелище мрачное и жалкое: рыжие волосы торчали лохмато, глаза краснели возмутительно, а на скуле, с левой стороны лица, был пластырь.
Пластырь этот окончательно вывел Женечку из состояния молчаливого смирения с собственной судьбой, и его благородие жених прокричал на весь туалет:
— Ну, Верка... ты у меня попляшешь!
Этого вскрика ему хватило.
Вот ведь дрянь, какая, — подумал Женечка, — будет тебе "письмецо с конвертом", ты у меня напляшешься! Полдня... да что там! Весь день так и проходил с этим пластырем! Они, наверное, подумали, что я идиот какой-то! С пластырем жениться!
Женечка выходил из туалета с мрачными мыслями, больной головой, но уже без пластыря.
Он криво ухмыльнулся, увидев последствия своего, опрометчивого шага: свадьба гуляла и пела без него. Веселья ему этот факт не прибавил, а и разозлил ещё более.
Но! Это был не последний камень в его огород!
Женечка, без слов, кипя от возмущения, сел на своё — жениховское — место. Он зло посмотрел на свидетеля.
Колька Пастухов кушал. Как всегда. Жратеньки любил наш Коляся. Жевал он постоянно, обходясь в случаях лени "Диролом", и — самое замечательное — не полнел! Вот уж случай для врачебной практики!
— Ты, скотина, почему меня одного в сортире бросил? — тихо прошипел Женечка. — Верка где?
Коля невозмутимо дожевал кусок мяса, проглотил, после чего удивился:
— Ты чё, Жека? Сам сказал, что плохо тебе, щас вернёшься, я и не волнуюсь. А Верку украли пока, — Коля нацепил на вилку очередной кусок мяса обильно политый кетчупом, облизнул губы, и, добавив листик петрушки, сунул кусок в рот и промычал. — Ты больше водки не пей.
Женечка весь так и передёрнулся. Как раз водки ему и хотелось. Угораздило же его жениться! Надо было маму послушать, говорила ведь...
— Что, значит, украли? — не отставал он от свидетеля. — А ты куда смотрел?
Коля пожал плечами.
— Традицию уважить надо. Хватит тебе дурить. Как украли — так и вернут. Это дело мы Олегу поручили. Люська! Люська! — трудно было перекричать музыку спокойному и завсегда флегматичному Коляне.
На крик свидетеля оборотилась свидетельница...
Это была замечательная свидетельница. Вот уж свидетельница, так свидетельница! Замечена была Люсьен на сотне... да что там! На сотне с лишком свадеб выступала она свидетельницей. У всех своих подружек. А подруг у Люсьен было... не мне вам говорить, вы и сами прекрасно знаете, подруг у Люсьен много. Но не в этом дело. А дело всё в том, что Люсьен была свидетельница профессиональная! Ох, как она рыдала, отдавая девок замуж! Хотелось бросить всё: и вилку, и рюмку, и закуску, и водку, — плюнуть на эту чёртову свадьбу, и броситься снимать клип на песню " Не ходите, девки замуж за Ивана Кузина".
Но клип так и не снимался. И Люсьен не стала звездой шовубизнеса, оставаясь свидетельницей экстракласс.
Люсьен оборатилась с интересом, словно увидев в первый раз, посмотрела на жениха, после чего спросила:
— Что случилось, Коля?
— Верку кто крадёт? Олежка? — свидетель выполнил свой долг и принялся закусывать дальше.
Люсьен успокоила всех:
— Давно выкупили уже. Всё б вам водку жрать. Несолидно.
Женечку эта тирада очень даже задела, так задела, что он очень даже громко, очень даже оскорбил свидетельницу:
— Тебя, корова никто не спрашивает! Сколько надо — столько и будем жрать!
После этого заявления жених выпил рюмку водки и...
Просветление настало именно тогда! В тот самый миг, когда должно закусить! Когда в горле творится такое... закусить! Воздуху глотнуть! Запить! Но Женечка сделался просветлён.
А где Верка? — пронеслась первая мысля, а за ней и вторая, — Вот ведь дрянь!
Наполненные жарой и изысканным бездельем, душа и тело зависали на канате, протянутым от мурлыканья Сары Воган до сезона дождей. В эти дни — не ночи — именно дни, Алекс окончательно решил стать моряком: начал изучение французского языка, "дабы не прослыть человеком безыскусным во всех отношениях"; ушёл в завязку и даже пиво минералкой разбавлял, напевая в тонике Сары Воган; трубочку пользовал не только по "выходным".
Иногда, когда некоторые, из презрения ко мне, имевшие худшее, чем должно, о моём занятии мнение, выражали его мне, мне не было до их слов никакого дела! — вот так поговаривал Алекс. Правда, стоит уточнить, поговорить он мог лишь с ближайшими друзьями своими.
Только это — искреннее тайны — вот то, единственное, что имеет для нас хоть какое-либо значение. И живём мы в обыденности нашей только лишь благодаря таинственности, лелеемой нами, тщательно и бережно хранимой в памяти нашей.
Снисхождение, порой, выступало лишь как единственно допустимое направление движения, когда нам, странникам в ночи, кроме пути вниз, никаких других путей не оставалось.
Семь клубов, посещение которые ещё можно было считать признаком хорошего вкуса, вот и всё, что оставалось нам для удовлетворения своей жажды испить мук творчества.
Семь нот — вот и все границы для наших фантазий и жажды воплощения — остальные пределы не были признанны.
Верен себе во всех делах своих, порой откликаясь на мимолётные и сиюминутные запросы сердца, Роман Дмитриев не заботился тем впечатлением, которое он производил на праздных горожан.
Стоит заметить истину непреходящую: одинаково приличествует, как знать, так и понимать. Впрочем, тотчас и спешим оговорить тот казус, который извратил многие истины в эпоху перемен, а казус этот просто и наглядно продемонстрирован всем знатокам: когда нет разговора о знати, какая может идти речь о приличиях? — не от того ли такое падение нравов наблюдаемо нами в повседневности?
Выходя из дома побродить, Алекс оборачивался по первому проявлению бесцеремонности и нахальства, он, вообще, суеверно относился к случайностям, и никого не терпел у себя за спиной.
И когда в тот, достопримечательный вечер, его окликнул мрачный голос, Алекс не стал особо выжидать.
Оборотень, на самом деле, оказался обычной, даже заурядной фигурой, но за этой непринуждённостью в поведении и поступках таилась сила одного из величайших магов нашего времени.
С доброй улыбкой, но не без ехидства, Алекс встретил Романа Дмитриева.
— Здоров, Алекс! — пробурчал Ромка.
— Привет. Какие дела? — на этого человека Алекс не обижался попусту.
Дмитриев хитро хмыкнул, почесал нос манерностью Брюса Ли, и тотчас принялся порицать приятеля :
— Ты почто такую пакость мерзкую на шею нацепил? Несчастный суслик, брат мой, Алекс, ты что, из Клондайка прибыл?
Вообще, стоит признать, в этой манерности слововыражений, которая принята среди магов и актёров провинциальных театров, таится столько пагубы и хитрой запутанности, что удивляет меня до сих пор то, что в столицах любят послушать заковыристо извергнутую речь. А уж на вокзалы всем стоит пребыть обязательно — вот где наслушаешься славных словцов!
— Золото должно препоясывать, дабы укрощать похоть. На шею себе повесить этакое... украшение может только... алчущий суицида.
Слова эти были обидные ужасно, тем более что золотую цепочку Алексу даже и не презентовали вовсе, а так... дали поносить на немножко, и выслушивать этакие поношения!.. несносно!
Голос ревел рекой: " Врата разврата открыты сеночно! Да не убоимся затаённого нашего, зова и призыва! "
Впрочем, кроме огульного поношения окружающей действительности, мог Ромка и поговорить по душам, а уж любил он это дело... и ведь, бывало, этакое сказанёт, что как нож в брюхо воткнёт! Вот однажды, совершенно на днях, что он выразил Алексу?
Сперва взглянул в глаза, и так славно ведь взглянул! А потом так и сказанул, при чём присутствовала очередь разомлевших от жары мужиков, да не считая тех баб, что имеют обыкновение надуваться пивом, и торчат по той причине у ларька по все выходные — все так и обомлели, когда ткнул Роман в Алекса перстом, увенчанным диковинным перстнем, и заговорил голосом манерным и звучным:
— Честен и непорочен, а бедность не порог, лишь нищета — порча.
Зазирает и порицает нас только наше неугомонное стремление выжить, когда, и без того, уже жить в наше время становится пыткой. Но не придумано ещё злее пытки на земле, чем, отстояв должное за пивком, не получить ни по полкружечки! А ведь и такое бывает. Ну что, разве не правда? Правда... такая правдостная гадость иногда творится, что приходится утешаться пастеризованным... слово-то, какое! Не-е-е-е-ет, с живым пивком что сравнится? Пожалуй, что только отменная порция риса.
Злохульство окаянное, чинимое повседневно и нелицеприятно, миновало наших друзей в тот славный вечер.
И собирались они провести время весело и достойно, и напевал Алекс что-то из Сэтчмо, но не грустное, а более приличное их встрече черномазое песнопение.
— Нет скорби. Нет, и не надейся, — поддерживал его Ромка.
— Отчего же, нет? Ведь одиннадцатое ...
— Не поминай былое всуе! — строго перебил его друг.
Заблуждения заблудившихся в блуде заставляют их снова и снова, в бесконечном сплетении тел, обращаться друг к другу, пытаясь дозваться, докричаться до искренности живой. Марионетки... наивные и самоуверенные... паяцы.
Дмитриев добыл из кармана горстку кофейных зернышек и незамедлительно отправил её в рот. По части употребления кофе был он мудрецом первостатейным, никогда попусту не болтал языком, а хоть и знал сотни рецептов приготовления и потребления этого напитка. Количество не имело значения, а вот качество... Ромка тратил массу времени на приготовление кофе, лишь в случае крайней нужды прибегая к услугам растворимости фирмы " Tchibo ", а более всего любил он всяческие смеси.
— Кофий срастворяется коньяком, дабы умалить количество гнобов, — с видом учёным говаривал он.
Потреблял кофе он в немыслимых количествах, при случае не брезгуя и просто жевать кофейное зерно: "манна сокровенная — ядомое, не яд" — так утверждал Ромка , сплёвывая коричневато-чёрную слюну.
— Тебе следует запастись фляжечкой, брат. И за день ты наплюёшь целое кофепитие! — рассмеялся как-то Cанька.
— Надо подумать, — вполне серьёзно ответил Дмитриев.
Но думать на тему экономий жизненных благ он не любил. От этого происходили с ним всякие закавыки и гнусноприложства, одним словом, гнобы.
По поводу всем небезызвестных ГНОБОВ следует заметить, что теория эта была создана именно Романом Дмитриевым. Теория это проста: наблюдая в жизни случаи причинения вам расстройства, следует точно знать природу этого действа. А природа весьма проста, хоть и любит прятаться. Но нет ничего тайного, что бы ни стало явным в своё время. Вот, допустим вас ГНОБЯТ. ГНОБИКИ, в сочетании друг с другом, на манер атомов, копятся в конструкцию ГНОБА, который, в свою очередь, сочетается с прочими ГНОБАМИ, и образуется ГНОБЕЛЬ. Весь процесс называется ГНОБИЗМ, а летальное проявление этого процесса — ГНОБЕЦ!
Вот и живите себе на здоровье! Да не гнобите — да не гнобимы будете.
Любитель делать загадошные подарки и таинственные сувениры, Ромка приготовил для своего друга кое-что и на сегодня.
Они сделали остановку на пути к точке назначения и сели отдохнуть.
Алекс ждал необычайного, и дождался... Дмитриев вручил ему камень белый: весьма обычный камушек, как показалось Алексу на первый взгляд.
— А где имя? — полюбопытствовал он, в совершенстве знающий настоящую цену всяким мимоходным дарам, хитрости данайцев, сыру в мышеловках.
Ромка хотел, было повествовать на тему имён и сгубленных кошек, но...
В этот самый миг случилась оказия!
Они оба, одновременно, единоглазно, увидели эту девушку!
Девушка неторопливо шла по переулку, была она — "как мимолётное" устремление — легка и бесподобна. Огонь глаз и терпкое благоухание сопровождали эту девушку. Глаза мужчин кипятили её, совершенно безразличную к этому пеклу, ведь была она облачена в безумное, слепящее взор, белейшее лёгкое платье, скорее обнажавшее её, чем скрывающее формы. В левой руке несла она фату! И светлое золото длинных прядей полоскало по ветру.
Вот! Вот и ответ!
Алексу было достаточно увиденного, чтобы воскликнуть мысленно: " Вот и ответ. Вот что несчастьям нашим длит жизнь на столько лет ".
Повод к соблазнам!
Вот и упоенье, безумным мотылькам надежда, крохоборству страстей, и ревности причина — вот она! Проходит мимо, сама не зная одного — зачем?
Но мы их распознаем!
И, в полном смятении чувств, бросились на поиски Верки: её муж, Женечка Серафимов, шатен, порезавшийся во время бритья; Люсьен, опухшие от слёз глаза брюнетили зорко, смотря вдаль; и Коля Пастухов, в костюме "Монтана", бледный, голоден как пёс, на бегу поправляющий целлофановый пакетик с бутербродами, слямзенными со свадебного стола.
Первым делом они подбежали к нищенке, которая жила в скверике напротив столовки, где праздновали свадьбу и чествовали новобрачных. Вопила о конце света дебелая блондинка, с кулоном на шее в виде зеркальца, отзывалась на прозвище "Шальная ", но ничем не могла Шальная успокоить волнения, лишь продолжала громко горланить о близком надвижении бед вселенной, да ещё выманила у Коляни надкусанный бутерброд, давши взамен посмотреться в зеркало. После увиденного, Коля побледнел ещё больше прежнего, и робко попросился назад, присматривать за порядком на свадьбе. Но в прошении ему было отказано, Женечка вынул из внутреннего кармана пиджака бутылку водки, ловко сгрыз пробку, которая вовсе не желала откручиваться, и секунда из триумвирата приобщилась к радости и забвению.
Коляна можно было понять и извинить за малодушие, накануне он поругался с начальством, и был вынужден сменить дело, много скорбел о том, не забывая, впрочем, завсегда покушать.
Знойный мужчина, сошедший со страниц сентиментальных романов, повёл себя в полном соответствии со знойной психологией: жгучими глазками принялся обаивать Люсьен, словно бы и не слыша вопросов, поперву он матерно разругался, затем успокоился, и начал подтрунивать над незадачливым женихом, смеялся:
— Какой же ты муж после этого? Муж, объелся... э-э-э-э, да я вижу, что не груш! Ладно, я её видел, — перешёл он на серьёзный тон, только завидев бутылку в руках у Женечки.
Глотнув же изрядную порцию горячительного, он признался: "Я обожаю наблюдать закат: солнце чернеет прямо на глазах. Потрясающее зрелище, скажу я вам, просто потрясающее...".
Но договорить ему не дали. Пастухов, неожиданно для своей флегматичности, отвесил знойному типу звонкую плюху. Люсьен сплюнула на сухой асфальт, а Женечка спрятал бутылку, и пригрозил милицией.
Без шума и неожиданно небо изменилось, претворилось лунным и ночным.
Четыре охранника, как неизбежное зло, внезапно, как только они и умеют такое делать, нарисовались пред нашалившей тройкой.
— Попались, "финики сердечные", документики предъявим? — хохотнул один из сотрудников.
Документики были предъявлены, поскольку первым следствием эпохи перемен стала привычка не расставаться с подтвердителями личности. А иначе жить стало нельзя! Да и не положено.
А потом в дело вступилась Люсьен и расписала свадебный обряд, произошедший с пострадавшими, чуть ли не как "киднэппинг". Эта мериканская зараза уже успела пустить корни на нашей многострадальной земле, и охранники выразили сочувствие, принялись одновременно говорить возбуждёнными голосами по рациям, передавая приметы пропавшей невесты.
На самом деле такое рвение было объяснимо вовсе не душевной заботой, и уж совсем не желанием раскрыть тайну похищения, а присутствием скромняги Пастухова, который, без околичностей назвал место работы своего отчима, и место это было настолько почитаемо охранниками, что все излишние докуки и расспросы отпали сами собой.
Более того! После заявления о Колясином семейном положении, попритихла неугомонная Люсьен, прониклась к Пастухову каким-то интересом и сочувствием, и даже — отлучившись до ларька — купила ему пиццу, только увидев факт полного уничтожения свадебных бутербродов.
— Пицца, это ничё! — повеселел Колян. — Пицца сойдёт! Жека, давай, под горяченькое водяуса тяпнем!
— И тяпнем, и закусим, — авторитетно и солидно молвил жених, доставая бутылку со "Слезами Богоматери".
И сделалось тихо и бесшумно тотчас. Смолкли неугомонные, и страждущие попритихли. И Коляся, глотнув изрядно и шумно выдохнув затем, негромко заметил служивым:
— Не побрезгуйте, братцы. Вам ещё всю ночь трубить.
И не побрезговали те. И у одного из трёх нашёлся в кармане форменных брюк пластиковый стаканчик, из коего и попотчевать не грех. Стаканчик тот, после употребления, был реквизирован в пользу компанейскую.
Процедура приобщения к алкоголю на этот раз не минула и Люсьен, после чего, по прошествии недолгого времени, мадемуазель "поплыла", как выражаются в простонародье, когда не хотят обидеть собутыльника браным словцом, либо прочим порицанием.
Это днём все тайны раскрыты, зияют. Ночью — не то! Совсем не то!
Первой заметила изменение времени суток Люсьен:
— Ой, мальчики, а уже и ночь на дворе. Может, вернёмся?
Мальчики возвращаться не пожелали.
Вот тогда бы! В тот момент! Сей же час, как говорится, стоило Люсьен уговорить их, проявить сочувствие, войти в положение, но... не пошла Люсьен путём веления сердца своего, а пошла она на поводу пьяных мужских характеров!
Кармические последствия стали необратимы с того мгновения.
Но до полночи было ещё далеко.
От зноя Женечка не страдал никогда, но духоту ночную и предгрозовую переносил с трудом.
А было душно. Было тяжко. Было мерзко.
А ведь отчего не быть мерзости? Отчего не быть, напрашивается вопрос.
Всё правильно! Всё это суета, "хавэл хавалим", и уж конечно "томление духа" — хлестать её, родимую, на пустой улице! Да поначалу из горла! Да без закуски! Да с Пастуховым, который мигом сожрал все остатки пиццы! А что теперь плотоядно посматривать по сторонам?
Вот отчего пришла пора смены места, и благочинное молчание уселось за одним столом с незадачливыми искателями приключений.
????
Два анахорета превратились в двух ловеласов, причём превращение произошло окончательное и бесповоротное, одновременное и навсегда. Они вскочили с мест и бросились догонять девушку.
Алекс расхохотался. Ему, графоману, ещё пристало к лицу всякое там любовное томление, но Ромке!
Догнав незнакомку, они составили ей почётный эскорт: Алекс пристроился с правой стороны, а Дмитриев со стороны сердечной. Тот ещё пройдоха! Одним словом — маг!
— Девушка, вот вы фату несёте, а колечко-то на левой руке! — заметил Роман.
— Это золото? -задал более приличный вопрос Алекс.
— Переплавленное, — уточнила незнакомка.
Шагу она не сбавила, шла себе гордо и независимо.
— Вы очень странная вдова, — продолжал допытываться Ромка. — Таких не каждый день встретишь. Даже не каждый вечер. Вы мне нравитесь.
Он замолчал, ожидая реакции на признание. Но никакой реакции не последовало. Вовсе никакой. Нет, и абсолютно.
Девушка шла, друзья поспевали за ней. Алекс замурлыкал "You killing' me softly", а Дмитриев поразился такой неучтивости.
Впрочем, согласимся с ним, случай произошёл какой-то дурацкий. Ромка хотел было предложить другу оставить попутчицу в покое, но ничего ему делать не пришлось. Судьба сама распорядилась дальнейшим исходом этой встречи, начавшейся так случайно, что только в длани самой Судьбы и можно было себя препоручить нашим пронырам.
Двери кафе, мимо которого вся троица проходила, внезапно открылись и на улицу выскочил человек, и преградил им дорогу.
— Да что ж это такое?! — воскликнул человек. — Что за день такой?! Никого нет! Вы, почему мимо проходите?
На этот, такой конкретный и прямо поставленный вопрос, дать ответ оказалось необычайно трудно. Алекс вообще смутился внешним видом человека: хозяин кафе, а, по всей видимости, это был именно он, был одет крайне неряшливо и как-то даже непристойно. Хозяин обул начищенные башмаки. Он надел белоснежную сорочку. Костюм с жилетом был явно не на барахолке куплен. И галстук был очень искусно повязан. Но! Заколка для галстука лучше бы отсутствовала вообще! Заколка для галстука была выполнена в форме черепа! Причём, явно, из серебра! Всё это было весьма непристойно!
А Ромке и вовсе слов не надо было для того, чтобы общаться с чудаками. Он в таких случаях любил молчать.
Вот незнакомка повела себя молодцом.
— Вы чего такой зелёный? — спросила она человека.
— День рожденья у меня, -тихо ответил он, — никто не заходит весь день. Вы понимаете...
— Зайдём, мальчики? — незнакомка не стала ждать ответа, а взяла хозяина под ручку и завела в кафе.
Алекс посмотрел на Ромку. Ромка посмотрел на Алекса. Потом они перемигнулись и последовали за парочкой.
Девушка уже сидела за столиком и делала заказ хозяину, который внимал ей с видом полным довольства.
Подошедший Алекс заказал салат и раскурил трубку.
Дмитриев принялся разглядывать обстановку.
Потешное местечко, — размышлял он, — где все зеркала? Обязательно должны быть зеркала... непорядок. А шторы — классные. Давненько я не видел этаких штор. Надеюсь, кофий будет сносным. Чего ради хлебать пойло почём зря?
Хозяин отвлёк его от размышлений.
— Вы, что будете?
— Я буду человек. Встречаются ещё, представьте только себе, встречаются.
— Что вам подать? — уточнил хозяин и улыбнулся чему-то.
— Кофию.
— Это будет непременно, — продолжал улыбаться хозяин. — Чего ещё желаете?
— Пожалуй... узнать желаю. А где все зеркала?
— Зеркал не держим, — сделался суров хозяин. — Чтоб привидений не бояться.
Ответ отчасти удовлетворил Ромку, но хозяину он сказал тотчас:
— Я не боюсь привидений, а внушаю им страх.
— Ты, стало быть, усмотрел их?.. И рака не боишься? — не оставил сурового тона хозяин.
— Опухоли — нет. А раки — гадкие, — срезал его Дмитриев.
— Вы бы поначалу отведали, а потом поносили, — заступился за свою кухню хозяин кафе.
И упоминание о кухне сразу сбило спесь с Ромки, поскольку невозмутимая жизнь, которую он вёл в силу своих возможностей, одной из ценностей принимала именно кухню. Кухня — это дом. А дом — это кухня. И всё тут! И нет ничего более главенствующего.
Когда мужество проистекало от умеренности, когда самое, что ни на есть, главное в жизни происходит вследствие случайностей, так необходимы закономерности и прочие постоянства.
Вот и сейчас, покой и порядок вселенский воцарились за тихим столом: Незнакомка неторопко и очень аккуратно кушала; Алекс негромко беседовал с хозяином:
— Я книги не читаю — у меня память плохая.
— Русские буквы неудобочтимые какие-то, — соглашался с ним хозяин.
Ромка пил вкуснейший и ароматнейший кофий и читал незнакомке стихи собственного сочинения. Читал спокойно и тихо, игнорируя манеру поэтов, которым стоит только дорваться до слушателя, как они начинают повышать голос, должно быть, воображая себя на броневичке. Ромка оказывался вовсе не таков, он сделался похож на Пьеро, только дурацкого колпачка не хватало:
"Я плакал и пил... свои слёзы..."
Алекс заметил, подмигнув хозяину:
— Все эти "бздиколоны" — только жертвы приличию и моралистам.
— Конечно, я с вами согласен, но один мой знакомый никогда, слышите вы, никогда не согласился бы с вами. Наоборот вашему, он любил пахнуть салатом из, как вы выразились "бздиколонов". Зачастую, он подходил к прилавку парфюмов и мазался маленькой толикой пробничка, и спешил к очередному прилавку, процедуру эту он проделывал не менее дюжины раз, представьте себе... Представить этакое Алекс не смог и виновато улыбнулся. На что хозяин снисходительно похлопал своего собеседника по плечу и добавил:
— Не утруждайте себя, мой юный друг, это трудно представить, с этим надобно столкнуться. Если вы желаете столкнуться... ведь желаете?
— Желаю! — набрался смелости Алекс.
— Ну, так и ступайте на Арбат. Он всегда ходит с гитарой, утверждая: " Что гитара, что лук — всё одно ".
?????
Сидели шумно, бойко и неугомонно, совершенно презрев остальных посетителей. А всё благодаря сообразительной Люсьен. Вот свидетельница! Не устанем в похвалах разоряться! Ведь догадалась же, чертовка сообразительная, всю свадебную кассу прихватить с собой!
Казна была немеряна! И выкуп за невесту, и плата за туфельку её, и за торт свадебный откупное, и за... да и не перечислить!
И стоило только попытаться намекнуть о порядке разгулявшимся друзьям, как на всё находился ответ у Люсьен, на все предьявы — оправдания: мол, свадьба у нас, мол, гуляем, и просим всех присоединиться к празднеству, за всё уплочено! И, действительно, уплочено было!
Ни с того, ни с чего, была помянута Шальная. Всё как-то неспокойно было на душе у Коли Пастухова, с тех самых пор, как взглянул он в зеркало нищенки.
— Вот ты скажи, скажи мне, друг Жека, — теребил Коляся жениха. — Ты конца света боишься? Может... прав Нострадамус?
— А я луной время измеряю. Мне конец света по фигу! Тем более, что век седьмой миновал, — спокойно заметил Серафимов.
А Люсьен ехидно добавила:
— Трижды седьмой уже не за горами.
Нисколько это не успокоило Коленьку, загрустил он, затосковал ещё больше прежнего, только прибавилась к его тоске ещё и обида за такое дружеское неучастие к его судьбе.
Особо никто не куролесил, так... почудили чуток.
И чудеса произошли как бы сами собой, вроде бы случайно, словно не специально, этак... спонтанно, как привыкли в ниверситетах выражаться, вот как произошли те чудеса необыкновенные.
И преддверием чуда был старикашка-побирушка, подошедший к столику за которым пьянствовали свадьбу. Из сумки он вынул книжку и протянул её Женечке, протянул совершенно молча, храня безмолвие чинное и, как показалось Женечке, надменное. На том бы и всё! Но нет! Хранилась там, в суме, и рулетка, в сорок два сантиметра длиной, ну хранилась, и хранилась себе, экое дело! Но ведь надо было старичку вручить эту сантиметру именно Коляне! И всё в том же величавом молчании, заметьте. В сумке ещё были сладости: конфетки. Конфетки старикан подал Люсьен, но лучше бы он этого не делал вовсе! От сладостей осталось одно название. Сладкие конфетки остались сладкими, только конфетки такие в приличном обществе в наши времена на стол не подают! Это были те самые конфетки, которые завсегда служили основой для приготовления наилучшей домашней браги! Славные карамельки и подушечки, обсыпанные сахарной пудрой! Славные конфетусы нашего детства, когда рассказывали нам о том, что в скором обществе Всеобщего давать будут шоколад каждый день, и кто сколько хочет, короче, сколько способен — столько и потребляй! Эх, сладкие были денёчки!
Начало веселия положил Коляся, пока Люсьен в онемении чувств рассматривала свою липкую ладонь с конфетами, облепившими ту ладонь, словно диковинные, разноцветные мухи. С криком: " Что ты понимаешь?!" — Пастухов бросился с сантиметром на старика и принялся его душить лентой сантиметра! Взвизгнула Люсьен, и отшвырнула сладкую, липкую гадость в сторону. Серафимов заржал и начал охаживать книгой всех подступающих к нашалившим.
Но шалости на том не окончились! Старикан побирался видать не только денюжкой и хлебушком, а и особенной вертлючестью: ужом вывернулся из петли сантиметра, и, возопив нечто несуразное, бросился на Люсьен, вцепился ей в волосы и начал колотить Люсьен головой об стол, вовсе не замечая рук Пастухова.
Вокруг этого безобразия носился Женечка и никого не подпускал к дерущимся, ловко орудуя книгой.
Два фонаря над входом в заведение освещали, соответственно, двух околоточных: из тех самых, что просто так, на всякий случай, всегда околачиваются у дверей заведения на вопрос "Кого прирезать?".
Только заслышав шум, парни, явно тельцы по гороскопу, мигом вскочили в залу и застыли в недоумении у ног хозяина заведения. Хозяина ситуация насмешила до неприличия, до коликов, до умопомрачения хохотал хозяин, должно быть, заразившийся смешинкой от Женечки.
Наконец, хозяин указал на мероприятие жестом некоего крестоположения, и бравые бугаи бросились на подвиг наведения покоя и приличностей.
Это оказалось весьма хлопотно: двоим, против четверых справиться, всегда неприлежно. Но хлопоты закончились быстрой сменой действий. Били Женечку и старикана. Впрочем, слово били здесь неуместно. Просто дали по разку, каждому из оных — вот и получается, что били.
Вмиг воцарилось молчание.
Хозяин, утирая слёзы накрахмаленным платком, приступил к допросу:
— Кто кого обидел?
— Да разве ж это обида? — начал было старикашка-фулюгашка.
Скромно отводя глаза в сторону, якобы рассматривая фонарики по стенам, наши проныры вполне согласились со стариканом. Но хитрован Коляня, вспомнив старый фильм со Штирлицем, скрестил пальцы левой руки, а саму руку спрятал от постороннего взгляда.
Всех шалунов попросили удалиться.
Что они не преминули сделать. Шли гуськом, старик замыкал шествие. Удалились гордо, правда, Женечка испортил впечатление и стал шептаться с одним из околоточных: с тем, который его и колотил. Парень сочувствия не проявил, и громко, на всю залу, продекламировал вопрос:
— Вам по нужде? Тогда, направо.
Ну что тут поделаешь? Нужда — пуще неволи. Женечка, не утратив гордости, прошёл залу наискосок и уединился в комнате для мальчиков. Ненадолго. Совсем на чуть-чуть.
На улице произошло с ними какое-то недоумение и затишье.
Облака — колесницы неба — тихо стремились над спящим городом, вслед за Люсьен все задрали головы и начали наблюдать.
— Престол Папин, — с умилением молвил старик.
" Заколебал ", — подумал Коляся.
— А правда, дедуль, что на сегодня обещан конец света? — тихо спросил Женечка.
— На седьмой век он обещан, — перебил его Коля.
— Ты чё лезешь? — оборотился к нему Серафимов.
— Хватит ересь молотить! — вспылил Коля.
До рукопашной не дошло: спорщики забыли о ссоре, наблюдая чудную картину — старикашка и Люсьен удалялись по улице, о чём-то негромко беседуя.
Ребята бросились догонять свидетельницу.
Давно уже не семь тысяч народу, а семь тыщь по тыще, проживают в нашем городе, да и то, я тогда в школе учился, когда были эти самые цифры. Сегодня народу у нас меряно-немеряно! И когда происходит в этих тыщах столкновение двух, трёх, да и пусть семи человек!.. это удивительно и здорово приятно, — когда люди находят друг друга.
Шандарахнутая стариканом Люсьен... бережно сохранивший книгу Женечка... и Пастухов, не утерявший сантиметр, а наоборот, сейчас нёсший его в руках, вынув из кармана, — все трое молча слушали своего новообретённого отче.
А старик неторопко и бережно произносил слова.
??????
И так спокойно и душевно сделалось в этом заведении, что Ромка оставил свои докуки по поводу зеркал, хозяин принёс всем кофию и десерт. А полчаса спустя воскурялась "трубка мира", поскольку в жадности Алекса никто не мог обвинить. Не был он ни жаден, ни скуп, ни крохоборен. Даже о крохах кофейных, жёваных Ромкой, заботился Алекс.
Ужасная ночь, ставшая за окнами кафе, не беспокоила наших сотрапезников, быть может, благодаря плотным шторам, скрывшим всё и всяческое безобразие ночное от сибаритского, полного неги и блаженства, взгляда.
О лености умолчим!
Вовсе не леностью и лентяйством было объяснимо душевное гармоничное за столом славного кафе. А именно сибаритской природой двух из четырёх сотрапезников.
Когда пришла пора и честь знать, наша троица вышла из заведения, обещалась хозяину "Быть ещё, завсегда, всенепременно...", и застыла на распутье. Куда теперь? Алексу и Ромке могло быть всё равно, а вот девушке... сомнения всех развеял Дмитриев:
— Не по прошпекту! Широкий путь введёт в пагубу!
В этот самый миг, миг сомнения и тленного раздумья, когда решимость завяла "в бесплодье умственного тупика", в это, чуткое до всего непредсказуемого, время девушка увидела остов здания, в копоти, обгоревший и скорбящий.
Дошли они до пепелища и разделились: Алекс, по одним, ведомым ему, причинам изъявил желание осмотреть пожарище изнутри; а Ромка и девушка остались снаружи.
Не важно, какого беса понесло Алекса вовнутрь, но первым делом он оцарапался до крови, после чего чертыхнулся и зажёг спичку.
Спичка вспыхнула под громкие восклицания Дмитриева, который не мог упустить шанса обаять свою спутницу: "Я видел, как пылала нефть, разлитая по заливу, это... подобно осьминогу, нет! что я! Тыщ-щ-щеногу, огненному и пламенеющему разводами от алого до фиолета".
Алекс усмехнулся и припомнил тот случай, когда они шли в гору, а вдали открылось им это зрелище. Залив осклабился пламенеющей ухмылкой, и копотный дым донёсся до них, принеся с собой вонь сожжённой живности и индустриального смога. Зрелище, действительно было потрясающее. Забыть его не смог никто. Правда в том, что причины памятования были разные: Алекс всё ещё был падок на жалость, а Ромка обожал зрелищные штуки.
Ничего, наконец, нет странного и с разумом несообразного, если вдохновение снисходит до уродов, да и просто некрасивых людей, — подумал Алекс, — Вот, я наблюдаю истинное творение урода, но не могу не признать того, что сотворить такое... можно только в порыве вдохновения. Пусть, безумного. Пусть, невозможного. Но, только чем-то нечеловеческим в порыве, можно объяснить такие преступления.
Горечь во рту заставила его сплюнуть. Он не сопротивлялся позыву, после чего побрёл наружу.
Неудовлетворение от начала ночи выплеснулось в искренность слов:
— Хорошо уродам! Они не рассуждают, да и не судимы за то будут.
Девушка с удивлением посмотрела на Алекса, а Ромка ткнул пальцем в руку гения:
— Это что ещё за дрянь такая?
— Да поцарапался я... до крови... больно, блин, — сплюнул кровь пострадавший от любопытства.
— Может, прижечь? Зажигалкой? — Ромка полез было в карман.
Но Алекс отказался от таких услуг, зализал ранку, и уставился на небо.
Треть луны косила на блудников.
— Не наше время, старина, — улыбнулся Алекс.
В свою очередь и Дмитриев окинул взглядом бездну надземную и согласился:
— Уязвлён.
Одна звезда звездила, как инженю-дебютантка, в остальном небо было темным-темно.
" Однажды, в студёную зимнюю нору, я из лесу влез ", — продекламировал неунывающий Ромка, чем насмешил девушку до слёз.
" Такие дела..." — подумал Алекс, доставая трубку и мешочек с табаком.
Он закурил, запыхтел дымом, измучивая остальных, но не обращал на происходящее ровным счётом никакого внимания. Одним словом, обиделся.
А парочка продолжала свой разговор, иногда кося взглядом на Алекса, но он сделал вид, будто полностью поглощён важным таинством табакокурения, а на всё остальное, происходящее в мире, ему наплевать, и всё равно ему, лишь бы не мешали курить трубочку и мысленно восстанавливать слова славной песенки "Day's of wine & roses".
Хоть на самом деле было Алексу интересно слышать разговор, затеянный спутниками. Ромка, отчего-то распалился не на шутку.
— Черви! Это не мужчины, а черви! Как вас так угораздило...
— Пять месяцев я думала...
— А потом?
— А потом — искусственные роды.
— "Искусственные" что?
— Искусственные роды. За два месяца плод уже формируется и... рожаешь.
— А куда его потом?.. пятимесячного.
— На косметику.
— " В бездну осуждённых злых демонов..." — пробормотал потрясённый Дмитриев.
— Французы неплохие деньги платят, — поставила точку девушка.
Дымно и мрачно сделалось на душе у Алекса.
Мысль копошилась в мозгах: " И как только терпит человек такое издевательство над собой? "
— А смерть не пришла, — вздохнул скорбец.
В подворотне блеснули кокарды. Тени метнулись к нашей троице. Парни в бронежилетах подскочили в один момент. "Убийственный прикид", — подумал Ромка . В голове Алекса застучали гусеницы. Не оставалось ничего, кроме как начать насвистывать моднючий мотивчик: "Уходим, уходим, ухо-о-о-одим!"
Девушку звонко рассмеялась, посмотрела на Алекса этак... с интересом...впервые она на него так посмотрела, и сделала шаг навстречу парням с автоматами наперевес.
— Ха! — бодро сказал Алекс, и добавил. — Два ха-ха!
Происходило непонятное и невообразимое.
" А псы-то, ошибы поприжали... " — произнёс восхищённо Ромка .
До них донёсся спокойный, и даже саркастичный голос спутницы: " Мы связаны веселием..."
— Дмитриев, — позвал друга Алекс. — Мы связаны веселием?
— И не только, старичок, — подтвердил Ромка.
Несолоно хлебнувши, косорукие рэмбы растворились во тьме.
Незнакомка махнула друзьям рукой, подзывая их присоединится к ней.
— Одним путь в бездну, другим — в свиней, — такие были её первые слова.
Всё это не так чтобы понравилось молодому магу. Это было уже слишком для молодого, неокрепшего в коммунальных битвах, рассудка.
С меланхоличной улыбкой он задал очередной дурацкий вопрос:
— Может, мы, наконец, познакомимся, госпожа Цирцея?
Незнакомка лукаво улыбнулась:
— Так и хочется тебе, Роман, испортить вечеринку.
— И то! — поддержал её Алекс. — Так славно проводим время... чего тебе надо всё усугублять?
— Ну, знаете... — Ромка запыхтел, возмущённый до самых глубин своей чуткой души.
Атмосфера сделалась напряжённая, как бы испорчен воздух, от толики недопонимания. Это ведь только скоты и наветчики рады зарождению всякого беспутства, -размышлял Алекс, — вот и варвары производили опустошение городов и кровопролитие. Но этих ещё можно извинить за простоту и девственность разумения, хоть и не щадили бородатые бестии ни жён, ни детей малых, ни стариков немощных.
В наше время, время эпохи перемен, преобладают и неистствуют самые разнородные заблуждения: одни поклоняются кумирам, идололатры хреновы; другие — верят в Космический Разум.
— И все округ работают Мамоне! — возопил он, и голос его стал страшён.
С молчанием посмотрели на него спутники, а вид Алекса сделался явно не от мира сего: заслонил он луну головой, явив им нимб.
Но, тот же миг устыдился он своей несдержанности, и застеснялся поступка своего.
Так и мы предоставим разъяснение последним временам, и вернёмся к тем — другим, озадаченным пропажей Верки.
Повстречай они в тот миг Боба Mарли, и то так не удивило бы их, как несказанная радость общения с беспутным бродяжкой. Впрочем, все негры в вязаных шапках одинаковые. Другое дело — дары и знаки посторонние.
???????
Наказание с этими друзьями! Просто наказание! Мы с лёгким сердцем прощаем им все и всяческие обиды и гадости, произошедшие вследствие недопонимания. То, что русский человек никогда не сможет ПОНЯТЬ русского человека, так это ещё, опять же, русской философией возведено в ранг истины. Но самое приятное в том, что всегда чувствуешь себя первым виноватым, прощая дружеское нехорошее. Всё это странно...
Русские люди делятся на три типа: "столичные штучки" ; инвалиды ; и те, кому нет тридцати. "Столичными штучками" нас не удивишь — сами с усами — нам, боярам, неча стыдиться. Скособоченные церквушки и люди пожилые — всегда вызывали снисходительное умиление в сердцах русских. Вообразите только! А ведь все непонятки, стало быть, коренятся в "моррисоновщине"! Они так спешат свести с жизнью счёты, изживая себя со свету, что само солнце служит им в долге сгореть до тридцати.
А церкви просят солнца.
Болезные алтари, пустынные своды, иссохшие лица, да искусственный свет метрополитена, — вот декорации для молодости, презирающей мужественность и женственность, но! Избегающей старости!
Действительно, "так просто сводит все концы" крепкое рукопожатие, искренность рока — Судьбы у них нет — им достался их Рок.
Алекс молчал, размышлял, лишь краем уха слушая рассказ Дмитриева.
А Ромка вовсе не писался перед девушкой, рассказывал так, будто вычитал эту историю в книжке:
Три с половиной года он скитался по миру, с того самого дня, как узнал время своей смерти — не час смертный, но день, месяц и год — и выходило ему не много, но вполне достаточно. Подвизавшись в блюзменство, он сочинил с дюжину превосходных хитов. Гордо, превознося себя, актёрствовал в провинциальном театре.
Осиротел. И тогда, словно, споткнулся и упал, был изгнан из театра за пропойство на почве уныния...
Бесстыдный хохот взрезал ночь, это Алекс отметил часть повествования...
"Ложь и клевета! Тошнота и блевание, вот и вся свадьба". "Ну, просто прелесть!" — работать мастером по изготовлению гробов. Вот и вся любовь...
Ромка смолк и принюхался.
А ведь чует, собака! Часов никогда не носит, но чует время, — восхищённо подумал Алекс, — Сейчас, сейчас... нау!
Его голос хрипло взрезал молчание:
'Tis now the very witching time of night,
When churchyards yawn, and hell itself breathes out,
Contagion to this world: now could I drink hot blood,
And do such bitter business as the day
Would quake to look on.
Кошкопёс... псокот... какой-то симбиоз городского животного, выскочил из подворотни и не получил отказа в своём намерении сопроводить троицу.
Пленительное зрелище они составляли: девушка в белом и с фатой в руках; юноша в немыслимом плаще-балахоне, с капюшоном францисканского типа; и типичный джазмен, в костюме, без шляпы, но при галстуке немыслимо радостной расцветки.
Аллея побитых фонарей, где лишь один уронил свой свет, снизошедши до пыли ночного города, протянула к ним свои руки, и не потревожила посягательствами быдла.
Они не разговаривали. Незнакомка молчала и улыбалась животному, выступающему в авангарде. Алекс мурлыкал "All of me" в аранжировке своих любимцев "SANDY Stride bros.". Ромка бормотал, отвечая на речи перстня с изображением дерева Лампетис.
Девственность и непорочность слов, любых слов, могла испортить эту гармонию, такую хрупкую и чуткую ко всему грязному.
Середина пути, даже неосознанная, всегда таит в себе настороженность и очарование. Идти вперёд — дальше — до самого конца? А может вернуться?
Смешение в умах, происходящее в таком случае, подобно сладкому опьянению, может завести в дебри таких запутанностей... что и сам поразишься, в трезвении своём: " У, как меня угораздило! "
Опять задымились сигареты и трубка воскурилась.
Ведь, всем им сделалось беспокойно, и Бес покоя манил утешиться знакомым и привычным.
Из окна, в ночь, вещал полный вальяжного очарования, жеманный голос Лагутенко:
ВОТ И ВСЯ ЛЮБОВЬ...
Чисто и приятно сделалось всем, при последнем "ВОТ" дружно брошены были окурки и выколочена трубка... и лёгкость неимоверная снизошла к троице.
Жатва была только начата, наступило окончательное время.
Великий совет даётся теперь.
Наказание вершится над слабыми и пустыми духом.
Стеклянное, чистое дело Совета ценно только неприемлемостью.
Дмитриев прекрасно знал о том, но надеялся на свою природу мага, способного обратить обыденное и повседневное в таинство, лучезарное восторгом новизны и непредсказуемости.
— Благодарствую за участие, друзья. А не пойти ли нам, Алекс, к тебе? — прервал Ромка музицирования друга.
Приглашение в гости нисколько не обременяло Алекса, но вот куда? Алекс смутился. Девушка рассмеялась. Ромка подхватил смех:
— Гаудеамус игитурам!
— Прикуси язычок! — хрюкнул в ответ Алекс.
Жаба... жаба давила Алекса! Ничего он не мог сообразить! А портить вечеринки он невзлюбил со времён знакомства с творчеством ранних "Beatles" .
Ромка вдоволь напотешался, прежде чем пришёл к нему на помощь:
— Я же не в " Армагеддон " набиваюсь. Знаю я твою нетерпёж к конкурентам.
Алекса осенило! Он всё понял навсегда!
— А-а-а-а-а! Конечно! А не пойти ли нам ко мне в гости? — начал он, и добавил для девушки, перейдя на фальцет. — А?
В гости они пошли. Алекс был взволнован и рад. Ромка предвкушал потрясения. Девушка кивнула головой.
Когда пришли... кому было удивительно? Незнакомка хмыкнула:
— А с этим...— название животному не находилось. — Пустят?
— Да уж посмотрим, — улыбнулся Алекс.
— Ты, Алекс, здесь завсегдатай, так что попроси за бедолагу, — схохмил Ромка.
Алекс объяснился:
— Это кафе для меня... как дом родной... понимаете?
Девушка всё поняла.
Троица с животным зашла в кафе "Каир".
Алекс тотчас отправился к барной стойке, выяснять отношения должно быть.
Вернулся он бодрячком. С бутылочкой минералки и высоким стаканом.
— В "Каире" потешное обслуживание! Я водичку сразу взял, — он поворотился к Ромке. — Плащик скинешь?
— Я одежду не сдаю, — отрезал в ответ Дмитриев.
— А я знаю, — весело кончил тему Алекс.
Перемена места явно пришлась по душе девушке, которая, первым делом приказала "этому Чуду в перьях" сидеть и не высовываться. "Чудо" залезло под стол и сидело спокойно. Видимо, джаз-музыка его не тревожила.
Подошла барменша, назвалась Галиной, попросила сделать заказ, приготовив блокнотик. С явным удовольствием повторяя за дамой:
— Бутылку шампанского. Салат. Фрукты. Шоколад. А из творчества что будете?
Барменша обратилась к Алексу, но тот в ответ лишь пожал плечами. Ромка начал хихикать, прикрыв лицо ладошкой. Барменша обратилась прямо к даме:
— Что будем слушать?
— Колтрейна, — сухо кончила заказ девушка.
Дмитриев весьма выразительно, но несколько не деликатно, присвистнул. На что, сам ошалевший, Алекс отреагировал с укоризной:
— Нет в тебе, старик, никакого такту.
— Так-то оно так, но, сам согласись...
Ромка потряс головой и смолк.
За столом воцарилось молчание, но очень удобное и симпатичное молчание.
Девушка рассматривала обстановку, хоть сразу было видно — ей здесь понравилось.
Она, первым делом, отметила три сорта публики: вовсе не обращающие внимания на происходящее; гулявшие в безобразии; чинные и милые люди неопределённого возраста.
Много зеркал. Очень много. Рядом с их столиком, у стены, она отразилась и осталась довольна собой.
Сухо. Чисто. Скупо.
Белые, матовые шары-плафоны, подвешенные на разной высоте от пола, светили тихо и ненавязчиво.
Как и музыка. Начался "Колтрейн в Карнеги-холле", акустика ничуть не превышала громкости обычного, делового разговора.
— Вино! — обрадовалась она.
— Чем не вино! — подтвердил Ромка.
Шампанское было подано в металлическом ведёрке со льдом.
Взяв фужер, она сразу поняла, что фужеры были вынуты из холодильника.
" Восточные побегут на запад, а с запада — на восток ", — подумала она, пока Алекс откупоривал бутылку.
Талантливо, полноценно и с достоинством, выдающим старого пропойцу, Алекс откупорил шампанское и наполнил фужеры.
Первую выпили молча.
Вторую — за любовь.
Третью — в молчании — памятуя об отсутствующих друзьях.
Когда подали третью бутылку, девушка рассмеялась:
— Вы что, меня спаиваете?
— Спаивают шлюх, да и то, в многолюдном их сборище, дабы сделать должный выбор, — возразил ей Ромка.
— Да уж, опростоволоситься в подобном случае... — Алекс заказал ещё бутылку.
Когда кончился Колтрейн, шампанского было ещё не меряно, хоть и уточнил Алекс, что "шампанское принято пить дюжинами", не разъяснив при случае: "Дюжинами кого? Собутыльников? Или дюжинами чего? Бутылок?" — тот ещё прохиндей .
А потом, что-то сломалось в нём, надорвалось при взгляде на беспечность Дмитриева : " ...а хорошо тебе, брат, знать свой срок..." — и радостное спокойствие незнакомки : "...вариант БСД... без сексуальных домогательств... славная девчушка... к тому же Колтрейн..."
Алекс извинился перед друзьями, подошёл к барной стойке, подмигнул хозяйке:
— Ну что, Галюша, не устала?
— Нормально. Тебе воды?
— Да нет, спасибо, я пойду отдохнуть. Ты... — он обернулся к столику с друзьями. — Ты им не отказывай, пожалуйста. А я за всё заплачу.
— Это понятно, — улыбнулась барменша и кивнула головой.
Алекс ушёл налево от барной стойки, в дверь на кухонную, миновал плиты, на которых готовилось нечто вкуснейшее, махнул рукой повару-грузину, и дошёл до точки назначения.
Это был будуар багряного тона, с большой постелью, укрытой багряной же тканью. Было тихо и покойно, Алекс рухнул на постель и попытался заснуть.
Но заснуть не дали. " Просто прекрасно!" — раздался женский голос в будуаре.
Поворачиваться на спину не хотелось. Но иметь это за спиной... Алекс, не торопясь, повернулся.
Женщина, нарушившая его покой, суровая, жестокая, предрасположенная к садизму, улыбалась недобро и плотоядно — настоящая хищница — ласкала свой .браслет в виде бисерной феньки на левой руке.
— Что, будем оправдываться, шерри? — промурлыкала эта тигрица.
Бесстыдная неправда, смутила бы её более всего, привыкшую к искренности, ненавидевшую вонь лжи.
Но Алексу просто было лень произносить слова. Вот глаза он не закрыл, любуясь гостьей. Женщина, верно, почувствовала его состояние. Она развеселилась:
— Ты чародей, или волхв какой? Ты чего меня гипнотизируешь? — она прилегла рядом с Алексом и прошептала. — Надеюсь, эта штучка с Ромкой.
В голову Алексу влез латинский афоризм, он улыбнулся, только мертвечины сейчас не хватало, выдавил из себя:
— Живи пока.
От её улыбки пахло гашишем и мартини экстра драй. Её фейербаховская полнота жизни и неприкрытое, плещущее искрами, раблезианство, могли сейчас свести с ума. Удивлён, он размышлял о предоставленной ему свободе, об агрессивном сексе, о кул-джаззе, Кортасаре и, чуть-чуть, о превосходстве Савицкого над Аксёновым... впрочем, годы берут своё, лишь свинг остаётся.
Неповиновение и невинность молчания Алекса смутили женщину, напомнили ей о возрасте, она легла рядом с мужчиной, и закрыла глаза.
" Сколько ты так выдержишь, радость моя? Очень интересно...я буду считать до ста: один... два... три... четыре... пять... шесть... семь... восемь... девять... десять... сильная девочка... опытна в любви... просто подруга волка!.. Сугубо личный карма..."
Внезапно и кратковременно женщина разразилась в слезы и плачь.
Это был финал.
Алекс вздохнул и...
Открылась дверь. На пороге стояла давешняя незнакомка. Всё видела. Смотрела дальше.
Сожжение на костре, живьём, это ещё шуточки в сравнении с пеклом женских глаз. Излишне будет покупать огнетушитель и костюм пожарника — спасения нет нигде. Накосячил — пылай.
Нарисовался за её спиной Ромка, потащил за плечи, бросив на ходу: "Извини, старичок". Женщина на постели расхохоталась смехом полным торжества и злорадства — Алекс вскочил и бросился догонять ушедших.
" Дурачок, таких никто не покупает! " — донеслось до него.
Он пробежал кухню, зал кафе, выскочил на улицу, увидел двоих рядом с автомобилем марки " Redon ": стройно белеющая фигура и нелепая масса Дмитриева.
— Постоянное волнение с вами! — подошёл к ним Алекс, — И чего я, дурак, в плавание не отправился?
— Уж лучше в плаванье, чем вот так нас оставить.
— Брось, старик!
Девушка смотрела на Алекса так, что он начал ожидать мордобития. Она усмехнулась:
— Какое ешё плавание?
— Кругосветное. На собственной яхте. Одиночке.
Радость незлобная, желание всё устроить, и, чуть-чуть, тяга в туалет, — всё вкупе было слышно в голосе Ромки:
— Я пошёл винцо попивать!
Дмитриев хлопнул Алекса по плечу и добавил умиротворённо:
— Люблю я, знаете ли, винца попить.
Внезапно, без объяснений, девушка расхохоталась, хоть никакого признака приступа истерики, на взгляд Алекса, не наблюдалось. "Эге, голубушка, да ты — полная кода", — подумал он, не зная, что предпринять.
Должно быть, душу её потревожили умершие младенцы, либо множества прозвищ, на которые она отзывалась, тая своё имя, нашему клеврету культа американской музыки начала века, всё это было неведомо, но насторожило.
Алекс обернулся на шум, в "Каире" производилось совлечение и свитие завес с окон — посетителям требовался свежий воздух. Такое завсегда производилось перед наступлением рассвета, перед тем, как начать настоящую оргию, реальный джазз, раскачку на звоне свинга.
"Сайнэкс", — мысленно улыбнулся Алекс и потянулся всей душой туда — вовнутрь — к Искуплению и полноте жизни, — а иначе, зачем просыпаться по утрам; что без толку задаваться извечным вопросом: "Почему во сне не сдох я?"; только так, бросившись в омут с головой, надеяться выжить, проснуться утром в объятиях желанной возлюбленной; что ещё есть на этой земле?!
Невидимый для глаза порыв мужчины, быстрота и высота полёта его устремлений, — всё было замечено девушкой.
— Исчезновение начальственных... начало бардака, — с иронией сказала она.
В мгновение ока Алекс повернулся к ней.
— Ты ничего не поняла, — он говорил быстро-быстро, словно куда-то торопился и не успевал, — разлучение, разлуки, вообще отсутствие любви, падение в бездну разврата и сытость от удовлетворения, я не знаю... там всё. Всё, милая.
Он с жалостью посмотрел на неё, но, всё же, пересилил себя и спросил тихо:
— Ты с нами?
Некоторые, почему, не знаю, считали джаз-кафе "Каир" местом бескультурным и пустым. Другие же говорили, что в заведении Алекса есть свинг, а тогда и всё остальное... "mean a thing" или "имеет значения", если вы предпочитаете язык джаза. Третьим вход в заведение был заказан, хоть они рассказывали такое...но, если они это "такое" пережили когда-то, ныне совершенно излишне о них и говорить.
Изобилие возлияний встречается в ночных кафе повсеместно, так что нечего ждать чего-то особенного в таких местах.
Только иногда можно набрести на этакое местечко, ха! Уж будьте уверенны, вы туда ешё вернётесь! Обязательно вернётесь! А если вам не претит музыка джаз, то в "Каир" вы попадёте всенепременно.
Полуночные гости: сборщик податей и высокий, атлетически сложенный брюнет, явно поклонник Стивена Сигэла, собравший волосы в хвостик на затылке — устали ждать в авто.
С тихим шелестом поползло вниз стекло окна, раздался голос с восточным акцентом:
— Приходят к концу времени, ждать заставляют. Ты что, Алекс, дырочкой намерен рассчитаться?
В автомобиле рассмеялись.
Нет места для изменения. Для сильных.
— Выходи. Расчёт справлять будем, — сухо сплюнул Алекс, отодвинув девушку в сторону от авто.
Первым вышел водитель-атлет, открыл дверь для пассажира. Рядом с Алексом встал невысокий, щуплый человек с востока. Блистательнейший вид его не сулил никаких перемен к лучшему.
Алекс полез во внутренний карман пиджака. Атлет чуть напрягся. Его босс хмыкнул. Атлет расслабился. Алекс достал толстую трубочку банкнот и подал атлету.
— И на сезон вперёд.
Человек улыбнулся:
— Тогда, мир твоему дому, Алекс.
Но Алекс предпочитал другие способы для устранения морщин, нежели чем улыбаться в ответ на грубости.
— Перед девушкой извинись, дорогой, — спокойно попросил он.
— Тот ешё шутник наш Алекс, — улыбнулся человек. — А шуток не понимает.
— И тот, да не тот. Я жду.
Человек согнал улыбку с лица, сразу ставшего маской оскала жестокости.
— Обитель Печали твой дом.
— И не будет им ни воды, ни дождя, — закончил Алекс. -Ты мне святую книгу не читай. Будь мужчиной.
Человек поцокал языком. Атлет, одним ударом сбил Алекса с ног, поднял за волосы с земли. Человек спокойно добавил:
— Отверженные, боязливые и слабые, лекарством от раны почитают внимание женщин. Ты другой...
Человек взглянул на девушку и покачал головой:
— Сломай ему мизинец на... левой руке. Алекс у нас книжки писать любит.
Раздался хруст и хрип.
Девушка кинулась, было, но атлет отшвырнул тело Алекса прямо на неё, сбив с ног.
Двое сели в авто, и иномарка укатила тихо и красиво.
Алекс сел на асфальт и попытался достать трубку. Вскрипел зубами, но достал.
Остальное проделал правой рукой. Подал девушке коробок спичек. Она дала ему прикурить.
И, в первый раз, она заметила — какой ароматный дым.
— Дай затянуться, — сказала она.
— Надо говорить "дай тягнуть", это не сигарета. Извини, — он протянул ей трубку.
Он закрыл глаза. Больно было.
Рост, цветение, процветание, — что это значит? Что-то менять? — думал Алекс и усмехнулся про себя, — Не джазово. Всё было просто: Стена, а по центру я возложил твёрдый куб, который мы превратили в сферу, добавив зеленоватый и небесный цвета на потолки; потом, уголь чёрномазой музыки в воздухе и зелёный ноготь моей тогдашней пассии, и апельсиновое золото тарелок на ударной установке; цвет моря и воздуха на столики, чёрный, источающий молочный, на барную стойку; превосходящие по блеску золото, пепельницы и салфетницы; лазоревый и багряный бархат штор, и кристалл зеркал...
Он встал без помощи девушки и улыбнулся: в "Каире" начинался джаз.
Мизинец, лёгкая добыча мастера-костолома, тупо ныл болью, отступающей под напором никотина.
Алекс посмотрел в глаза девушки.
— И? Разлучаемся? — он подмигнул ей. — Либо связно, цепко идём веселиться?
Долгое время она молчала. Вдруг подмигнула ему в ответ.
— Меня зовут Алиса.
Алекс рассмеялся:
— Тогда, мы с Ромкой, познакомим тебя с Закулисьем. Там у нас просто масса знакомых актёров, профурсеток, и подонков. С Шаламовым ты прямо сеночно можешь познакомиться!
— А он кто? Актёр или подонок?
— Ни то, и ни другое. Шаламов — камикадзе.
Ночь Апокалипсиса близилась к завершению
15
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
