Не стала говорить, что и так не питаю иллюзий и раньше видела трупы, только не понимаю, зачем мне учиться хладнокровно взирать на мертвых близких. И отчего Геральт так хорошо ко мне относится? Даже иногда дарил ласку: скупую, своеобразную, но настоящую. И он не изнасиловал, наверняка собирался после унижения с раздеванием, но потом раздумал. Перелом случился после исцеления от яда, а теперь, считая, будто я светлая, и вовсе иногда напоминал ланга. До тех пор, пока не слетала маска.
— Ладно, пожалею тебя, маленькую. — Пальцы навсея погладили по щеке, но если прежде этот жест вызывал беспокойство, то теперь омерзение. — Ты, несомненно, светлая. Характерные реакции, даже ярость слабенькая. Пора узнать историю твоего рождения.
В третий раз за последние полчаса села на стул, только теперь Геральт лишил возможности двигаться. Разумно: я бы сбежала. Сам навсей сел на корточки и материализовал в руках посох. Он завибрировал и взорвался столпом иск. Воздух в кабинете сгустился, загудел, стало трудно дышать. Острие посоха вонзилось в труп. Черное облачко на-ре скользнуло к камню в навершии и родило миниатюрный смерч. Он приподнял тело над полом, буквально выпив, вытащив из него душу. Видела, как призрачная Алексия с исказившимся ртом махала руками, пытаясь уцепиться за физическое пристанище, но сила посоха не отпускала. Странно, почему душа не ушла в лучшие миры? Алексия умерла не сегодня, значит, разделение видимого от невидимого уже произошло: всем известно, они неразлучны всего сутки после смерти.
Геральт вонзил посох в пол, подвесив дух в воздухе, и, довольно хмыкнув, встал.
— Ну, здравствуй, дорогая! — пропел он, растянув губы в издевательской улыбке. — Как видишь, жив, здоров, не на крюке. А нечего было нежиться в постели после жаркой ночи. Неужели поверила, будто я покорился ланге?
Запрокинув голову, навсей расхохотался.
Призрачная Алексия застонала и с чувством, стараясь вложить всю горечь, обиду и боль, пробормотала:
— Будь ты проклят!
— Я, дорогая? Ты сама себя прокляла, — жестко возразил темный. — Каждую ночь, каждый день. Но мне плевать на тебя. Поговорим о Дарии. Кто и когда ее нашел, что вы хотели с ней сделать?
— То же, что ты! — злобно выпалила мертвая Алексия. — Отпусти меня, темный выродок! Клянусь, после перерождения уничтожу весь род, всех твоих потомков.
Никогда еще не видела сестру такой. Она словно превратилась в ведьму из страшных сказок, та Алексия, которую я знала и любила, исчезла. Неужели смерть так преобразила ее? Или это шутки навсея?
— Ланга! — скривился Геральт и потребовал: — Отвечай на вопросы.
Алексия показала неприличный жест. А ведь нас воспитывали в строгости, видимо, набралась у молодых магов в походах. И, очевидно, там же потеряла невинность.
— Хорошо, — осклабился навсей, — твоя приемная сестренка свидетельница, я старался быть милым.
Рука Геральта метнулась к призрачному горлу, но не чтобы задушить. С пальцев сорвалось черное пламя. Оно объяло душу Алексии, заставило зайтись в истошном крике.
— Я твой хозяин, ты моя раба. — Навсей говорил звонко и бесстрастно, как судья, зачитывавщий приговор. — Я приказываю, ты подчиняешься. Мое слово — закон. Слушай мой голос, Алексия, все остальное мертво.
Душа спиралью поднялась к потолку. Приглядевшись, заметила, что ее с посохом связывала тоненькая ниточка, походившая на струйку дыма. Камень в навершие пульсировал и окрасился в серый цвет. Создавалось впечатление, будто кристалл стал пластичным, то поднимался волной, то опускался обратно.
— Итак, повторяю вопрос, — Геральт отошел к столу и сложил руки на груди. — Как Дария оказалась в семье магистра Онекса?
— Он ее нашел, — бесцветным голосом ответила Алексия. — Отец обследовал заброшенный замок и вернулся с младенцем.
— А куда делась мать? — Навсей прищелкнул языком от нетерпения.
— Не знаю. Отец сказал, она умерла.
— Умерла или?..
— Не знаю. Я была мала, а мать не говорила, просто велела звать девочку сестрой.
— Неужели никогда не спрашивала? — тоном искусителя поинтересовался Геральт. — Чтобы стихийница, воин — и не стала поверенной чужих тайн?
Алексия вздохнула и покорно, повинуясь заклинанию, ответила:
— Беременная мать Дарии пряталась в подвале. Отец стимулировал роды и забрал младенца. Та женщина не выжила бы, да и не пошла бы с ним. А там темные, нельзя поднимать шум. Отец сначала подумал, женщина тоже навсейка, ранил...
Мой отец, вернее, человек, которого я считала отцом, убил мою мать?! Очередной хрип вырвался из горла. Кого, кого мне любить, если все вокруг предатели?
— Почему не забрал? Не хотел лечить?
— Нет, она не позволяла к себе прикоснуться. Роды выдались тяжелыми. Отец похоронил ее.
— Добил? — равнодушно уточнил навсей.
Призрачная Алексия кивнула.
— А младенец, какой прок от младенца?
— Она светлая с даром целителя, а нам очень нужны целители. Даже в утробе матери Дария представляла ценность.
— Хотели улучшить кровь? — Геральт опустил руки. Значит, расслабился, уверился в своей правоте. — В вас же ничего светлого не осталось, особенно после кровосмешения.
Душа Алексии издала протяжный стон, а я... Я не выдержала и закричала:
— Скажи, что это неправда, что он врет!
— Нет, мы действительно долгие годы заключали браки с родственниками, а ты... — Мертвая бывшая сестра скривила порванные губы. — Ты помогла бы исправить некоторые ошибки. Например, помогла бы пользоваться мощью святилищ. Ну и подарила много малышей с чистым даром. Не мне тебе говорить, как важны сильные маги.
Навсей хлопнул в ладоши, и душа Алексии с протяжным свистом втянулась обратно в тело.
Камень в посохе потух, воздух в комнате вновь стал прежним.
— Вот так, Дария, — навсей обернулся ко мне и осклабился, — видишь, какая ты дочь магистра Онекса. Может, папочка сам бы и женился со временем, но, полагаю, отдал бы сыну брата. Как там его звали? Я плохо помню: слишком много дурмана давала стерва!
Геральт в сердцах ударил кулаком по столу, вспоминая былые унижения.
Я молчала. Пусть торжествует, мне все равно. У меня только что украли жизнь.
Глава 5.
Когда навсей брезгливо засунул тело Алексии обратно в мешок, даже не дернулась, будто окаменела. В ушах до сих пор стояли страшные слова бывшей сестры. Но ведь мы похожи... Это не дух Алексии, а подделка! Не мог отец ранить, а затем убить беременную женщину, не мог он растить меня ради корысти. Темные врут, вот и Геральт состряпал жутчайшую ложь, чтобы сломить, подчинить. Видимо, недоверие промелькнуло в глазах, потому что навсей посмотрел, как на щенка, ушибившего лапу по собственной глупости. Смесь жалости и превосходства вывели из себя. Как же я ненавидела сейчас приподнятый уголок рта, чуть нахмуренную переносицу и странный, непривычный ободок радужки! С хрипом раненного зверя, бросилась на Геральта, но, не добежав, с воем сползла на пол. Навсей тут ни причем, сама. Тяжело двигаться, когда из тебя вынули стержень, словно выдернули позвоночник. Жить без него невозможно, вот и лежала на полу, всхлипывая и гадая, была ли в моей жизни правда. Хотя бы маленькая крупица правды!
Геральт не подошел, не склонился, не промолвил ни слова. Я подсознательно ждала этого, хотя бы насмешек, но навсей, казалось, не замечал распростертого у ног тела. Живого тела, моего тела.
Сколько пролежала, не помню. Кажется, даже потеряла сознание, иначе почему не помнила, когда унесли Алексию?
Подняла голову и наткнулась на изучающий взгляд Геральта. Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу. Ни один мужчина не позволил бы себе столь непристойной позы при женщине, а этот положил лодыжку на колено. И взгляд — будто интересно, подохнет ли паучок в банке.
— Ждешь утешения? — Вопреки ожиданиям, голос звучал ровно, без издевки. — И хочешь гордо от него отказаться, верно? А я не стану утешать. Попроси — может быть.
— Вы!.. — Поднялась на колени и поправила волосы. Никак не могла найти нужные слова, чтобы описать бушевавшие внутри эмоции. — Вы!.. Алексия... Вы чудовище, ваше сиятельство!
— Для тебя — Геральт или милорд Геральт. — Навсей встал, но лишь затем, чтобы перевернуть стул и оседлать его задом наперед, положив подбородок на сложенные на спинке ладони. — Все-таки жизнь спасла. О чудовище уже слышал, осталось только делами доказать, верно? Только вот незадача, — осклабился Геральт, — у меня есть дела важнее, нежели истязания светлой. Хватит с тебя собственной приемной семейки.
Темный помолчал и неожиданно спросил:
— Хотя бы ударить способна? А то все плачешь и сыпешь смешными ругательствами.
Задумалась и честно призналась:
— Нет.
Навсей впервые улыбнулся без примеси темных эмоций. Лицо его сразу преобразилось, стало похоже на то, каким увидела его впервые. Тем, которое всколыхнуло сердце. На мгновение даже забыла о крахе собственного мира.
— Я провожу тебя в спальню. Твою спальню, — на всякий случай уточнил Геральт. — Не выдержишь зрелища Талии. Можешь поплакать. Потом зайду и принесу пару книг. Пора приобщаться к собственным корням. Или Филиппу принести? Он, — навсей усмехнулся, разрушив иллюзию присутствия прекрасного незнакомца, — кажется, тебе понравился. Могу отдать. Светлых как ланг, не держат.
Вздрогнула и с возмущением глянула на Геральта. Он меня с кем-то спутал. И что значит — не держат? Как меня вообще собираются "держать"?
— О, гневаешься! — довольно констатировал Геральт. — Значит, живая. Правильно, стоит ли жалеть падаль?
— Они не падаль, они моя бывшая семья! Даже если отец... — я осеклась и исправилась, — человек, которого считала отцом, совершил тот поступок, он все равно лучше вас.
— Чем же? — лениво поинтересовался навсей и провел пальцем по спинке, будто проверяя, нет ли на ней пыли.
А действительно, чем? Нахмурилась, пытаясь сформулировать, и в итоге сказала лишь:
— Он способен на любовь и жалость.
Геральт фыркнул, но, к его чести, не стал комментировать. Вместо этого лениво поднялся и неспешно направился ко мне. Темный поднял на ноги и, придерживая за талию, повел к двери. Телепортом не воспользовался. Разумно, надо себя беречь. Видимо, лекарь во мне неистребим, раз думаю о здоровье темного в такую минуту.
Не помню, как дошли до лестницы, поднялись наверх.
Навсей бережно опустил на кровать и нагнулся. Я испуганно дернулась, и он терпеливо пояснил:
— Обувь сниму.
Прикрыла глаза. Пусть делает, что хочет.
Туфли полетели на пол. Геральт стащил их быстро и ловко. Решила, навсей уйдет, но нет, через считанные мгновения кровать рядом прогнулась, бедро согрело тепло живого тела. Испуганно распахнула глаза и встретилась с взглядом навсея. Отчего-то стало крайне неловко, и я предпочла отвернуться.
— Даже не знаю, какой мир бы тебе подошел. — Пальцы Геральта погладили щеку. — Наиви поэтому и не выжили. От кого же тебя зачала мать и как оказалась в том замке?
Задержала дыхание, когда палец навсея коснулся губ. Потом и вовсе обмерла, ощутив на себе вес мужского тела, терпкий запах и вкус чужого дыхания. Геральт целовал бережно, но настойчиво, не позволяя отстраниться. Аккуратно разомкнул языком губы, однако вместо того, чтобы освоить желанные владения, облизал сначала контур нижней губы, а потом верхней.
Руки Геральта удерживали мои. Не лезли под юбку, не раздевали, не ласкали. И я вскоре перестала биться под навсеем.
Грудь касается его груди, бедра — его бедер. Уши поневоле порозовели. Мы лежали на кровати, и пусть я одета, но всего один шаг отделял от потери девичьей чести.
— Страшно? — шепнул в лицо Геральт, на время оставив губы в покое.
— Да, — не стала скрывать я.
Какой же он тяжелый! Такой жену во время первой брачной ночи задавит. Бедные женщины, они должны быть тренированными воинами, чтобы не получить переломов!
— Сколько раз я мог тебя изнасиловать? — Навсей приподнялся на локтях.
Не стала считать и ответила:
— Много.
— И почему должен изнасиловать сейчас? Лангу как-то логичнее. Еще там, на берегу, а потом запереть в подвале. Ты ланга, ты сидишь в подвале?
— Нет, — окончательно запутавшись, к чему клонит собеседник, пробормотала я.
— Так в чем проблема?
Геральт одним движением перекатился и сел. С облегчением вздохнула и тоже поспешила сесть, обхватив колени руками.
— Я тебя успокаивал, глупая, — как ребенку, пояснил навсей. — Заодно боролся с последствиями воспитания лангов. Ты целоваться боишься, думаешь, от этого дети родятся и ноги отнимаются. Нет, почему воспитали в такой строгости, понятно: случайного брака и нежелательного потомства не желали. Но теперь-то!
— А что теперь? — с вызовом спросила я. — Сами хотите развлечься и зачать ребенка.
— Ты не ланга. Захочешь детей, родишь, нет, никто не заставит. И лечь в постель тебя тоже никто не принудит. С наиви так не поступают.
С недоверием глянула на навсея и на всякий случай отодвинулась к спинке изголовья, подальше от Геральта. Мало ли, что взбредет ему в голову? Мужчины — существа, живущие желаниями, а навсей, по его словам, испытывает ко мне влечение, значит, попытается его удовлетворить. Не верю басням о "не заставит": по документам наложница, имеет право. Зачем целовать, трогать, если не пытаться обесчестить? А еще женат!
Геральт вздохнул и одарил сочувственным взглядом. Ошибиться не могла, навсей именно жалел. Потянулся, осторожно взял за руку, чуть сжал пальчики и отпустил. Я же осталась сидеть, как сидела.
— М-да, — прокомментировал Геральт, — напугали тебя знатно! Шестнадцать лет, а даже прикосновений не выносишь. Не иначе боишься заразиться чесоткой. Ты хотя бы кому-то себя трогать позволяла?
Кивнула.
— Мужчине?
Снова кивок.
— Пошла после этого волдырями?
— Нет, но то отец, братья, учитель, а вы...
— Что — я? Ну что я, Дария? — устало переспросил Геральт и снова развалился на постели. Устроился на боку и, подперев голову кулаком, уставился на меня. — Прокаженный? Или раз трогает, то насилует? Хочешь, поклянусь, что не стану? Ты обижалась на отсутствие сочувствия... У нас сочувствуют только слабым, это оскорбительно. Но ты маленькая, светлая, я переступил через правила — и в итоге?
Выжидающе уставилась на навсея. Какой итог-то?
Геральт еще раз вздохнул и перекатился на спину. Прикрыв глаза, он будто заснул. Вздрогнула, когда, не размыкая век, навсей попросил:
— Дотронься.
— Зачем? — не поняла я.
— Коснись меня. Как хочешь, неважно.
Помедлив, нерешительно потянулась к плечу Геральта. Вроде, ничего страшного, даже за руку не схватил.
— И как, страшно, волнительно?
— Нет.
— Так почему, когда трогаю я, реакция иная? Это то же самое, поэтому либо не обижайся на черствость, либо борись со страхами. Когда целовал, наверняка подумала, будто займусь любовью. Угу, прямо сейчас, Дария! — расхохотался Геральт.
— То есть вы не?.. — не веря, переспросила я.
А как же темные, для которых женская честь ничего не значит? Во всех книгах ведь писали: они невоздержаны и превыше всего ценят плотские удовольствия, сношаются со всем, что движется. Или фолианты врут? Как оказалось, мне многие лгали.
