1920/1921: Жестокие Годы

— Родственнички! Заходите! Я вас прямо заждалась!

— Ты это... Брось! — только и успел сказать Алексей, тут же получив тяжелым вороненым стволом в лоб, пошатнулся, но на ногах удержался.

Спустя пару минут, оба уже стояли на коленях глядя на черный зрачок нагана. Мария не кричала и не угрожала, а просто смотрела им в глаза. Ее взгляд давил на них, обещая немедленную расправу. Оба своим звериным нутром чуяли — одно лишнее движение, одно слово поперек, и она нажмет на спуск. Без колебаний.

— Где, Владимир?

Плотник, заикаясь и путаясь, пытался соврать, но снова получил наганом по голове с такой силой, что закричал от боли и упал на пол.

— С тобой, тварь, я потом поговорю, — холодным голосом пообещала плотнику хозяйка поместья, а затем посмотрела на старшую сестру. — А ты чего пришла? Тоже за золотом?

— Я... с Алексеем... пришла, — с трудом выдавила из себя, испуганная и потрясенная расправой над мужем, Наталья.

— Встала и пошла к двери.

Наталья, словно под гипнозом, не отводя взгляда от черного зрачка нагана, выполнила приказ.

— Открывай и выходи, — последовал новый приказ, когда та остановилась перед дверью.

— Ты не можешь... Мы... родная кровь... У меня дети... — как слова, так и мысли Натальи от страха путались.

— Заткнись. Еще раз покажешься рядом с моим домом — пристрелю, — дверь с треском захлопнулась, щелкнул замок.

Бывший плотник лежал в той же позе, тихонько поскуливая. Мария нависла над ним, олицетворяя собой богиню мести.

— Ты убил дорогого мне человека, моего барина Дмитрия Александровича и я хочу за него отомстить. Знаю, это не по-божески, да и смертный грех никогда не отмолю, — голос женщины был ровный, почти ласковый, но от него у бывшего плотника мурашки по коже побежали. — Не советую тебе ждать, Алексей, пока мое терпение лопнет. Говори, где Владимир?

Плотник не стал запираться, сломался сразу. Заперев пленника в чулане, она сразу отправилась в город. Нашла тюрьму и вызвала на улицу коменданта. Ходить вокруг да около не стала, а сразу поведала суть дела: ее барыня ищет своего сына, Владимира Кригера, и готова отдать за него большие деньги. Матрос задумался. Он прекрасно знал, что у него есть такой арестант, вот только за офицериком в любой момент мог явиться Соломон Герчик.

— Ничем не могу тебе помочь, девка, — буркнул Макар, воровато оглядевшись. — Дело расстрельное. Но... ты приходи ближе к вечеру. Время такое, всякое может измениться.

На следующий день по городу поползла весть, что на один из кордонов прискакали два конника — остатки продотряда, а к вечеру уже многие знали, что белые партизаны порубили продотряд под командованием Соломона Герчика. Стоило Макару услышать эту новость, как на его лице расползлась довольная ухмылка. Комендант отлично помнил, что принял этого Кригера неофициально, без каких-либо бумаг. Раз комиссара больше нет, то о нем никто не знает. На следующий вечер Мария снова ждала матроса на том же месте. Увидев его довольную ухмылку, сразу поняла: ситуация поменялась в лучшую сторону.

— Ну что, девка, — ухмыльнулся он, сплюнув сквозь зубы. — Неси золото. Продам я тебе твоего Кригера.

Когда я отогрелся и поел, наступило время расправы. Вытащив Алексея из чулана, я бил его молча и умело, сказывалась тюремная выучка. Лицо не трогал — мне нужен был выход на контрабандистов. Отработав, кинул обратно в чулан, закрыл на замок. Живым я его оставлять не собирался, отработает свое — и в расход.

Пришел на кухню, где у горячей печи сидела Мария. С финансами у нас было откровенно плохо: от золотого запаса полковника осталось всего пять николаевских полуимпериалов. С такими деньгами даже заикаться не стоит про новые документы, не говоря уже про контрабандистов. Да и продуктов осталось всего ничего: небольшой кусочек сала, да полдюжины банок американской тушенки из запасов покойника. Картошка, лук и хлеб закончились еще вчера. Не говоря уже о том, что с оружием просто беда. Наган и дробовик — плохой вариант для схватки с белогвардейцами, когда они сюда нагрянут.

"Раз альтернативного варианта больше нет, вскрываем белогвардейскую заначку. Как говорил мой отец: встречать врага, так во всеоружии".

Помимо фонарей, прихватил кирку и лом, которые нашла Мария. Работа оказалась тяжелой вдвойне. Не было сноровки работать с таким инструментом, да и слабость после тюрьмы давала себя знать. У меня ушло около двух часов, чтобы пробить брешь для доступа к тайнику. Дальше дело пошло проще. Расширив дыру в стене, сунул в нее руку и нащупав в темноте деревянные края, с большим трудом, вытащил продолговатый деревянный ящик, с поблекшим на крышке Красным Крестом. Походная армейская аптечка. Бинты, сулема, жгуты, а под ними, на самом дне — пять плотных картонных коробок. На каждой штамп: "Морфий. 10 ампул. Merck. Darmstadt". Вскрыл ногтем одну из них. В желтом луче фонаря стекло блеснуло ледяным, кристальным светом. Достал одну ампулу. От плотника я знал, что сейчас держу в руке полтора рубля золотом. Не меньшую ценность представляли собой, лежавшие рядом, шесть баночек с кокаином, в заводской упаковке. В голове сразу заработал калькулятор. При ближайшем подсчете выходило, что при умелой торговле за содержимое аптечки мы сможем сделать себе железные документы и договорится насчет проезда с контрабандистами.

Закрыв аптечку, вдохновленный успехом, я с азартом занялся раскопками. Ближе, к утру, я стал обладателем небольшого военного склада, оставленного для группы в тридцать пять-сорок человек. Его основой стали три пулемета. "Максим" в разобранном состоянии, и два ручных "Льюиса", с запасом патронов на хороший бой. Три десятка винтовок, из которых половину составляли английские "Ли-Энфилд". К ним прилагалось большое количество цинков с патронами, два ящика ручных гранат, пистолеты и наганы, штык-ножи. Помимо оружия здесь находилось шесть ящиков с разнообразными консервами, сухари в жестяных банках и с полдюжины комплектов армейского обмундирования различных размеров. В отдельной коробке нашлись деньги. Двадцать золотых николаевских десяток и сорок серебряных полтинников, которые мне еще не доводилось видеть.

"Этот склад — настоящий клад, — радостно подумал я, на мгновение забыв о боли в спине, об усталости, об окружающей нас со всех сторон опасности. — Если нас за это время не прихватит ЧК или не пристрелят ликвидаторы из белого подполья, мы, похоже, сможем решить все наши проблемы".

Для начала я решил вооружиться. Мазнул взглядом по одному из ручных пулеметов, но вздохнул и отказался. Пулемет хорош для обороны, а я постоянно мотаюсь, все время на ногах. Так что выбор остановил на личном оружии. Наганы, их было около дюжины, отмел сразу, взял один из трех находившихся в ящике "Браунинг" М1903 и "Маузер" M1914, находившийся в единственном лице, а к ним по две пачки патронов.

Мы вышли из ледника, когда небо начало сереть. Спина и мышцы рук горели от непривычной работы. Мы выпили на кухне по кружке горячего чая, съели банку тушенки на двоих, после чего, Мария честно сказала:

— Все, что могла, я сделала, Владимир Карлович. Что дальше делать — не моего ума дело. Я пойду спать.

Пока руки автоматически занимались чисткой и проверкой оружия, голова пыталась понять, что нам надо сделать в первую очередь.

Проснулся от еле уловимого шума. Тело сработало на чистых рефлексах: рывок в сторону, уход с линии возможного огня, "Браунинг" взведен и готов к стрельбе. Замер, вслушиваясь. Звуки шли снизу. Рывком открыл дверь, шагнул из спальни. Из кухни доносился стук посуды, Мария что-то напевала. Убрал палец со спускового крючка, вернулся в комнату. Быстро одевшись, на минуту задумался над судьбой женщины. Ей тридцать один год. Об этом я узнал из метрики, найденной в документах полковника. Для этого века — бесприданница, без семьи и без дома. Прежний мир разлетелся в дребезги, оставив ее наедине с жестокой реальностью. Будь она обычной городской прислугой, то, скорее всего, сломалась, впала в истерику, но тут сыграла роль ее крестьянская основа, по-другому я никак не мог объяснить ее преображение. Мария, в трудный момент, не сломалась, проявила твердость характера. Она спасла мне жизнь, а значит, я ей всем обязан и должен сделать для нее, все что в моих силах.

Пока передо мной стояла задача найти верный способ вырваться из Крыма. Очевидный путь — железная дорога. Он самый заманчивый и самый опасный. Судя по тому, что мне довелось слышать, уже на подходах к вокзалу трясут патрули, а уже потом на самом вокзале документы проверяют сотрудники Особых отделов и чекисты. Из города можно выйти, обойдя кордоны, которые стоят далеко не везде. Только куда мне идти? Настоящий Кригер, скорее всего, ушел бы на лошади через перевалы, вот только я ее видел на картинках, а в живую — только зебру в Африке. Был и другой путь, через Феодосию или Севастополь, уйти морем за границу, вот только моя конечная цель — Москва.

Рассуждая подобным образом, спустился вниз, и сразу услышал глухие стоны, пробивавшиеся сквозь дверь чулана.

"Тварь. От человека в тебе уже ничего не осталось. Зачем живешь? И как тебе верить? Единственный человек, которого здесь знаю, и тот наркоман. Погоди-ка, а Михаил Медников? Это же он мне говорил, что они с отцом хотят уехать из Крыма. Так может еще не уехали? Они местные, а значит, у них прорва знакомых. Точно. Начну с них. А для начала попробуем достать документ".

Я вытащил из чулана плотника, который выглядел не просто плохо, а отвратительно, ему срочно нужна была доза. Получив кокс, он запил его остатками самогона. Отправив наркомана снова в чулан, я отправился завтракать. Навестил его снова спустя какое-то время. Плотника отпустило, взгляд немного сфокусировался. Только тут я заметил, что его ладонь была замотана свежей тряпкой.

— Откуда бинт?

— Так я до лекаря вчера дошел, — прохрипел он, утирая нос рукавом. — Вроде получше стало.

— Значит, не скоро помрешь. Теперь ты мне скажи: документ у тебя есть?

— А как же? Я же истинный пролетарий. Тружусь в артели "Красный молот". Вот он мой документ! Гляди! — и сунул мне в руки потертый на сгибах листок серой бумаги.

— Справка, выданная плотнику, Смирнову Алексею Осиповичу, что тот работает в артели "Красный молот" ... Печать и подпись.

— А такая артель есть? Или это фальшивка?

— Есть! М-м-м... Или была... Четыре... нет, три месяца назад. Потом работы не стало. А раз нет, то, чего ходить, ноги топтать...

Заперев плотника, я отправился на кухню, где объяснил Маше, что хочу сделать. На что получил одобрительный кивок.

Ветер с Салгира резал лицо, неся мелкую ледяную крупу. Недалеко от нужной мне улицы я наткнулся на патруль красных, который стоял за углом, прячась от ветра.

Не успели они выйти мне навстречу, как я втянул голову в плечи, сгорбился, пряча подбородок в облезлый воротник пальто, которое нашел среди вещей на даче. Оно мне было мало, руки торчали из рукавов, а воротник был в проплешинах от моли. Под мышкой я сжимал связанную бечевой связку книг из библиотеки Думского, а с левого плеча свисала полотняная сума.

— Эй, ты, с книжками! Подойди! — голос громкий и грубый ударил в спину, словно выстрел.

Втянув шею в воротник и придав себе испуганный вид, я повернулся. У закрытой, забитой досками, аптеки, на углу Пушкинской, появились трое патрульных. Пока шел, считывал с них информацию. Старший патруля — тощий рабочий в полупальто и домашним, вязанным, шарфом на шее, смотрел устало и равнодушно. На бедре желтая кобура, расстегнутая, с револьвером. За его плечом стоит парень лет девятнадцати, скуластый, в промасленной куртке железнодорожника и папахе с облупленной звездой. Смотрел с тупой злостью. Третий — коротышка, полы шинели волочатся по грязи, на шее шелковый офицерский шарф. В глазах — азарт мародера, смотрит не на меня, а на суму, свисающую с моего плеча. От троицы тянуло запахом ружейного масла вперемешку с махоркой и чесноком.

Винтовки держали на плечах, значит, угрозы во мне не видят. В голове мгновенно сложился боевой алгоритм: дистанция три шага. Если дернутся — швыряю связку книг в лицо старшему, сокращаю дистанцию, бью в горло, использую его как живой щит от пацана с трехлинейкой. Дергаю "Маузер" из кармана — три выстрела в упор. Шансы на успех — процентов девяносто.

— Кто такой? Куда идешь? — вопросы старшего патруля прозвучали резко и сухо, словно выстрелы в чистом поле.

— Я бывший студент Таврического университета, а теперь тружусь в плотницкой артели "Красный молот". Вот моя справка, — я вынул из кармана потертый на сгибах листок бумаги и подал старшему патруля.

Тот развернул ее, затем стал медленно читать, шевеля губами. Закончив, спросил: — А чего по улице болтаешься, студент, да еще с книгами?

— Мебель люди сейчас не заказывают. Только полки изредка делаем, да и то, в последнее время, на них заказов нет, вот и приходится подрабатывать. Мой бывший профессор права ищет интересные для него книги. Нашел ему кое-что и теперь несу показать. Смотришь, чуток заработаю.

— Где твой профессор проживает, студент?

— Тут недалеко, на Пушкинской.

— Что в сумке?

— Книги. Показать?

— Давай.

Ничего не найдя, старший патруля, вернув мне справку, буркнул: — Свободен.

Не успел я повернуться, как раздался голос коротышки-мародера: — Слышь, малый, дай яку книжку с листками потоньше, чтобы самокрутки крутить.

— Нельзя, товарищ, — я обернулся, мгновенно меняя интонацию на простецкую, заискивающую. — Скажу вам, товарищ, по-простому: в типографской краске свинец один — отрава сплошная. Любой доктор подтвердит. А так мне не жалко. У профессора не убудет.

Патрульные переглянулись. Информация грамотного парня про свинец легла на благодатную почву страха перед тифом и любой другой заразой

— Так я пошел, товарищи?

— Топай давай, — недовольно буркнул мародер.

Мы разошлись. За спиной я еще какое-то время стук мерзлых подошв о брусчатку, да противное дребезжание разбитого стекла в окне аптеки. Я был доволен собой. Во-первых, они не заподозрили во мне офицера, во-вторых, мое хладнокровие осталось при мне, я был готов дать бой и выиграть его.

Подойдя к дому отца Михаила Медникова, бросил быстрый взгляд по сторонам. Улицы были пусты. Нигде ни огонька. Осторожно постучал в дверь. Спустя пару минут та осторожно приоткрылась, и я увидел тускло белеющее лицо Михаила при свете свечи, которую он держал в руке. Узнав меня, его глаза расширились. Вместо со страхом на его лице отразились растерянность и злость на самого себя. Сейчас он явно проклял свое благородный поступок. Массовые расстрелы белых не являлись ни для кого секретом, поэтому простые обыватели боялись собственное тени и Михаил не был исключением. Он растерялся и не знал, как мне отказать. В другой раз я бы плюнул на труса и ушел, вот только у меня не было другого выхода, да и время поджимало. Люди из белогвардейского подполья могли прийти уже прямо сейчас в дом Думского.

— Здравствуй. Я войду? — Михаил мучительно искал причину отказа и тогда я усилил нажим. — Ты же сам меня пригласил или я ошибаюсь?