Волчица и пергамент. Том 13

Коул глубоко вздохнул, ощутив при этом мощный запах моря. Он немного позавидовал этому морю, тысячелетиями, вероятно, остававшемуся неизменным.

Лодка подошла к небольшой площадке, устроенной на борту корабля, должно быть, для погрузочных нужд. Корабль нависал над ними в прямом смысле слова. На площадке их ждала деревянная клеть, привязанная к ней толстая верёвка уходила, казалось, в самое небо. Миюри непринуждённо запрыгнула в клеть, Хайленд забралась в неё с таким видом, словно делала это каждый день, после чего обе выжидающе посмотрели на Коула. Тот, преодолев вызванную нахлынувшим страхом слабость в ногах, молча полез вслед за ними. Верёвку, перекинутую через шкив, потянули, клеть начала подниматься. Коул изо всех сил сдерживался, стараясь не закричать, зато Миюри пыталась скрыть своё ликование — такое приключение! Глядя на них, Хайленд, похоже, еле сдерживала улыбку.

Но, когда их подняли на палубу, выбора уже не оставалось. Стражники с копьями и слуги в длинных одеждах выстроили для них коридор. По этому проложенному людьми проходу к ним с почтительным достоинством подошёл человек в ярком, сплошь расшитом серебром и золотом кафтане, немного не доходившим до колен. Человек обратился с длинным витиеватым приветствием сначала к Хайленд, а потом к Коулу с Миюри. Тем временем клеть подняла на палубу Клевенда, Уинтшира и остальных пассажиров лодки.

— Император ждёт вас, — коротко прозвучало на палубе, но все стражники тут же подняли свои копья.

Совершенство одновременности их действия напугало Коула, и если бы Миюри не похлопала его по спине, он, пожалуй, не смог бы выдержать этого давления.

Власть имущие знали толк в том, как надо запугивать и подчинять себе волю людей, — с горечью усмехнулся Коул и, в ответ на взгляд Миюри, постарался приосаниться.

Перед встречей она ему кое-что сказала.

В сущности, лиши их одежды — станут такими же, как и обычные люди.

И роскошные меха, и сияние драгоценностей, и даже череда коленопреклонённых придворных и слуг — всё это не более чем пыль в глаза, призванная ослеплять. Если сидишь на троне, это не значит, что сможешь поднять огромный камень, если носишь корону — не сможешь за один миг прочесть толстую книгу. И Миюри вовсе не строила храбреца из себя, она, вероятно, не оробеет, столкнувшись даже с императором.

Может, она была такой сама по себе, возможно также, сказалось то, что она с рождения привыкла к представителям знати, приезжавшим в купальню в Нёххире. Она сама могла убедиться, что даже самые благородные особы оставались просто людьми. Но, вот, Коулу, чей взгляд был затуманен обычными для людей представлениями, было трудно принять это откровение. И всё же слова Миюри обнадёживали.

Трон императора был установлен на корме, на том возвышении, с которого капитан корабля обычно следит за всей палубой. Хотя тут ещё никого не было, Коула подвели к самому подножью трона, перед которым он опустился на колени. Затем он склонил голову, и тут громко протрубил рожок, до Коула донёсся звук открывшейся двери, вероятно, в каюту капитана или другого лица высокого ранга, после чего послышались шаги нескольких людей. Скринул трон, и Коул услышал над собой чьё-то присутствие.

— Пусть каждый поднимет голову.

По голосу Коул подумал, что говорил не император, а кто-то из его приближённых. Он поднял голову и увидел старика, меньше его ростом, сидевшего на троне.

Император священной империи Вория, считавшей себя правопреемницей древней, давно ушедшей в небытие империи. Он управлял столь обширной территорией, что на севере её и юге времена года были разными, говорили даже, что никто не знал, насколько далеко простирались его земли. Император опирался на поддержку своих семи выборщиков, и если кто-то в мире и мог противостоять Церкви, то именно он и никто больше.

Менестрель поведал бы это в своей балладе с самым серьёзным настроем, и в какой-то мере это было действительно так. Однако Коул, если честно, видел перед собой самого обычного старика. У него даже мелькнула мысль о возможной подмене.

Но эта мысль улетучилась, как только он встретился взглядом с серовато-голубыми глазами этого невыского императора.

Властители, высшие чины Церкви в купальне деревни Нёххиры могли вести себя неподобающе шумно и разгульно, но в какой-то момент у них мог пробиваться такой же холодный взгляд.

— Значит, Предрассветный кардинал? — уточнил император.

Коул вдохнул побольше воздуха, попутно припоминая ответы, которым его его учила заранее Хайленд.

— Это чрезмерно высокая честь, когда меня называют таким именем.

— Твоё имя?

Сомнительно, чтобы император мог этого не знать, но всё же разговор должен был пойти таким образом, как объясняла Коулу прекрасно знакомая с придворными порядками Хайленд. Миюри же, зачитывавшаяся сказаниями и историями, была поражена его невежеством: "Великий император не обязан знать имена обычных людей, ты что, не знал этого?"

— Тот Коул.

Коулу показалось, что император в ответ кивнул как бы со вздохом. А может, он и вправду вздохнул.

Узкие плечи императора укрывала накидка из горностая или какого-то похожего меха. Сам трон тоже был покрыт меховой шкурой, вероятно, медвежьей. Коул мог бы назвать это великолепным, величественным, однако северная одежда явно не соответствовала местным условиям. И по сравнению с одеянием императора одежда пришедших к нему людей казалась необычно потрёпанной.

Яркое южное солнце постепенно рассеивало всё призрачное. Коулу и без слов Миюри становилась очевидной призрачность власти.

— Хорошо, — произнёс император, подавая знак стоявшему неподалёку слуге, который, в свою очередь, посмотрел на юношу, похожего на священника, и тот с почтением принёс покрытый ярко-красной тканью поднос и встал перед Коулом. — Это награда за то, что ты поднял смелый и честный голос против неправедности Церкви. Прими её.

Юноша стоял перед Коулом, вытянувшись в струнку.

Коул бросил взгляд на Хайленд — та чуть кивнула — и поднялся на ноги.

— "Предрассветный кардинал", насколько я слышал, — это только прозвище, ты не являешься настоящим священником, — добавил император.

Коул выслушал императора, не отрывая от него взгляда, и снова посмотрел на награду — украшенный золотом, серебром и драгоценными камнями кинжал в золотых ножнах. У него мелькнула мысль, что такой дар — оружие, которое священнослужитель не должен был носить, — являлся предупреждением: не вздумай поддаться власти Церкви, но всё же он решил, что это, вероятно, церемониальный дар. И, возможно, император со своим окружением долго решал, что подарить такому странному человеку, каким был Коул.

— Слишком большая честь, — произнёс Коул, беря награду обеими руками и кланяясь.

Юноша с покрытым красной тканью подносом отступил назад, и Коул растерялся, не зная, как поступить с кинжалом. И в этот миг успевшая тоже подняться Хайленд, он не заметил даже когда, почти шепнула: "Коул". Кажется, она решила выполнить роль его слуги и носить эту награду за него.

— Кажется, мне надо будет многое с тобой обсудить... Но сначала возблагодарим Господа за эту чудесную встречу и очистим души молитвой.

Сказав это, император вышел, а к Коулу и Хайленд подошли юноши, одетые не так, как первый, принёсший наградной кинжал. Юноши должны были их сопровождать, и Миюри попыталась тоже встать, но Клевенд тут же рукой остановил её.

— Всё хорошо, — тихо произнесла Хайленд, и Коул, кивнув Миюри, последовал за провожавшими юношами.

На больших кораблях нередко устраивали в кормовой части каюты для знатных особ. Коул открыл дверь и спустился по лестнице на следующую палубу. Для её освещения было встроено множество хорошо продуманных приспособлений, и Коулу ещё не доводилось видеть столь светлую нижнюю палубу. Его и Хайленд довели до корабельной часовни.

— Оружие, — сказал стражник у входа.

Хайленд отдала ему висевший у неё на поясе меч и наградной кинжал. Коул невольно задумался, успеет ли Миюри прийти к нему на выручку, если что-нибудь случиться, но тут он заметил крысиную мордочку в щель у немного отошедшей доски в углу коридора и почувствовал себя немного спокойней. А, войдя в дверь, он понял, что его опасения были напрасными.

Помещение было пустым, в нём имелись лишь небольшой алтарь и, напротив него, ряды длинных скамей, за алтарём что-то искал сам император, а на ближней к алтарю скамье сидел полный старик. Император вытащил что-то звякнувшее, старик медленно повернулся к вошедшим.

— Хо-о... надо же, надо же... Ты ещё совсем молодой, — вялым голосом произнёс старик.

Император же немедленно, без посторонней помощи сорвал с себя с виду тяжёлую мантию и бесцеремонно бросил её на скамью.

— Вот же, просто разговаривать — уже тяжело ему, — посетовал император, поднимая из-за алтаря изящный кувшин для вина и серебряные кубки.

Серебряные кубки являлись необходимой принадлежностью часовни. А вино использовалось в ходе святого причастия. Поэтому присутствие этих предметов здесь странным не было, однако разливать вино по кубкам — дело совсем иное.

Хайленд, криво усмехнувшись, приняла кубок, похоже, её не впервые так привечали.

— Благодарю тебя, Господи, за возможность выпить и в этот день, — пробормотал император, подобрав что-то более-менее уместное, и немедленно осушил кубок.

Коула буквально пошатнуло от такого резкого перехода от торжественности к обыденности, это как из полной темноты выходить на яркий свет, меж тем император уже вновь наполнил свой кубок.

— А досточтимый Предрассветный кардинал, видать, держит пост? — спросил император, и Коул поспешно отпил из своего кубка.

Вкус вина высшего качества, потрясающий аромат винограда ошеломили Коула, и он невольно поперхнулся.

— Кхе... кхе... это... кхе... оно...

Он, прикрыв рукавом рот, посмотрел на императора, тот разочаровано поморщился и осушил второй кубок.

— Кажется, из тебя тоже не выйдет хорошего повода выпить. Уинтшир, тот такой упорный... — взгляд имератора упал на Хайленд. — Да и Уинфилд, пожалуй, будет сердиться, если я тебя напою.

Хайленд ответила неловкой улыбкой.

— Я не могу присоединиться к вам, простите, — прозвучал голос толстого старика.

Если приглядеться внимательней, его одеяния, хотя были простыми, но были отделаны нитью, цвет которой ясно указывал на высокий ранг их хозяина.

— Тебе, должно быть, тоже пришлось пройти через череду тяжёлых испытаний. Ты уж побереги себя, — сказал Коулу старик, вызвав насмешливую улыбку императора, и слабым движением протянул руку. — Моё имя — Юберно. Временный посланник папы, можно сказать.

— Значит... — начал Коул, поспешно принимая руку старика, но его перебил император.

— Ты, кажется, давно уже ждал, чтобы тебя повысили до кардинала, — сказал он.

— Ты шутишь. Я вовсе не желал этого, — парировал Юберно.

Пожимая руку Юберно, Коул при таком вольном обмене репликами растеряно заморгал, и Хайленд, не выдержав, пояснила:

— Посланник папы Юберно, кажется, приходится дальним родственником императору.

— Я знаю его с детства и довольно часто видел, — добавил император. — Когда мне сказали о приеде посланника папы, я вышел к нему навстречу и с удивлением увидел Юберно.

Коул не слишком это понял, но посмотрел на Юберно понимающим взглядом, и тот сказал:

— Я, знаешь ли, не претендовал на родовое наследство, служил себе тихо Господу при святом престоле. Однако из-за готовящегося Собора в святом престоле поднялась большая суматоха, стало не хватать людей. К тому же никто толком не знал, что за человек этот Предрассветный кардинал, некоторые даже всерьёз принимают его за змия, пожирающего людей целиком.

— И из-за всего этого разгорелся спор, кто передаст Предрассветному кардиналу приказ папы явиться на Вселенский Собор, и его вынудили принять это поручение, так? — вмешался император.

Юберно добродушно пожал плечами.

— Для передачи такого приказа моего положения в Церкви было нелостаточно, и мне просто присвоили звание кардинала, звание, о котором мечтают и к которому так упорно стремятся многие священнослужители. Что за безответственное решение, — не смирение, а искреннее негодование прозвучало в голосе Уберно. — В итоге я отправился в королевство Уинфилд, но там мне сказали, что не знают, где находится Предрассветный кардинал. Я решил, что его скрывают.

— По-твоему, Уинфилд действительно не знал? — спросил император, посмотрев на Хайленд.

— Да, — ответила принцесса. — Всё, что касалось Предрассветного кардинала, было поручено мне, и я решила, что ему следует восстановиться в месте, неизвестном даже мне.

— Как там Уинфилд, я узнал от Юберно, побывавшего при его дворе. Я почти вижу, как он там злился. Ладно, он вроде держится бодрячком, и я рад этому.

Для простого люда король Уинфилд был высшим властителем, почти равным Богу. А тут о нём говорили как о старом приятеле, у Коула округлились глаза от осознания этого. Не для красного словца, просто эти двое давно знали друг друга и были в таких отношениях, что даже называли друг друга запросто, по имени.

Без одежд все одинаковы, вспомнил Коул слова Миюри.

— Как бы то ни было, Юберно оказался в тупике и потому приехал ко мне.

— До меня дошли слухи, что он пребывает при дворе выборщика, — пояснил Юберно.

Император кивнул и с сердитой улыбкой пожаловался:

— Благодаря ему мне ничего не оставалось, кроме как разбираться с Предрассветным кардиналом. Коль скоро прибыл посланник от папы, не может быть оправдания отказу от встречи с ним.

Коула эти слова немного удивили. Из того, что говорили Хайленд и Миюри, он представлял себе алчного до земель святого престола императора, который будет давить на него изо всех сил ради этой цели.

— Такое выражение лица Предрассветного кардинала свидетельствует, что моё лицедейство всё ещё на хорошем уровне, — довольно улыбнулся император.

Не успел ошеломлённый Коул прийти в себя, как лицо императора вдруг стало серьёзней.

— Теперь уже мне нет смысла стремиться получить земли святого престола, — сказал он. — Я толком не могу обойти мои собственные родовые земли. Кричат об этом те, кто не приближен ко мне. Они считают двор центром всего, ярким, роскошным местом, они считают, что, скопив ещё больше богатств, она станут счастливее. И потому давят на меня, того, кто является центром двора. Дай мне мою долю. Если у тебя её нет — пойди и забери для меня. Требуют вернуть земли святого престола именно такие...

Выражение его лица ничуть не изменилось, однако впечатление у Коула в этот момент перевернулось. Он увидел глаза правителя.

Но при этом вдруг подумал, что глаза правителя, которые ему всегда представлялись холодными и грозными, в действительности могли оказаться глазами человека, измученного себялюбивыми устремлениями других людей, человека, утратившего надежду на мир и покой.

— Тем не менее, империя не может существовать без моих вассалов. И благодаря им мне остаётся лишь лицедействовать на моём троне. Они сочтут достойным императора, который ведёт себя дерзко и алчно. Разве ты не в таком же положении? Досточтимый Предрассветный кардинал?