Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

________________________________________

Чего защитникам недоставало в мастерстве, они с лихвой компенсировали доблестью, это он должен был признать. Они продавали свои жизни дорого, ведя упорное арьергардное сражение через завод, завывающая сирена и постоянно мигающий янтарный свет придавали сцене любопытное подобие варпа. Тамарис двигался с систематической точностью, предпочитая меч и оставляя болт-пистолет для тех моментов, когда толпа грозила заблокировать его и снизить его скорость до точки утомления. Мысль о химическом комплекте в его броне, ожидающем, чтобы его выпустили на свободу, грызла задворки его сознания, но он отогнал искушение прочь. Лучше, чтобы его братья видели, как он сражается без помощи фармацевтических препаратов апотекария. У него не было причин сомневаться в их лояльности, но всё же не должно быть сомнений в его пригодности к руководству.

Безобразный скрежещущий удар из глубины прохода привлёк его внимание, и он прорубился сквозь очередной неуклюжий отряд рабочих с завода, чтобы очистить себе обзор. Даже если их по какой-то милости отбросят от этого места с нетронутым прометием, они перебили столько, что вряд ли останется достаточно, чтобы работать на нём. Скрежет стал громче, жёлтый предупреждающий свет мигал на огромной стальной бронедвери, когда она опускалась, и без колебаний он отправил болтерный заряд в механизм. Дверь содрогнулась и остановилась, оставляя путь открытым в камеру за ней: огромное сводчатое пространство, уходящее ввысь, огромный вертикальный бак, соединённый со стенами и полом сплетением труб и кабелей.

Сердце завода.

— Тамарис, подожди. — Венакхар был у его плеча, окровавленная перчатка была протянута, а на ладони лежала ампула размером с палец. Она мягко мерцала в тусклом свете. — Подарок.

— Что это?

— Лучшие плоды всех моих трудов. — Венакхар отстегнул кошель на поясе, достал вторую, идентичную ампулу и зарядил её в свой собственный автоинжектор на наруче. — Я полагаю, он придётся тебе по вкусу.

Тамарис смотрел, заворожённый, как апотекарий с видимым удовольствием вогнал поршень домой, убрал устройство с лица и отбросил его в сторону.

— Если хочешь, я введу его.

Тамарис посмотрел с ампулы в руке апотекария на пещеру за двойными дверями, затем взял её с решительным видом и вставил в свой автоинжектор.

— В этом нет нужды.

Тамарис активировал инжектор, позволив лишь мельчайшей доле боевого эликсира попасть в его кровоток. Его мысли немедленно обострились, и в мгновение ока он оказался внутри камеры, с обнажённым клинком и поднятым болт-пистолетом, когда отряд Гвардии — не жалкие рабочие с завода или спотыкающееся планетарное ополчение, а настоящая Астра Милитарум — открыл огонь. Жестокая улыбка удовлетворения исказила лицо Тамариса. Он был вершиной человеческой эволюции, апогеем творения, и никто не встанет на его пути. Трансцендентный экстаз хлынул в его вены, и он с восторженной радостью прорубился сквозь вражеские ряды. Раньше он ошибался. Эти глупцы не заслуживали жалости; они выбрали противостоять ему, выбрали жить под культом ненависти Империума, когда перед ними была открыта вселенная возможностей. Единственной наградой за такую глупость была смерть, и он был её ангелом.

Ещё один ряд солдат обстреливал его, но настоящая деятельность, представляющая интерес, была позади них, в огромных металлических трубах, которые осушали заводскую колонну и подавали её в подземную трубу. Осознание пришло с молниеносной быстротой. Поскольку грузовые воздушные масс-транзитные конвейеры были навечно прикованы к земле вторжением, эти подземные трубы доставляли запас фракционированного прометия в Цитадель в целости под землёй.

Седовласый мужчина в форме Астра Милитарум кричал приказы, жестикулируя цепным мечом в своей правой руке. Тамарис мельком заметил отряд солдат, бегущих к нему с примкнутыми штыками, и рассмеялся абсурдности всего этого. Чего они могли надеяться достичь этими штуками? Ничего, кроме как замедлить их, пока последние рабочие возились с трубами, открывая вентили и отправляя жидкий прометий фонтанировать наружу, как воду из гейзера.

Внезапное понимание поразило его.

— Они намерены взорвать завод! Остановите их!

Отряд солдат обрушился на него в колющей ярости. Он вложил меч в ножны, проигнорировал шипящие жалобы болт-пистолета и сбил первого из солдат с ног кулаком, когда штык прорезал мягкое уплотнение его брони за коленом. Он был богом по сравнению с ними, могучим зверем войны в окружении тявкающих псов, но даже величайший мог быть сражён одним лишь числом. Всё больше их выбегало из теней завода, солдаты с ножами, рабочие, шатающиеся под тяжестью камнерезов и шлифовальных машин, получивших новую роль оружия войны. Тамарис отшвырнул имперского солдата с своего пути ударом предплечья, отправив разбитое тело обратно в группу её товарищей.

Сколько ещё из них ему придётся убить? Коренастый рабочий надвигался на него, вращающийся диск камнереза вгрызался в его перчатку, когда он отвёл неуклюжий удар в сторону. Тепло пронзило его предплечье по точной линии, лезвие было в долях дюйма от того, чтобы достичь его кожи. Это была неподобающая смерть для военачальника; что хуже, каждая минута, проведённая в борьбе с этими кусачими мошками, была ещё одной минутой, которая могла посеять сомнения в умах его братьев.

Пришло время показать им значение совершенства.

Он снова активировал автоинжектор, и остаток боевого эликсира хлынул в его вены. Ещё один вопящий рабочий надвигался на него, пальцы цеплялись за его колени, лодыжки, его череп был избит недостойными руками. Когда же подействуют стимуляторы? Не было знакомого холодного укола, не было восхитительного распространяющегося прилива экстатической уверенности...

Огненный шар взорвался у него в черепе, и на мгновение он задался вопросом, не взорвалась ли наконец камера. Затем огонь распространился по его конечностям, излучаясь наружу судорожной вспышкой силы, которая отправила его нападавших в полёт, словно они весили не больше воздуха. Его перчатки разжались сами собой, и даже это непроизвольное движение послало дрожь удовольствия по нему. Враг был медленным — таким медленным, что они могли бы двигаться сквозь стекло, их жалкие усилия были настолько слабы, что требовалось лишь мгновение, чтобы раздавить черепа, оторвать конечности от суставов, поднять тела и размахивать ими, как дубинами, по остальным. Звонкий стук раздробленных костей достиг крещендо, прежде чем крики даже начались, толпа исчезла до ничто, когда немногие из тех, кто ещё стоял на ногах, отступили перед богом войны, которым он стал. В его руке не было меча, но ощущение боевого совершенства, которое ускользало от него так долго, висело прямо перед ним, на расстоянии одного шага, одного удара, одного павшего врага, ближе, чем когда-либо прежде.

Один из немногих оставшихся солдат стоял перед ним, поднимая абсурдно маленький пистолет двумя трясущимися руками и нажимая на спуск. Тамарис смотрел, как яркая вспышка энергии формируется в глубине ствола оружия, огоньки мерцали, горели и извивались, нарастая в кристалле в его сердце. Он протянул руку, выхватил его из хватки солдата и отбросил в сторону.

Этот новый боевой стимулятор был чудом, трансцендентным чудом, которое распахивало ворота понимания и высвобождало откровения по ту сторону. В нём не было ни ярости, ни гнева, даже не той жалости, которую он чувствовал прежде, только огромная, поднимающаяся благодарность — Венакхару за это благословение, Фулгриму за то, что даровал ему место в этой бредовой войне, даже трясущемуся солдату перед ним.

Тамарис свернул мужчине шею одним совершенным ударом. Лазерный пистолет с грохотом упал на землю, свет от стен камеры играл на его маслянистой поверхности и расщеплялся, превращаясь в тёмную, сверкающую радугу. Он оторвал взгляд к последним защитникам, тонкому периметру солдат, выстроившихся вокруг горстки рабочих, наполнявших комнату топливовоздушной смесью, однорукий офицер выкрикивал приказы с нарастающей громкостью и тоном.

Лазерные лучи устремились к нему — с более высокой энергией, на этот раз, само их существование испаряло влагу в атмосфере, треща и обжигая, когда они пронзали воздух. Один, лучше нацеленный, чем остальные, летел прямо в его глаза, крошечная багровая точка, которая раздувалась, пока не заполнила его зрение, так близко, что он мог чувствовать запах резкого озона через свой шлем, за миллисекунды до контакта...

...и он просто отступил в сторону. Лазерный луч пронзил воздух мимо его левого уха, и он прыгнул вперёд, зеркально отражая скорость лазерного луча, обнажая свой меч и высекая им погашенным сквозь ряды проклятых неудачников в одном ударе, который отправил их в полёт, клинок пел в его руке, размах был настолько близок к совершенству, что он чувствовал его сладость.

— Взорвите бак! — кричал офицер. — Немедленно!

Клинок Тамариса пронзил горло солдата, выпад был настолько глубоким, что любое отклонение в любую сторону вывело бы остриё наружу через кожу шеи, но с изысканной точностью он пронзил спинной мозг через его центр. Челюсти гвардейца всё ещё работали, когда он соскользнул с оружия и упал, руки в перчатках сделали последнее судорожное движение к его хлещущему горлу, словно он мог каким-то образом остановить поток жизненной крови, льющейся на землю. Ещё один удар — ещё один труп — и теперь выживших защитников можно было пересчитать по пальцам одной руки. Однорукий офицер был одним из них, вопил на рабочих, которые толкались и ссорились и решительно не выполняли его инструкции.

— Негодяи! — кричал он, прорываясь сквозь толпу тел, его органическая рука тянулась, чтобы схватить металлическую сферу размером с кулак у одного из рабочих — гранату, возможно, или мельта-бомбу — и сунуть её к боку бака.

Тамарис отвёл руку с мечом назад и метнул. Удар был сильным, клинок нёсся по воздуху, как метательное копьё, но дополнительная сила, которую дали его мышцам стимуляторы Венакхара, исказила вращение на градус слишком быстро, искривив траекторию так, что в последний момент она отклонилась в сторону и вместо того, чтобы пронзить череп офицера, рассекла глубокую борозду на его скальпе. Он упал на землю, офицер повернулся, его лицо было багровым, рот широко раскрылся в гримасе торжества, пропитанной кровью. Детонатор был у него, его хорошая рука сжимала его центр, аугметика двигалась, чтобы нажать руну активации. Тамарис был слишком далеко, чтобы достать его; граната или болтерный заряд только помогли бы ему закончить начатое. Должен быть другой способ...

Круглая цепная пила отрубила плечо офицера, одним жестоким ударом сверху отделив аугметическую руку. Зрелище было настолько неожиданным, что даже Тамарис остановился, и вторая дуга, на этот раз горизонтальная, снесла голову мужчине с плеч. Она откатилась к земле, челюсти всё ещё работали, глаза были широко раскрыты в немом возмущении, а мельта-бомба безвредно упала рядом.

— Мой повелитель. — Человек-рабочий перешагнул через труп и упал на колени. Её голос был медленным в ушах Тамариса, но блистательная быстрота действия наркотика покидала его, его чувство торжествующего понимания вселенной и всех её тайн ускользало, оставляя лёгкую тошноту и ощущение холодного пота, сохнущего на коже. Трансцендентная сила тоже покидала его, светильники внезапно стали слишком яркими, каждое движение его головы посылало послеобразы, пляшущие перед его зрением. Он должен был знать. Ничто столь возвышенное не приходит без цены.

В камере впервые воцарилась тишина с тех пор, как он вошёл внутрь. Вокруг него остальные Перфектус возвращались в строй с почти жуткой точностью, Венакхар уже с непревзойдённым мастерством потрошил павших рабочих. Один за другим выжившие рабочие опускались на колени, покрытая кровью цепная пила медленно жужжала до остановки на земле перед ними.

— Да славится пришествие освободителей! — Голос женщины разнёсся по камере, чистый, как удар колокола, эхо её слов приобрело любопытный музыкальный оттенок.

— Да славится пришествие освободителей! — хором ответили другие рабочие. Всё больше их выходило из теневых ниш пещеры, выступая на свет.

Тамарис обнажил свой боевой нож и расположил остриё так, чтобы оно зависло в дюйме от поднятого подбородка коленопреклонённой женщины.

— Объяснись.

Венакхар рассмеялся.

— Сообразительные, эти. Пытаются спасти свои жизни послушанием. Весьма эффектное зрелище.

Тамарис свирепо посмотрел на него.

— Где ты был, когда ты был мне нужен, Венакхар? — Отвращение и недоверие поднялись в нём. Неужели эта работница — этот человек — спасла ему жизнь? Невозможно. Он бы нашёл другой способ остановить мельта-бомбу до того, как она взорвётся, но всё же было что-то в этом проявлении послушания, что заинтриговало его.

— Нет, мой повелитель. — Глаза молодой женщины были широко раскрыты от рвения и страха. — Наши жизни — ваши. Мы — ваши верующие. Мы молитвами готовили путь вашему приходу, обращаясь к безупречному богу. Мы отвернулись от лжи проповедников...

— Я устал от этого, — сказал Венакхар. Его цепной нож зажужжал, но прежде чем он успел нанести удар, Тамарис сделал точный разрез своим боевым ножом, срезав локон золотистых волос апотекария и отправив его порхать на землю.

— Никаких прерываний. — Он вернул остриё своего клинка к горлу просительницы у своих ног. — Продолжай.

Рвение с ее стороны.

— Да, мой повелитель. Нашим людям были дарованы откровения истины. Имперские проповедники закрывают нам глаза и уши ложью. Они затыкают наши рты молитвами богу, который никогда не ответит. Наши жизни проходят в страданиях и тьме, и они хотели бы, чтобы мы верили, что надеяться на лучшее — грех. Но даже огнём они не могут выжечь эту надежду. Мы мечтаем. Мы молимся, как молились наши бабушки до нас, о богах, которые когда-то правили здесь, чтобы они вернулись. И из этой молитвы пришло чудо. Чемпион-без-изъяна, который благословит нас и будет благословлен в ответ. — Её лицо озарилось трансцендентной улыбкой, и она протянула руку к шлему Тамариса. — Мы будем убивать за тебя, повелитель. Умрём за тебя, если ты прикажешь. Только прими нашу верность и позволь нам служить.

— Какой мне прок от такой службы, как твоя?

Лицо молодой женщины покраснело.

— Мы помним старые пути, повелитель. И нас тысячи, на каждом заводе и в каждой казарме Горнила. Только прикажи — и они придут в великом множестве. И благословения нашего бога будут с тобой.

— Я и так достаточно благословлен, — отрезал Тамарис. Но было ли это утверждение полностью правдивым? Снова чувство грызущего беспокойства потянуло его. Будь он идеальным воином, Горнило уже пало бы — и чем дольше он ждал, тем вероятнее было, что Мовэ или другой амбициозный военачальник Третьего достигнут цели, которая была его по праву. Армия рьяных и расходных культистов была бы активом для его дела, тем более если бы они уже находились внутри инфраструктуры его врага.

— Поймите, служить Третьему Легиону — это честь, за пределами смертного воображения, — сказал он. Женщина неистово кивала, толпа на коленях за ней раскачивалась и тряслась, словно их пронизал какой-то нечестивый дух. Высокая, сладкая мелодия поднялась откуда-то из толпы, эхом отражаясь от стен камеры в жуткой самогармонии, заставляя пропитанную потом кожу покалывать под броней Тамариса, наполняя глубину его живота внезапным льдом.