Тиберий

Он вдруг почувствовал, что губы, действительно, растянулись в улыбке, это странно, он, должно быть, похож сейчас на жабу. Он обнял ее за плечи, положил другую руку на бедра, поцеловал в губы (милый пятачок) еще раз, она снова ответила, заелозила руками по спине, а на ощупь она вовсе не девочка, а такая же, как те пленницы...

Он подхватил ее на руки, она оказалась тяжелее, чем он ожидал, но все равно легкая, положил на ложе, привычным движением полез задирать тунику, а она такая длинная...

— Пояс развяжи, медведь! — пискнула она. — И не вздумай рвать, нельзя, боги проклянут!

Ах да, пояс, геркулесов узел, такой же, каким растяжки палаток крепят к колышкам. Это тоже привычное движение. Развязал, отбросил. Теперь как подобраться к тунике...

— Косы сначала расплети! — потребовала она. — А то дурная примета!

— Плевать на приметы, — сказал он. — Встань, пожалуйста, а то я запутался.

— Так слезь с меня!

Он слез, она встала, подняла руки вверх, он потянул тунику вверх, ее, похоже, только так и можно снять. Ох, какая фигура!

— Сам раздеться не забудь, — хихикнула она. — Нетерпеливый мой. Давай, медведь, я твоя Полифонта, плевать на приметы.

22 года

Тиберий въезжал в Рим на коне, шагом. Не на колеснице, как триумфатор, а на своем боевом жеребце, который фыркал и косил глазом на толпу. На плечах у Тиберия была тога с пурпурной каймой, на голове миртовый венок, триумфатору полагался бы лавровый, но ему дали только овацию, малый триумф. Толпа орала.

— Ова! Ова!

Это слово, не значащее ничего, кроме восклицания радости, катилось по Священной дороге, отражалось от мраморных колонн базилик, взлетало к Капитолию. Флейтисты задавали ритм, не маршевый, а почти плясовой, легионеры шли за своим командиром без оружия и доспехов, одетые как обычные граждане, в белых тогах, размахивали ветками мирта и выкрикивали это слово. Тиберий не кричал и не улыбался, лицо его было строгим, величественным и бесстрастным, как предписывал ритуал. Но внутри у него все пело.

Он вошел в Армению с двумя легионами, армяне начали атаковать мелкими группами, устраивать засады, нарушать фуражировку, пытались отрезать пути снабжения. Тиберий принял должные меры, было нелегко, но прошел месяц, и атаки прекратились, а Агриппа в то же время передал ему три своих легиона. Объединенная армия шла маршем вглубь страны, почти не встречая сопротивления. Пришла весть, что царь Арташес, перебивший римские гарнизоны, убит собственной знатью. Тиберий вступил в Арташат беспрепятственно и перед лицом своего войска возложил диадему на голову Тиграна, младшего брата убитого. Доложил Августу в Антиохию, получил приказ готовить наступление на Парфию. Выполнил приказ, доложил о готовности, выступил на юг. Получил новый приказ: принять у парфян дары и возвращаться в Рим. Это были семь орлов Красса, захваченные при Каррах тридцать три года назад, и четыре орла Антония, потерянные шестнадцать лет назад, те самые утраченные знамена, что позорным грузом лежали на памяти каждого римлянина. Теперь они возвращались домой. А он выиграл войну, достиг всех ее целей и даже больше, практически не понеся потерь. Но не выиграл ни одной битвы, потому овация, а не триумф.

Порядок процессии был таков. Вначале флейтисты. Затем жрецы, ведущие овцу с позолоченными рогами — для жертвоприношения. Затем самое главное — орлы. Толпа, завидев их, взрывалась криком, некоторые плакали, старики, помнившие позор Красса, протягивали руки к орлам, как к воскресшим мертвецам. Молодежь, выросшая на рассказах о парфянском унижении, орала во всю глотку. И Тиберий, проезжая сквозь все это, понимал: он сделал великое дело.

Дальше несли корону покойного Арташеса, ее вывезли в Рим, Тиграну оставили другую, поменьше, чтобы не забывал, кому он обязан жизнью и властью. Дальше вели скакунов, несли меха и шелка, трофеев, честно говоря, набрали немного, можно сказать, нисколько. Дальше ехал Тиберий с непроницаемым лицом, за ним легаты и трибуны, веселые, размахивают миртовым ветками, смеются, им можно, нельзя только самому триумфатору, потому что он олицетворяет связь с богами, а они — нет. И среди них Друз, потому что сыну или младшему брату триумфатора надлежит присоединиться к свите, даже если он в этой войне не участвовал. Он мог и поучаствовать, но Август запретил, счел неразумным прерывать тот же порядок обучения, через который прошел Тиберий. Друз сейчас исполняет обязанности квестора и выступает в судах, говорят, отлично справляется, даже лучше, чем Тиберий. Замыкают шествие легионы в пешем строю, одетые по гражданке

А вот и конец пути. На вершине Капитолия, перед храмом Юпитера, его ждет Август. На самом деле Август прибыл в Рим всего месяц назад, всю войну он провел в Антиохии, вел дипломатическую переписку, его вклад в победу не меньше, чем Тиберия. Это просто часть представления — принцепс встречает дукса.

Посреди трибуны три курульных кресла, одно для Августа, два для консулов. По сути, простые складные табуреты, роскошно отделанные золотом и слоновой костью, но неудобные, потому что римский правитель не должен привыкать к роскоши, как восточный царек. Сзади на кафедрах (женских креслах, мягких и со спинками, женщинам привыкать к роскоши можно) шесть первых женщин Рима. Октавия — старшая сестра Августа, вдова Антония (он ее бросил ради Клеопатры), мать покойного Марцелла (он был не от Антония, от первого мужа), миловидная пожилая женщина в темном траурном платье, до сих пор носит траур по единственному сыну, очень достойная и уважаемая, первая матрона Рима. Ливия — жена Августа и мать Тиберия. Юлия — единственная дочь Августа, вдова Марцелла и нынешняя жена Агриппы, самого Агриппы, кстати, нет, он в Иберии, подавляет очередное восстание кантабров. Великая удача для безродного пизанского всадника — не только с Клавдиями породнился, но и с Юлиями, и наверняка станет следующим принцепсом, если переживет Августа, что не факт, они ведь ровесники. Ради такого можно потерпеть Юлию, про нее ходят сплетни, что она мужу неверна, а побить нельзя — дочь Августа. Две дочери Антония: старшая, некрасивая и ничем особенно не примечательная, замужем за сенатором Агенобарбом, и младшая, тоже, честно говоря, не очень красивая, похожа на лошадку, но милая и они с Друзом любят друг друга и еще не поженились только потому, что Август требует, чтобы тот сначала отслужил квестуру. И шестая — Випсания, милый мой поросеночек. Нет, убрать улыбку! Строгий, величественный, бесстрастный, олицетворяющий связь с богами. Строгий, величественный, бесстрастный.

Слева и справа от кресел стоят длинные скамьи, там сидят весталки, сенаторы и магистраты, человек двадцать. А вокруг ликторы с фасциями, преторианцы и несколько молодых аристократов, и Друз в их числе, отбился от процессии, взбежал на трибуну, а Антония как ему улыбается! Везет же нам с братом! Нет, строгий, величественный, бесстрастный, строгий, величественный, бесстрастный.

Тиберий остановил коня точно напротив курульного кресла Августа. Подоспевшие рабы мгновенно перехватили поводья. Соскользнул на каменные плиты Форума, четким строевым шагом легионера (редкость среди аристократов) подошел к трибуне, отсалютовал от сердца к солнцу и, не опуская руку, начал говорить, медленно и четко:

— Цезарь Август! Консулы! Отцы-сенаторы! Волей бессмертных богов и по твоему, принцепс, повелению, легионы римского народа вступили в пределы Армении. Предатель и враг Арташес повержен. По заветам предков, я возложил царскую диадему на голову верного Риму Тиграна. Границы умиротворены, законная власть восстановлена. Парфянское царство склонилось пред грозой римского оружия. На берегах Евфрата послы царя Фраата передали мне знаки нашей былой скорби. Священные орлы Марка Красса и Марка Антония возвращены.

Пришлось прерваться — народ завопил. Сначала вразнобой, а потом:

— Ова! Ова! Ова!

Надо ждать, ничего ведь никому не слышно. А рука затекает. А говорил плохо, монотонно и без выражения. А овация не стихает. Нет, нельзя больше ждать, рука отвалится. Он продолжил:

— Позор Рима смыт без пролития римской крови. Прими эти трофеи, Август. Задачи исполнены. Армия верна республике.

И опустил руку. Похоже, последних слов никто не услышал.

Август поднялся с курульного кресла, поднял руку, дескать, замолчите, дайте сказать, народ заорал только громче. Развел руки, словно обнимая весь Рим — еще громче орут. Поднял обе руки вверх — замолчали. И он заговорил:

— Римский народ принимает твой рапорт, Тиберий Клавдий Нерон! Ты проявил мудрость, приличествующую зрелому мужу, и твердость, достойную твоего великого рода. Без пролития крови наших граждан, силой одного лишь римского имени, ты укротил Армению и заставил трепетать гордую Парфию. Эти орлы легионов, вернувшиеся из плена — знак того, что боги вновь обратили свой милостивый взор на наше отечество. Мы не просто вернули знамена, мы вернули Риму его священную честь. Отныне ни один враг на Востоке не посмеет усомниться в справедливости и мощи наших законов. Сенат и народ Рима благодарят тебя и твоих доблестных воинов. Наша общая воля исполнена. Взойдем же на Капитолий, чтобы возблагодарить Юпитера всеблагого величайшего за благословенный мир!

Он пошел вниз по ступеням, народ снова заголосил:

— Ова! Ова! Ова!

Август подошел, обнял Тиберия, троекратно поцеловал в щеки, Тиберию пришлось наклониться. Взял за плечо и увлек за собой, мимо трибуны к храму Юпитера. Жрецы с позолоченной овцой, ранее куда-то девшиеся, снова нарисовались во главе процессии, за ними Тиберий и Август, дальше консулы, потом весталки и сенаторы, паланкины с матронами и дальше вся армия в белых тогах.

Подошли к храму, все оцеплено преторианцами, повсюду жрецы. Вот жрецы закричали хором:

— Фавете лингуис!

И сразу мертвая тишина, ни слова, ни смеха, ни кашля, это часть ритуала, дальше никаких звуков, кроме предписанных.

Два раба поднесли серебряные кувшины, омыть руки Тиберию и Августу, смыть скверну войны. Смыли.

Тиберий набросил край тоги на голову, как капюшон. Все готово. Овца уже у алтаря, подошел, взял у раба смесь муки с солью, посыпал овце голову, взял жертвенный ножом, провел тупым концом от лба до хвоста. Жрецы объявили, что Юпитер готов принять дар.

Вышел попа, храмовый раб, полуобнаженный, с топором, с другой стороны подошел культрарий с ножом.

— Агоне? — спросил попа.

— Аге, — ответил Тиберий.

Попа ударил овцу обухом в лоб, овца сомлела, в ту же секунду культрарий перерезал ей горло. Еще один жрец подставил под кровь бронзовую чашу, наполнил и выплеснул на раскаленный алтарь, пахнуло мясом и железом.

Подошли харуспики, вскрыли мертвой овце живот, разложили органы на серебряных блюдах, принялись изучать. Вроде нормально.

— Литат! — крикнул главный харуспик.

Все, ритуал закончен, тишина больше не нужна. И она распалась немедленно, легионы закричали, народ закричал:

— Ова! Ова! Ова!

Тиберий снял тогу с головы, Август возложил ему миртовый венок. Все, теперь ритуал совсем закончен. Осталось раздать легионерам награды и премии, это займет всю вторую половину дня, потом вечером пир у Августа и после этого совсем уже все, конец похода, дом, милый дом.

25 лет

Все началось с того, что сугамбры напали на римский торговый караван, разграбили, а купцов перебили, причем пленных распяли по римскому обычаю, который они недавно переняли. Наместник Галлии Марк Лоллий то ли не узнал о случившемся, то ли решил не реагировать. Тогда сугамбры принялись нападать на галльские поселения, к ним присоединились тенктеры и успипеты. Лоллий двинул против варваров свой единственный легион, у реки Маас попал в засаду и потерпел поражение. Это не был разгром, потери были умеренными, почти все когорты организованно отступили, но германцы захватили легионного орла.

Незадолго до этого Агриппа уехал на восток восстанавливать в Тавриде законную власть и решать еврейский вопрос. Поэтому в Галлию Август направил Тиберия, дал ему пять легионов и отправился с ним сам. Не воевать, нет, в военные дела Август не вмешивался, он отправился навести в Галлии порядок: провести перепись населения, основать новые города, построить дороги. Войной занялся Тиберий.

Он начал с наведения порядка. Пятый легион, допустивший позорное поражение, перестал быть боевым и стал строительным, легионеры копали рвы, строили форты и мостили дороги, в бой их не брали. Он запретил им есть пшеничный хлеб, только ячменный, как рабам. Если когорта пятого легиона выполняла задание в лагере другого легиона, они должны были разбивать палатки за стенами лагеря, на голой земле в поле, в теплые казармы их не пускали. Всех центурионов и трибунов опозоренного легиона Тиберий лишил наград и запретил носить командирские знаки отличия.

Пять легионов встали на Ренусе и принялись обустраиваться, строить крепости и дороги. Торговлю с германцами Тиберий запретил, а тех германцев, кто попадался на западном берегу, приказал распинать лицом к реке, чтобы с другого берега видели, он объявил, что уничтожит три враждебных племени до последнего человека. Он планировал перезимовать на западном берегу, а весной, как кончится распутица, начать претворять угрозы в жизнь. Он не сомневался, что это реально, он рассчитал — каждый легионер должен зарезать одного воина, одну женщину и троих детей, это вполне реально.

Этот план не сбылся. Еще до первого снега Мелон, вождь сугамбров, принес захваченного орла в знак доброй воли и спросил, что вождю римлян еще нужно. Тиберий потребовал сто знатных детей в заложники, тысячу коров в контрибуцию (большего с варваров не взять) и клятву верности от каждого вождя: сложить оружие, преклонить колено и поклясться своими богами. На этом война кончилась. А возвращенного орла он вернул в пятый легион и отменил все наказания. И повел легионы в Лугдунум, зимовать в комфорте.

26 лет

Покончив с германской угрозой, Август обратил взор на северные предгорья Альп. Из шести населяющих эту землю племен два, реты и винделики, совершали набеги на запад и на юг, в земли, завоеванные Юлием Цезарем. В отличие от сугамбров, они убивали не только мужчин, но и вообще всех римлян, правда, не распинали, f просто резали.

Весной, едва кончилась распутица, Тиберий повел три легиона через земли гельветов в земли бригантиев, эти племена были дружественными, они поставляли провизию, их мужчины охотно нанимались в ауксилии. В середине апреля легионы достигли Бригантинского озера, на противоположном берегу которого стояли пятнадцать тысяч винделиков. Их было вдвое меньше, чем легионеров, но чтобы добраться до них, надо было пройти по крутым изломанным берегам, покрытым лесами и местами заболоченным, ежеминутно рискуя попасть в засаду. Тиберий пошел другим путем.

Вместе с войском к Бригантинскому озеру пришли триста мастеров: корабелов и баллистариев, их распределили по одному или два на центурию. Под их руководством легионеры за два месяца построили настоящий военный флот: сто транспортных барж и пятьдесят либурн, на палубы кораблей поставили баллисты.