Бой без конца

Он показал Вайэрси скомканный пергамент.

— "Смотритель". Они дали мне понять, что наблюдают. Что знают меня. Укрепления бесполезны против того, кто бьет не по стенам, а по разуму.

Вайэрси смотрел на брата, и в его глазах медленно просыпалось понимание, смешанное с ужасом.

— Что мы будем делать?

— Мы меняем правила, — сказал Вайми. В его глазах загорелся тот самый огонь, что бывал в моменты наивысшего вдохновения, но теперь в нем не было мечтательности. Лишь холодная, отточенная ярость. — Если они хотят игру в смотрящих, они её получат. Но смотрящим буду я.

Он собрал своих "Теней". Не для того, чтобы отдать приказ, а чтобы бросить вызов.

— Нас нашли, — сказал он им. — Нашу тишину услышали. Теперь наша задача — не просто быть невидимыми. Наша задача — создать такую тишину, которая их оглушит. Такую тьму, которая их ослепит.

Он взял горсть пепла с земли и подбросил её. Серые хлопья медленно опустились на них.

— Они думают, что пепел — это конец. Для нас это будет начало. Вы станете не тенями леса. Вы станете его памятью. Его гневом. Вы будете не скрываться, а растворяться. Становиться ветром, что развеивает этот пепел. Шепотом, что рассказывает им леденящие душу истории у их же костров.

Один из охотников мотнул головой.

— Колдовство?

— Психология, — поправил его Вайми. — Оружие, против которого у них нет щита. Они ждут воинов. Мы дадим им призраков.

Он повернулся и пошел к своей хижине, чувствуя, как внутри него рождается новый план. Не план сражения. План тотальной мистификации. План, в котором каждый шорох, каждый случайный звук, каждое пятно тумана будет частью грандиозного спектакля, разыгранного для невидимой аудитории.

У входа его ждала Лина. Она смотрела на него, и в ее глазах он прочел не страх, а горькую гордость.

— Ты нашел новый путь? — тихо спросила она.

— Я нашел следующую тропу, — ответил он. — Она ведет в туман. Возможно, в никуда. Но идти по ней — единственный способ не сгинуть в том пепле, что мы сами и породили.

Он вошел в хижину, оставив за спиной шум лагеря и запах гари. На столе лежали три ключа к его новой войне: деревянная птица с отломанным крылом, осколок вражеской стали и скомканный пергамент со словом "Смотритель".

Он был Вайми Анхиз. Когда-то — Мечтатель. Потом — Защитник. Теперь — Смотритель. Страж на границе между двумя мирами, который понял, что истинная битва происходит не за землю, а за реальность. И он был готов искажать её, перекраивать и наполнять призраками, лишь бы та реальность, что хранилась в его сердце, — реальность красоты, тишины и звезд — уцелела хоть в ком-то. Может, в его детях, которых у него ещё не было.

Пусть даже для этого ему пришлось бы самому стать призраком.

Он сидел в своей хижине, и три предмета перед ним лежали не как артефакты, а как части разобранного механизма его души. Деревянная птица — хрупкое напоминание о красоте, которую больше нельзя было позволить себе просто так. Осколок стали — холодный итог любого конфликта. Пергамент со словом "Смотритель" — зеркало, в котором он видел своё новое, искаженное отражение.

Он взял птицу. Когда-то её линиями он восхищался. Теперь он анализировал структуру древесины, точки напряжения, где можно было бы сломать её окончательно. Он отложил её. Взял осколок. Провел пальцем по зазубренному краю, раня кожу до крови. Боль была острой, почти приятной в своей реальности. Это он понимал. Это было просто.

Но слово... слово было сложнее. Оно не ранило плоть. Оно меняло ландшафт его сознания. "Смотритель". Не воин. Не охотник. Не мечтатель. Тот, кто наблюдает. Тот, кто видит систему и, возможно, управляет ею. Они не просто шпионили за ним. Они предлагали ему роль. Более того — они её утверждали, не спрашивая его согласия.

В нем закипела знакомая, яростная обида. "Ни разу в жизни я не делал того, чего действительно не хотел". А теперь его вписывали в чужой сценарий, в чужую иерархию. Его внутренний мир, его святая святых, тоже пытались колонизировать. Превратить в фигуру на чужой доске. В чужой игре, правил которой он не знал.

Он вышел из хижины. Ночь была глухой, безлунной. Идеальная для призраков. Но он был не в настроении прятаться. Ярость, холодная и целенаправленная, требовала выхода. Не слепого разрушения, а ответа. Зеркального хода.

Он не пошел к ручью. Он направился к тому самому дубу с горящими глазами, что был изображен на пергаменте. Дерево стояло на окраине, полуобгоревшее, одинокий страж пепелища. Он подошел вплотную, вглядываясь в кору в том месте, где на рисунке был глаз. Ничего. Лишь шершавая, потрескавшаяся древесина.

И тогда он понял. Глаз был не меткой. Он был метафорой. Их глазом. Местом, откуда за ним наблюдали. Он обернулся, медленно сканируя местность. Его собственное ночное зрение, превосходящее любое человеческое, не находило ни одной живой души. Но он чувствовал. Чувствовал тяжелый, пристальный взгляд на себе.

Они использовали против него его же оружие — наблюдение. Играли на его территории. Бросали вызов, который он не мог проигнорировать.

Вайми не стал скрываться. Он встал под дубом, расправил плечи и поднял голову, словно обращаясь к самой ночи.

— Я вижу, что вы видите меня, — произнес он вслух. Его голос прозвучал неестественно громко в мертвой тишине. — Вы дали мне имя. А я дам вам совет.

Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в ночном воздухе.

— Не пытайтесь понять лес, глядя на одно дерево. Вы увидите лишь кору и сучья. Лес — это не деревья. Это пространство между ними. Это тишина, что живет в этой темноте. И эта тишина... — он понизил голос до опасного шепота, который, казалось, исходил сразу со всех сторон, — ...принадлежит мне.

Он не ждал ответа. Он резко развернулся и ушел, оставив за спиной давящую тишину и, как он надеялся, семя сомнения в душах невидимых наблюдателей. Он не знал, слышали ли они. Но он действовал так, будто это было так. В войне восприятия уверенность была сильнее любой правды.

На обратном пути его ждал сюрприз. На тропе, на стволе молодой березы, висел ещё один кусок пергамента. Приколотый не ножом, а длинной черной иглой, похожей на те, что использовались для сшивания кольчуг. На нем не было слов. Лишь схематичное изображение лабиринта. Простого, детского. И в его центре — та же самая фигура. Глаз.

Они отвечали. Его демонстрация была замечена. И ему показывали: твой ход принят. Игра продолжается. Лабиринт. Символ поиска. Они предлагали ему найти их? Или предупреждали, что он уже в ловушке?

Вернувшись в хижину, он бросил новый пергамент к остальным. Усталость накатила на него, тяжелая и липкая, как смола. Эта новая битва была слишком выматывающей. Не было врага, в которого можно было бы метнуть копье. Был лишь шепот в темноте, укол иглы в кору, рисунок на клочке кожи.

Он потушил светильник и лег на шкуры, уставившись в потолок. В голове, против его воли, начали складываться карты. Не местности, а психологические портреты. Кто они? Солдаты-специалисты? Ученые? Колдуны? Как они мыслят? Что их мотивирует? Страх? Долг? Любопытство, такое же ненасытное, как его собственное?

Он ловил себя на том, что его аналитический ум, его главное оружие, начинает работать на них. Он пытался думать, как они. И с каждой такой мыслью он чувствовал, как граница между ним и врагом становится всё тоньше, прозрачнее.

"Смотритель". Возможно, они были правы. Он всегда им был. Просто раньше он смотрел на звезды и на лицо Лины. Теперь он вынужден был смотреть в темную воду чужих душ, пытаясь разглядеть в них свое собственное искаженное отражение.

Он закрыл глаза, но не видел ни снов, ни красивых грез. Он видел лабиринт. И свой собственный силуэт, блуждающий в его коридорах, в то время как за ним с бесчисленных, невидимых точек наблюдали вертикальные, хищные зрачки.

Его последней мыслью перед тем, как сон поглотил его, было странное, почти кощунственное осознание. В этой новой, призрачной войне, где не было ни правых, ни виноватых, а только игроки, Элира была не врагом. Она была... партнером по несчастью. Единственным другим человеком, который мог понять тяжесть этого взгляда из темноты. И он почти жалел, что не может позвать её в этот лабиринт, чтобы идти по его запутанным тропам вместе.

Сон не принес покоя. Он метался на шкурах, его сознание блуждало в лабиринте, вычерченном на пергаменте. Стенки извилистых коридоров были сложены из обугленных бревен, а с потолка сыпался пепел, забивая дыхание. И повсюду — эти глаза. Безликие, вертикальные зрачки, горящие холодным светом, наблюдающие из каждой тени.

Он проснулся с одним четким образом, выжженным в памяти: он стоял в центре лабиринта, а перед ним на камне лежали три предмета — птица, сталь и пергамент. И он понимал, что должен выбрать один. Только один. Остальные два должны быть принесены в жертву.

Вайми встал, его тело ломило, будто он провел ночь в настоящей битве. Рассвет только-только начал размывать черноту неба, окрашивая её в грязно-серый цвет. Он вышел из хижины, и первое, что он увидел, — это Лину. Она сидела на пне у потухшего костра, держа в руках его деревянную птицу.

— Ты ворочался, — тихо сказала она, не глядя на него. — Кричал. "Глаза", — говорил ты. Так раньше не было.

Он молча сел рядом. Ее присутствие было единственным, что еще связывало его с реальностью, не искаженной игрой в тени.

— Они везде, Лина. И нигде. Я не могу сражаться с тем, чего не вижу.

— А ты всегда видел то, чего не видят другие, — она повернула к нему птицу, показывая сломанное крыло. — Ты видел красоту в изъяне. Может, и здесь нужно увидеть не угрозу, а... закономерность?

Закономерность. Слово прозвучало как эхо мыслей Элиры. Всё сводилось к шаблонам, к логике, к предсказуемости. Даже эта призрачная война.

Внезапно с опушки леса донесся тревожный, отрывистый свист. Один из его "Теней". Сигнал "чужой".

Вайми рванулся с места, его усталость мгновенно испарилась, сменившись холодной концентрацией. Он бесшумно подобрался к краю лагеря, где охотник, прижавшись к земле, указывал рукой в сторону леса.

Там, на границе пепелища, стояла Элира.

Она была одна. Без оружия, без свитков. Её руки были пусты, а лицо — маской отрешенного спокойствия. Она не пыталась скрыться. Она просто ждала.

Сердце Вайми ушло в пятки. Это была ловушка. Самый очевидный прием в книге. Но... зачем? Чтобы выманить его? Убить на глазах у всего племени?

Он сделал шаг из укрытия. Потом другой. Он шел к ней через полосу выжженной земли, чувствуя на себе взгляды всего лагеря. Он остановился в двух шагах от нее. Так близко, что видел мельчайшие морщинки у её глаз, следы бессонных ночей.

— Ты не должна была приходить, — сказал он. Его голос прозвучал хрипло. — Это... опасно.

— Король всё знает, — ответила она так же тихо. Её глаза, серые и ясные, смотрели прямо на него. — О нас. О наших... беседах. У него есть свои Смотрители. Маги. Лучшие, чем ты можешь представить.

Ледяная рука сжала его горло. Так вот к чему вел лабиринт. К этому.

— И они послали тебя? Сдать меня?

Она медленно покачала головой. В её взгляде не было ни страха, ни лжи. Лишь та же усталая решимость, что горела в нем самом.

— Они ничего не посылали. Я пришла сама. Чтобы предупредить. И... чтобы сделать тебе подарок.

Она медленно, чтобы не спровоцировать внезапную атаку из лагеря, протянула руку. На её ладони лежала не метка, не оружие. Маленькая, темная, почти черная металлическая пластинка, размером с ноготь. На ней был вытравлен тот самый глаз из лабиринта.

— Возьми, — сказала она. — Это их... ключ. Или, скорее, пропуск. Они помечают им тех, за кем наблюдают. Тех, кто представляет... интерес. Чтобы их не убили случайно. Чтобы не испортили... игру.

Он смотрел на пластинку, потом на нее. Его ум отказывался верить. Игра. Для НИХ это просто игра.

— Ты... работаешь на них?

— Я работаю на своё выживание, — поправила она его. Ее губы дрогнули в подобии улыбки. — Как и ты. Империя — наша реальность, Вайми. Как чума или засуха. С ней нельзя сражаться в открытую. Её можно только... принять. И использовать.

— Использовать?.. — он с трудом сдерживал ярость. — Они используют нас! Как кроликов в клетке!

— А мы используем их интерес! — её голос впервые зазвенел страстью. — Ты думаешь, я просто так отдала тебе их метку? Теперь ты их в системе. Ты — фишка на игровой доске, это так. Но фишки можно путать. Можно подменять. Пока они просто наблюдают за тобой, ты можешь наблюдать за ними. Изучать их. Находить их слабости. Это даст тебе шанс. Играть подольше.

Она сделала шаг назад, её фигура начала растворяться в утреннем тумане, поднимающемся от земли.

— Выбор за тобой, Смотритель. Принять их правила и научиться играть лучше них. Или сгореть, как этот лес, пытаясь драться с огнем.

И она исчезла. Словно и не было. Оставив его одного с холодной металлической меткой в руке и с раздирающим душу выбором.

Он вернулся в лагерь под тяжелым молчанием. Все видели. Все слышали. Вражеский стратег пришел к нему как к равному. И оставила ему знак их тайной власти над ним.

Вайэрси ждал его, его лицо было темным от гнева и непонимания.

— Что это было, Вайми? — его голос дрожал. — Она пришла насмехаться? Показать свою власть?

Вайми разжал пальцы, показывая брату металлическую метку с глазом.

— Нет. Она принесла мне приглашение. На следующую ступень войны. — Он посмотрел на брата, и в его глазах не осталось ни сомнений, ни ярости. Лишь холодная, безжалостная ясность. — Войны, которая будет вестись не в лесу и не в горах. Она будет вестись здесь. — Он ткнул пальцем себе в висок. — И здесь. — Он положил руку на грудь, где билось его сердце, всё ещё способное чувствовать боль. — Они хотят данных? Хотят паттернов? Они их получат. Но это будут наши данные. Наши паттерны. Мы заразим их систему своим вирусом. Своими снами. Своими призраками.

Он сжал метку в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу.

— Они думают, что поставили на мне клеймо. А я превращу его в свое знамя. Они хотят Смотрителя? Они получат его. Но смотрящим буду я. И я покажу им такие кошмары, какие не смогли бы придумать все их аналитики, вместе взятые.

Он повернулся и пошел к своей хижине, чтобы начать новую карту. Карту войны, которую нельзя было выиграть силой. Войны за право оставаться собой в мире, который стремился превратить всё в безликую информацию. И он знал, что его самым страшным оружием в этой войне будет не сталь, не хитрость, а та самая неумирающая мечта, что жила в нем, — мечта, которую он теперь должен был обратить против тех, кто мечтать не умел.

Метка жгла ладонь. Холодный металл, казалось, прорастал в кожу, впиваясь в кровь, в нервные окончания. Он теперь он был просто частью их системы. Данными. Статистикой. Объектом наблюдения. Ярость, кипевшая в нем, была бесполезна — её не на что было направить. Он не мог сразиться с призраком.