Ставр Створовски. Бедовый орк и рыжая бестия

Это ж я буду потеть и вонять пока она... погоди, а что она?

— Я хоть раз тебя подвела? — неверно истолковала Ви мой взгляд.

Вопрос с подвохом.

Ответить бы этой рыжей, как есть, да мозги начнёт полоскать, и всё равно вынудит согласиться с ней, но перед этим придётся ещё и извиняться. Долго извиняться. Может даже часть доли отдать.

Не, на фиг оно мне не нужно.

— Вот ни разу. Вот ни единого разу.

— Как-то неискренне ты это говоришь, орк. Будто не доволен тем, что благодаря мне мы кучу денег сэкономим. А сэкономил, значит, заработал. Хочешь ведь кучу денег заработать?

— Кто ж не хочет?.. но это я буду зарабатывать, потеть там, вонять, жизнью рисковать, а чем ты за пятьдесят процентов, между прочим, занимать будешь, а рыжая?

Прежде чем ответить, Ви потянулась. Хорошо так потянулась, а пальчиком своим аккуратненько так показала:

— Я вон там буду на солнышке нежиться и в море купаться.

— И жратву готовить?

— И жратву готовить. — пообещала Ви. — Много, как ты любишь.

Славное.

Русалки хоть сразу и приметили меня (попробуй не приметь меня, я ж один на берегу как чирь на заду), но старательно так продолжали игнорировать. Одни бегали и в волнах плескались. Другие на ветвях деревьев сидели, волосы свои длинные вычёсывали. И зелень тех волос мне нравилась. И смеялись ещё так задорно, хороводы водили. В мою сторону поглядывали тайком, думали, не замечу, как глазками постреливают в меня.

И все ж как на подбор — тоненькие, лёгонькие, стойненькие. С кожей белей снега, что иной зимой и в наши края заглядывает.

А из одежды — пена да солнца лучи.

Знают ведь, чертовки, — неотразимы.

И ничуть этого не стесняются.

Даже жалко их стало.

И начал я по берегу с тенью драться.

Всё, как батя учил.

Пропотел, как следует.

Пошёл в волнах пот трудовой смыл и давай каменяюки, что от скалы, в которой грот скрыт, отвалились по берегу таскать-волочь.

В саму скалу руками упираться и всю силу свою прикладывать, будто и правда смогу с места сдвинуть.

Потом опять в море, пот смывать да нужду справлять (я ж не собака чтоб кусты для этого дела искать).

И вновь бой с тенью.

После нового моего в море, что под закат уже был, смотрю — две русалочки легонько так пританцовывая, меж собой ужимками-увёртками обмениваясь да смехом заливаясь вроде как по берегу прогуливаются, да всё ж в мою сторону.

Да, ногами идут. Чепуху это про рыбьи хвосты врали какие-то выдумали. Вот даже дед Васко не видел, чтоб девушки да с рыбьими хвостами где-то водились, а если дед не видел, так того, верно, и вовсе на свете нет. Пройдоха же, когда слушал истории о девах да с рыбьими хвостами, так сразу озадачился "на вкус они как рыба или как мясо?". На их счастье этих рыбохвостых у нас не водилось — оно ж не понятно, когда этот гоблин шутит, а когда взаправду что говорит. Хотя по мне и так, и так обычно редкие глупости вислоухий говорит.

— Ой, Марисоль, посмотри какой красавчик у нас тут. Да какой стеснительный — мы ему подмигиваем, а он всё боится подойти.

— Дафна, сестрёнка моя, должно быть боится, что мы его искусаем. Знаешь же, что о рассказывают.

Русалки, остановившись недалеко от меня переговариваясь меж собой, так будто бы разговор вёлся лишь меж ними, а они сами и не старались, чтобы мне было всё прекрасно слышно.

— Может и искусаем, если сам попросит.

— Если хорошо попросит.

И рассмеялись. Звонко так.

Я вздохнул, и, как велела Ви, искупнулся да пошёл в прочь.

Ни слова не проронив.

А всякое на языке вертелось по поводу этих двух вертихвосток.

— Воняешь. — так сходу вместо "здрасьте" и заявила мне Ви. — Вот помойся и натрись, а то придётся мне в маске спать, чтоб от вони твоей не одуреть.

— Вообще-то я молодец. — не промолчал я.

— Я и не говорила того, что ты не молодец. Ты — молодец. Но — воняешь. Помойся, пожалуйста.

Ну как отказать, когда девушка просит, да ещё "пожалуйста" говорит.

Меня мама хорошо воспитала, поэтому, конечно, я помылся и натёрся порошком с алюминиевыми квасцами и ещё чем-то, что запоминать мне было просто лень.

Пока натирался, чтоб не вонять, значит, припомнил, что мама также говорила, что девушка девушке рознь и не следует прям всегда так всем девушкам помогать, когда те просят.

Может Ви не обладала талантом великого повара, зато она готовила много.

И не поленилась ведь, не стала запасы наши попусту тратить, — устриц там разных, рыб наловила и целый котелок похлёбки наварила.

От души я наелся и, под песни сирен, что доносил ветер до места нашей стоянки, прилично так отстоявшем от грота, уснул.

Поднялся ещё до рассвета.

Выпил микстуры, что Ви с вечера мне приготовила, что потеть и вонять, значит.

Смыл с себя вчерашний порошок да пошагал к гроту.

Хотел, так для проформы, разбудить Ви, сказать, мол, ушёл, чтоб не спалось ей так сладко.

Да не стал.

Это я вчера на пляж после того как повозку тащил пришёл с разогретыми мышцами, а сегодня после сна надо было размяться.

Побегал, поухал.

Сплавал — туда-сюда.

Да всё с возгласами "Эх!", "Ух, хорошо!"

Русалки они ведь ночь-за-полночь гуляют, поэтому до полудня их и нет — отсыпаются, кто в вестях, кто в гроте, кто в глубинах морских.

А тут я.

Потею, да ухаю.

Не сразу бедняжек проняло.

Сперва те, что на деревьях, они поближе, глаза открыли.

Вот эти характер свой настоящий скрывать под ужимками, улыбками не стали. И понеслись в меня угрозы от "притопить" до "нос откусить", не про нос, конечно, говорили, но да не важно...

Гнев правда быстро на милость сменился — видимо, ветер запах мой принёс.

В общем, не дал я им сны свои досмотреть.

Всех перебудил.

Поту на берег и в море с себя слил прилично. И если б поту одного.

Новая делегация не заставила себя ждать.

Новенькие.

Опять вроде как меж собой беседу ведут, а так чтоб слышно мне всё было.

— Сестрёнка, ты только погляди. Так и пышет же жаром, так и хочет понравится, а подойти стесняется.

— Аззура, сестра моя, ты же знаешь, как я стеснительных люблю. Вот на всё готова что б угодить им. Вот на всё.

И всё с паузами, с придыханием да взглядами томными.

Ви у них бы поучиться.

Эти русалки — вон какие тощие, а всё ж куда женственней себя ведут, чем Ви.

Хороши, гляжу и понимаю, чего это находятся дурни готовые жизнь рискнуть чтоб только на них взглянуть. И нас, в Новой Вероне, конечно, девушка тоже не промах, но эти иные, иной красотой красивой.

— Ой, Маристелла, ты только глянь, как он на нас смотрит. Чистый зверь. Хочешь застенчивого зверя, Маристелла, сестра моя?

— Ой, хочу, хочу, только, знаешь ведь — сам он в объятия попросить должен. Таков закон.

И смотрят на меня.

А я прям зауважал их.

Вроде и дуры-дурами, а договор, что их Царь с дедом моим подписал, чтят да не по букве, по духу, что ценнее многократно.

Ни слова не сказал.

К Ви вернулся, а там уже морские гады да на огне жарятся.

Опять, понятно, пришлось повторить процедуру с обтиранием порошком, но на что только не пойдешь ради того чтоб деньги не тратить.

Некоторые даже ради денег работать начинают.

Но честным трудом на мою задумку денег не заработать и за сотню жизней.

А гады морские, да на огне жаренные, вкуснота, между прочим.

Да ещё с винцом.

Вообще — чудо из чудес.

И что важно — на халяву.

У нас, в городе, за такое отвалить бы пришлось неплохо, а тут — жри от пуза и жизнь наслаждайся.

— Ну что — поели? Теперь можно и поспать.

Это Ви правильное дело предложила.

После обеда самое то поспать.

И не леность или праздность в том надо видеть, а возрождение в новом поколении славных традиций предков наших — вон деды после обеда, если дел нет, так всегда дрёме предаются.

Отоспавшись я вновь двинулся к гроту.

В этот раз с бубном.

Порченная Шкура, пропойца мелкий, разумеется назвал это недоразумением, а не бубном приличного шамана. Но приличным шаманом я и не был, поэтому мой бубен меня полностью устраивал, тем более он был больше не про то чтобы с Пустотой разговаривать, про другое он был.

Опять тренировка.

Тени бока мял да со скалой я пробовался до заката, проигнорировав ещё три русаличьи делегации.

А ведь в третьей была одна — Коралла, кажется, звалась — прям такая, видно постарше тех молодых, что раньше приходили. Прям, можно было бы полюбоваться как она по берегу ножками туда-сюда ходит, но Ви велела потеть и вонять.

После заката, когда сирены запели, я возвращаться к Ви не стал.

Взялся за бубен.

Репертуар у меня был самый что ни на есть бандитский, но Мародёрам нравился, а вот учителю Орландо или ещё кому приличному такое слушать было противопоказано — кровь из ушей могла пойти, в переносном смысле, — не такие и плохие песни я пел, просто пошловатые и грубые.

Чего только стоили "Петля на шее" — история о пойманном плуте, который теперь с той самой петлей на шее болтается — или песенка о суккубе-неудачнице с такими вот строками:

Та суккуба видно дура!

Все грехи — сплошной конфуз.

За ними пошли "Бочка пива", "Город невест" и другие.

Так и горланил я песни до полуночи.

Даже какую-никакую компанию из слушательниц премилых собрал.

Собрал, чтобы оставить одних.

Поел похлёбку, слушая упрёки Ви в том, что я мог бы песни орать и потише хоть немного, а то она собиралась уже лечь спать, что б рожу мою не видеть, да кто ж спит да под рёв раненого медведя.

Это она зря — вот мама всегда говорит, что я хорошо пою.

А мама у меня в красоте понимает, и не будет как тот же учитель Орландо к ритму и прочей чепухе придираться. Если поёшь — главное, чтоб с душой пел.

Утром, как и вчера без завтрака, пошёл я к гроту.

А русалки мои и не спят.

Сидят. Кто на ветвях, кто на песочке, кто в воде.

Вроде и меж собой беседуют, плещутся, смеются, а всё на меня поглядывают.

Не стал я разочаровывать.

В этот раз даже рубаху скинул и ну без разминки как упрусь к скалу.

Как зарычу и давай её толкать.

Ноги в песок по половину голени вошли, а скале будто всё равно.

Только место я это сразу приметил — трещина там была.

И давил я не просто так, дурью, пласты я расшатывал.

Что б теперь, пальцы в щель вогнать и дёрнуть.

Крах!

И небольшой такой кусок скалы падает.

Бух!

Визг страха сменяется визгом восторга, когда из пыли выходу я.

И ну давай опять с тенью бороться, потеть да вонять.

Незаметно так день к закату стал клониться, только вновь под бубен песни горланить мне не удалось.

Ви пришла.

Сторговалась говорит, с Морским Царём, всё, что нам потребно к рассвету будет, а мы утром с побережья сваливаем и девиц из свиты его больше от занятий их не отвлекаем.

Сказать, что я был удивлен тому, что план Ви сработал, — ничего не сказать.

Я подумал, подумал, поглядел на сирен-русалок — истосковались они по парням, да и всё равно уговор был лишь про утро.

Так и пропел песни до того, как солнце вновь над землёй поднялось.

Прощаясь, в гости, конечно, всех пригласил.

Обнимать всех принялся, на прощание.

Кого-то, верно, по третьему разу обнял.

Может и по четвертому кого б обнял, да Ви уже ругаться начала.

А куда мне с ней спросить.

Впрягся с телегу, которая, пополнившись дарами Морского Царя, изрядно так весу прибавила да покатили мы к выработкам Белокаменки.

Белокаменка — легендарная основательница Новой Вероны — одна из трёх генералов Гаривуа Третьего Красного, которым был дан приказ закрепиться на побережье, чтобы перерубить пути, по которым Свободные Королевства торговали с Царствием Истины.

Имена двух других генералов знакомы теперь только историкам — оно и понятно, ведь их-то крепости, которые начали по всем канонам строить из гранита, были разрушены даже не успев толком поднимать свои стены из земли, а крепость из туфа, поставленная Белокаменкой, дала рождение нашему славному городу.

Уже тогда было известно, что тёмного туф, теперь именуемый не иначе как веронский, не подходит для строительства крепостей, ведь по сути туф — это застывшая вулканическая пена. Он лёгок, но непрочен и порист, и в почти любой другой ситуации подобный выбор привёл бы к тому, что Белокаменка была бы казнена за преступное игнорирование недостатков этого камня. Но скорость возведения стен в тот момент оказалась важнее их прочности и долговечности.

Место, где брался камень сначала для крепости, а потом и для города, которым она вскоре оказалась окружена, прозвали выработками Белокаменки.

Когда залежи туфа были истощены, под ними обнаружились жила свинцового блеска, богатого серебром, и сфалерита. Это было расценено не иначе как последний дар Белокаменки городу, который только-только начал поднимать голову и заявлять свои права на морское, торговое господство в регионе.

Люди начали зарываться в землю.

Вместе с шахтами появилась толчейня, приводимая в движение от водяного колеса, — там дробилась руда. О их существовании теперь напоминали лишь торчащие из земли обгорелые столбы да редкая, по сравнению с окружающими угодьями, растительность.

Жилы истощились задолго до моего рождения и были заброшены, входя в шахты завалены.

Но всё равно находились люди, что отыскивали проходы, пробовали что-то добыть.

Кому-то везло.

Кому-то нет.

Чаще нет.

Если нет, то грешили кто во что горазд: на карманы подземного газа, что было вполне очень даже вероятно, на кобольтов, совсем не беспокоясь о том, что они в наших краях отродясь не водились, на Чёрного Шахтёра, при чём каждый историю этого самого шахтёра рассказывал на особицы, чаще даже прибавляя, что либо знал того самого шахтёра, либо друг его знал, либо друг его друга знал, в общем, точно пропавшие — дело рук того самого Чёрного Шахтёра, что бродит в темноте и предлагает вывести заблудившихся свету, но стоит ответить ему, как утащит тебя в самые глубины земли, чтобы ты через боль и страдания пришёл к истинному свету, ни к тому, что на поверхности, а к тому, что внутри, что зовётся смирением и покорностью перед волей Истинного. Правда, если не ответить, он разозлится и забьёт тебя своей пылающей киркой.

Когда Ви нашла-таки вход в систему шахт, я выдохнул — не придётся тащиться к Дальней яме, что с самого начала такой себе идее было.

Народу там хватает. Даже посёлки старателей имелись.

Посёлки эти власти раз в несколько лет громили власти.

В те годы, когда посёлки не громили власти, они горели потому как ни один из посёлков не желал терпеть конкурентов.

Не смотря на откровенно убогую растительность, припрятать повозку всё же не оказалось такой уже сложной задачей: нашли подходящую яму, забрали что нужно, закрыли пологом да я закидал всё сверху щебёнкой.

Если не подходить близко, то маскировка вышла почти идеальная.

Да и если кто обнаружит — три раза подумает, стоит ли воровать повозку, на которой есть знаки дома Створовски.