Мексиканец

.

— У нас, Андрей Иваныч, — объяснял он участковому, — кадры рабоче-мигрантские. Восток-Запад, адская смесь. Тут ничего не поможет, а биографию детям попортите. С кем Россия дерется, с тем и наши дети в школе. И потом, — здесь Николаич строго грозил участковому, — в споре рождается истина. К выпуску все окончательно притираются. Дружат даже, несмотря на религию и всякое там.

Участковый кивал. Он уважал Николаича, а школу в Веселом Поселке, районе культурного города Петербурга, любил — коньяк у директора разливался в кофейные чашки. Родители пострадавших-избитых не особенно напирали с заявлениями, а после общения с директором частенько и забирали, делая нужные выводы.

Не хочешь, чтобы били — есть и другие школы, в конце-то концов. Время такое.

Николаич был бывшим военным, прошедшим советскую армию и понюхавшим много букетов различных конфликтов, и поэтому гражданские драки учеников его не пугали.

Работал он с ними забавно и быстро.

-Перемелется, — говорил Николаич, — четыре медали в этом году.

Участковый сопел, мял дела в синей папке и думал о следующей чашке. Директор выхватывал компромат из изможденной милицейской руки и быстро читал.

— Хех,— говорил Николаич,— Лапин. Лапина никак нельзя, он у нас медалист.

— Он же нос парню сломал,— жалобно возражал участковый, — и это не первая жалоба, сами понимаете...

— Примем меры, — кивал Николаич, — а это кто, Марков?

— Марков, — соглашался, клюя носом кружку, — друг его неразлейный. Может, его привлечем? Он-то хоть не медалист?

— Марков нет,— хмурился директор, — но его не могу. Он мне машину чинит. А ну как мы сами тут проведем работу, а, Андрюша?

— А мне-то что, — беспомощно стонал участковый,— что заявителям говорить? Привлекать все равно придется...

— Да ты привлекай, привлекай, — успокаивал Николаич,— только так, чтоб нигде... Ну чтобы шоу для заявителей и всякое такое. А я поговорю, чтобы ребята извинились там. Школа-то одна. Им же бок о бок сидеть, представляете атмосферу? И с заявителями мы поработаем.

Николаич был не то чтобы очень уж воспитатель. Он был хозяйственник. Умел, например, приструнить педсовет и добыть деньги на новые парты. Еще он умел пить коньяк во многих количествах, не хмелея, что решало вопросы в роно куда удачнее, чем горы бумажек. Знакомства поддерживать тоже умел. Поэтому в восемьсот шестнадцатой сияли стеклопакетами окна, вдоль стен стояли уютные диванчики, а классы не нуждались в ремонте.

— Какой у вас тут, однако, интим, — завидовал проверяющий из санэпидстанции,— развели красоту.

— Школа — второй дом, — банальничал Николаич, — дети тут полжизни проводят. Я, знаете ли, сам полжизни по гарнизонам, и они, знаете ли, тоже успеют.

— И где только деньги берете...

— А где и все. Главное ведь, куда идут, деньги-то. У нас их вон — видно.

'Тот еще жук', — вздыхал проверяющий и ставил нужную подпись.

А сейчас Николаич искал Турандот.

На ловца, разумеется, и бежал этот дивный зверь по имени Надежда Петровна. Она была классным руководителем Маркова— Лапина, по души которых аж первого сентября прибежал участковый. Турандот обнимала охапку первосентябрьских дарёных цветов, и неслась, аки вор, ограбивший палисадник. Толстые ножки Надежды Петровны спешили в любимый одиннадцатый, и она было попыталась схитрить — сделала вид, что не знает никакого директора, бодро срезав открытое место и юркнув на лестницу. .

— Надежпетровна, — рявкнул тогда Николаич,— стоять! У вам там чепе!

— Неужели? Какое? — пискнула Турандот. — Когда же успели?

— Вчера, — Николаич напрасно пытался искать ее мордочку в зарослях, — Лапин и Марков побили Халиловых.

— Понятно, — сказала она, — не очень убили? То есть — какой кошмар.

— Нос сломан, членовредительство.

— Медаль, — Николаич увидел глаза, наконец: Турандот обреченно моргала. Вздохнула и повиновалась:

— Проведем беседу.

В класс она закатилась, тем не менее, веселым вполне колобком, и Дюк отвлеченно подумал: 'Венецианов. 'Жатва'

Преподша стиснула сено, явив из него лучезарную мордочку, присела и радостно крикнула:

— Ну здравствуйте, мои дорогие!

— Йоу-у-ууу...— нестройно промычал класс, — здрасте, Надежда Петровна...

— Кидайте букет,— съязвил Лап.

Свое прозвище Турандот получила пару лет назад. И, конечно, от Дюка.

— Почему Турандот, — рассмеялся товарищ,— Турандот ведь принцесса. Воздушная вся, как принцессы бывают. А Петровна каток асфальтовый.

— Неа,— сказал тогда Дюк, — тут не каток. Тут больше Александр Матросов, вся энергия на амбразуру какого-то там воспитания. Геройски, но бессмысленно в данном ключе. По дурацки, плюс — дот. Турандот! — выдал он, и прозвище приклеилось намертво.

Пулеметчики в виде тандема Марков-Лапин отбрасывали Надежду Петровну обратно в учительские окопы в течение всех школьных лет. Они не сдавались, строча одинаково дружные очереди, нанося очевидный урон репутации Надежды Петровны, хорошего, надо сказать, педагога и Лучшего учителя какого-то года.

Особенно задевал её Лапин. Этот был истинно невыносим потому, что, при всех своих недостатках, был безупречен в учебе. Поручая классное руководство, ей особо отметили:

— Талантливый мальчик. Обратите внимание.

Турандот обратила — но сам Лапин её, Турандот, не заметил. Он был из редчайшего вида таких, кому не нужна была — учился он сам. Все попытки засунуть его в активисты, щкольные конкурсы и олимпиады он игнорировал, находя безупречные поводы. Это сильно расстраивало Надежду Петровну: сочинения Лапина были блестящи, преподаватели химии, физики задыхались в восторге, впрочем, как и все остальные. Все вздохи, однако, ни к чему не вели: Лапин был киборгом, спокойно крошащим премудрости без особых эмоций и лишних вопросов. Но в ответ ничего не давал.

Понаблюдав за ним с год, Турандот неожиданно поняла, в чем тут дело — школу ученик презирал. Процесс шел без грубости — Лапин практично использовал все разработки, приёмы, потоки полезной ему информации; извлекал опыт, работая лишь на себя.

Существовал отстраненно — спокойно и вежливо, отбывая свой срок, с презрением подчиняясь системе по суровой необходимости. Наверное, настоящая жизнь Лапина была где-то там, за пределами школы.

Сама Турандот его откровенно побаивалась с самого пятого класса, когда по случайности перепутала египетских фараонов. Хрупкий и ангельски вежливый ученик поднял руку и беспощадно напомнил подробный реестр всех знакомых науке царей, не забыв про цариц, включая совсем неизвестных. С перечислением дат их правления.

— Ты увлекаешься историей Египта? — только и спросила она.

— Нет. Я прочитал учебник, многое есть в нашей библиотеке,— спокойно ответил ей мальчик, — историю я не очень люблю.

Ей было нечего ему дать, а вот сам он её будто слегка контролировал. Турандот пришлось подобраться, освежить память, подтянуться по теме — и оказалось, что это даже полезно.

Другие преподаватели этой участи не избежали. Щадился по какой-то никому не известной причине лишь математик Шнырев, пожилой и усталый, с которым Лапин не спорил, не демонстрировал превосходство, а просто прилежно учился.

Друг его, Марков, был совершенно другим, но легче от этого не было.

Этот читал беспорядочно. Шумный, он фонтанировал бесперебойно, а предмет Турандот будил в нём фантазии даже тогда, когда проходились скучнейшие для всех темы различных политик родимой страны.

— Интересно,— восклицал между датами съездов незатейливый Марков, — а оружие у них забирали на входе? Как вот, допустим, повернулась бы вся эта история, если бы в зале кого-нибудь шлёпнули? Троцкого, скажем...

— Марков, — стонала в ответ Турандот, — это новая тема. В среду будет проверочная.

Она нервно поправляла очки и слышала тихий диалог с 'камчатки':

— Если бы Троцкого завалили, к примеру, то Сталин лишился бы ценного оппонента, — растолковывал Лапин, — он бы, возможно, и не вырос в политика. Мы не имели бы личность. Стратегия исторического процесса предполагала, что...

— Завалили бы Сталина если, — ёрничал Марков, — то не было бы сталинизма...

— Да-да, завалили весь съезд,— злился Лапин. — Отсюда и пляшем — оружия не было. Давай потом.

Но паровоз так свистел, что не слышал стенаний раздавленных:

— Сталин учился у Троцкого, — шипел Марков, — я у Волкогонова читал, у обоих методы одинаковые. Ученик перерос учителя. Я бы стрельнул. Кто мог быть вместо них, как считаешь?

— Не учителя, а соперника, — не соглашался Лапин. — Ты бы и был.

— Да Сталин был темный семинарист по сравнению с Троцким, — горячился товарищ,— ученик!

Турандот оплывала внутри стеариновой свечкой, понимая, как напрасно она пересказывает учебник — историю Марков копает совсем по-другому, и одобренным школьной системой учебником вряд ли его проведешь.

В отношении этих двоих ей оставалось одно — защищать, ибо хорошим поведением парочка вовсе не отличалась.

Дрались оба жестоко и часто, а причины при этом были неясные.

'Умные же ребята, — недоумевала поначалу Турандот, — могут избегнуть любого конфликта. Зачем?'

* * *

Драки возникли в десятом, когда из непонятного длинного Маркова за короткое лето получился неожиданно складный молодой человек. Так внезапно, что в школе его не узнали. Хрупкий Лапин оказался пониже товарища больше, чем на полголовы, как и все е остальные ребята. Девочки дружно проснулись, заметив такую добычу: Марков раздался в плечах, оброс каштаново-глянцевой шевелюрой, налился спортивными мышцами. Дело было даже не в этом: от парня вдруг стала идти издевательски лакомая, наглая мужская уверенность, которой он, впрочем, не особо бравировал — оттого, что не знал. Весь этот набор разил безотказно любую нормальную девочку.

Даже Николаич, встретив его в коридоре, брякнул в учительской:

— Марков-то, а? Смерть бабам!

Турандот напряглась было, но дамских истерик, как ни пыталась, не выявила — мальчишки держались по-прежнему вместе, исправно отбывая учебный процесс, одноклассницы дефилировали на почтительном расстоянии. И вообще эта парочка редко задерживалась после уроков, уходя в свою, им одним интересную жизнь.

В классе их уважали — кто за затрещины, кто за единство, а кто и за счастливо списанные контрольные, спасённые тесты, исправленные ошибки в сочинениях — в этом никто не отказывал.

Так они и бродили по школе — выверенный генами родителей, балетных танцовщиков, Лапин и спортивно-расхлябанный Марков, единственный сын пищевого технолога Светланы Сергеевны, бодро тянувшей любимое чадо без мужа с момента, возможно, зачатия — отца его никто никогда не видел.

Будь Марков один, понимала Надежда Петровна, он бы плюнул на школу давно. Но имелся металлический Лапин, который терпеть не желал те моменты, когда друг в безысходности пытался хохмить у доски. Невозмутимый, как правило, Лапин начинал нервничать, ерзать, подсказывать — переживал.

— Я съем тебе мозг, если ты не поймешь,— услышала как-то Надежда Петровна разговор в коридоре, — фиг тебе с гаражом.

— Да нахрен мне алгебра эта, — брыкался товарищ, — у меня голова для неё мёртвая... Мне движок перебрать надо.

— Тело тоже тогда будет мёртвое,— обещал ему Лапин, — подождет твоя развалюха.

— Ты доста-ал, — ныл Марков.

— Не начинал даже.

'Как хорошо, — подумала Надежда Петровна, тактично сливаясь со школьным пейзажем и делая вид, будто не слышала мата,— присматривает за другом. Хоть какая-то польза есть'

А потом она разгадала и причину частых мальчишеских драк.

В тот вечер она поливала цветы, вяло влача подуставшее тело вдоль широких, заставленных геранями и фиалками подоконников — наступали каникулы, и цветы полагалось полить основательно. Школа застыла, было что-то порядка восьми; сторож, поднявшись к ней на третий этаж, проворчал уже дважды. Света она не включила, опасаясь, что найдет себе еще какое-нибудь занятие, и ее будет точно не выгнать до ночи.

А за окном, как всегда, оживленно .

— Да это же пидармоты из десятого Б, — донеслось до неё через открытую форточку. Турандот взволновалась, любопытствуя и заранее про себя возмущаясь : какие, однако, ругательства!

Людей было четверо — двоих она сразу узнала. Марков расслабленно подкидывал баскетбольный мяч, Лапин, чуть сзади, внимательно оценивал подошедших.

— Что, Дюк, — сказал долговязый, обвешанный модными нынче цепями у пояса, парень, — принцессу выгуливаешь?

— А ты — принца?— невозмутимо ответил тот. Было понятно, что сталкиваются они не впервые.

Второй подошедший презрительно сплюнул.

— Закрыл бы ты хавало, пидар,— сказал он. — Давно в бубен не получал?

— От тебя, вообще-то, ни разу, — парировал Дюк, — напомни-ка. Или сам мечтаешь?

Турандот за стеклом проклинала герани, занявшие весь подоконник, кляла она и стеклопакеты, такие широкие, что цветы проще скинуть — иначе окно не открыть.

— Нет проблем, ты, утырок, — сказал долговязый,— как ты его там называешь? Лапочкой?

Щас поправим табло твоей лапочке, чтоб до-о-олго отсасывать не смогла.

Парни заржали.

— Закройся, — быстро ответил Дюк, резко хватая его за плечо и суя отработанный сильный удар в сплетение. Задохнувшегося встретил коленом в лицо — долговязый взвыл, ухватился за нос, и зигзагами пошел в сторону.

'Почему же Лапин молчит, — метала на парты герани Надежда Петровна, — он же такой разумный и вежливый мальчик! Почему не вмешается?'

Тот действительно просто стоял — только руки достал из карманов широких, сползающих низко на бедра джинсов. Сине-белая куртка светила безмятежным пятном в наступающих сумерках — Лапин был совершенно спокоен и ни капли не возмущен.

Турандот, отчаявшись ставить герани, и предчувствуя что-то, отчаянно задребезжала стеклом:

— Разойдитесь, кому я сказала! — заорала она сквозь окно, но было поздно. Действие за окном было поставлено, не раз уже пройдено, и показано многим. Ребята не нервничали.

Марков приглядывал за выписывающим рваные круги долговязым, а Лапин, подобрав отброшенный другом оранжевый мяч, метким ударом впечатал его в челюсть второго.

Тот взвыл.

— Лапин моя фамилия, — сказал он, с хрустом пристраивая кулак в небритую челюсть, — Лапин, — добавил по печени точно и жестко.

Не ожидавший от хрупкого внешне парнишки этакой злобы, второй только и смог, что закрыться, но все равно пропускал удары.

Со стороны баскетбольной площадки уже шли, ускоряясь, люди.

— Лап, уходим, — схватил друга за куртку Марков, — гопота местная... Сваливаем!

Он с трудом оторвал от жертвы вошедшего в раж товарища и потащил за собой.

Надежда Петровна стояла, крепко обнявши большую герань, и переваривала обычную дворовую сцену.

' Как все дорого стало,— подумала она.— Даже за дружбу приходится драться...'

Додумывать замученным преподавательским мозгом непонятные диалоги или же просто предполагать что-нибудь необычное, Турандот не умела. Мысли её были принудительно свободны от всякой, наводящей тоску, информации. Она долила свою воду, расставила равнодушные к заботе горшки обратно на подоконник, и решила — раз все обошлось, то и думать об этом она не будет. И допрашивать эту пару друзей тоже.