Приступы кашля не позволяли ему отдохнуть, то и дело заставляя просыпаться, но, пережив их, Жданов вновь погружался в настоящий, пусть и недолгий сон.
Так продолжалось весь оставшийся день до самого ужина. Головная боль потихоньку возвращалась, тем не менее молодой человек не отказался от еды, попросив себе ещё один чайник с водой.
— Некогда мне, — недовольно проворчал Мецз. — Как нибудь потом принесу.
— Я подожду, — согласился мичман российского императорского флота, а когда взялся за деревянную ложку, заметил, как рука мелко дрожит от слабости. Сил не хватило даже на то, чтобы съесть миску тёплого риса с кое-как обжаренными крупно нарезанными овощами.
Натянув так до конца и не просохшую рубаху, он вновь растянулся на тощем, набитом старой соломой матрасе.
С наступлением сумерек в кубрике начали появляться матросы.
— Как себя чувствуешь? — спросил один из них, присаживаясь на табурет.
— Уже лучше, почтенный, — Александр Павлович смог даже улыбнуться.
— Помогло средство деревенского знахаря? — задал новый вопрос собеседник.
— Помогло, — ответил Жданов и тут же зашёлся в очередном приступе кашля.
— Да ты совсем дохлый, — рассмеялся стоявший у входа кок.
— Не дождётесь, — прохрипел молодой человек, вспомнив одно из выражений Ии Николаевны.
— А я ничего и не жду, — хохотнул наглый матрос.
— Ты бы зря не задевал его, Мецз, — посоветовал кто-то. — Видишь, как господин барон о нём заботится? Корабль приказал остановить, знахаря нашёл. Не иначе у него какой-то свой интерес.
Мичману российского императорского флота почувствовался в этих словах какой-то нехороший намёк. Но тут в разговор встрял ещё один член команды:
— Это всё из-за его хозяина, — авторитетно заявил он. — Из-за достопочтенного Куджичи и его братьев.
— Откуда знаешь, Бутун? — насторожился кок.
— Ган Ни сказал, — ответил тот. — Он сам слышал, когда у руля стоял. Господин барон с этим своим помощником господином Мукано почтенного Сиюка расспрашивали о Куджичи и его братьях. Может, им от них чего надо?
"Низкие души никогда не понимали высоких порывов благородных людей", — с неприязнью подумал Александр Павлович, отворачиваясь к стене.
Кто-то из матросов опять вышел, кто-то стал укладываться. А Жданову очень скоро пришлось встать, подвязать куртку матерчатым пояском и покинуть кубрик.
Судно стояло у пустынного берега, где возле догоравшего костра мелькали какие-то тени. "Речная чайка" сильно уступала размером "Бойкому селезню" и имела всего одну мачту.
Наверное, учитывая его состояние, молодому человеку лучше было бы облегчиться прямо с палубы. Но выставлять за борт голую задницу у всех на виду не хотелось, а свежий вечерний воздух, казалось, прибавлял сил. Поэтому он направился к трапу.
— Ты куда? — удивлённо спросил поднимавшийся навстречу кок.
Вспомнив, что тот так и не принёс ему воды, мичман российского императорского флота раздражённо буркнул: — Мне нужно.
— А я тебе чай несу, — в доказательство своих слов Мецз продемонстрировал чайник в одной руке и чашку в другой.
— Оставь на лежанке, — смягчившись, вежливо попросил Александр Павлович, но собеседник вдруг возмущённо фыркнул:
— Вот ещё! Раз сам ходишь, то сам и таскай! Я тебе не слуга!
Это прозвучало так грубо, что у Жданова даже дух перехватило от возмущения.
Стерпеть подобное оскорбление от какого-то простолюдина означало полностью потерять честь и достоинство, как в глазах окружающих, так, что гораздо важнее, и перед самим собой.
Вот почему молодой человек тут же отвесил наглецу пощёчину. Точнее, он намеревался это сделать. Ослабленные недугом мышцы подвели, и мичман российского императорского флота позорно промахнулся, не попав по физиономии удивлённо отстранившегося негодяя.
В ответ тот, взревев, толкнул Александра Павловича, плечом сбивая с ног.
— Ах ты, сопляк! Мы тебя, паршивца, спасли, ходим за ним, как за малым дитём, а он тут руками машет! На тебе, стервец, за то, что добра не ценишь!
И он выплеснул содержимое чайника на упавшего на трап Жданова. Чтобы не обжечься кипятком, тому пришлось перекатиться на бок, в результате чего он рухнул с высоты не менее четырёх футов в жидкую грязь, больно ударившись плечом и спиной.
— Я научу тебя старших почитать, сопляк неблагодарный! — торопливо спускаясь, бушевал кок.
Давясь кашлем, мичман российского императорского флота с трудом встал на ноги и поднял к груди кулаки, готовясь биться.
— А ну стоять! — прорезал сумрак звонкий, хрипловатый голос, и по трапу забухали тяжёлые сапоги.
— О почтении к старшим вспомнил, негодяй! — зло шипел дворянин в воинском облачении, толкая рукой в грудь втянувшего голову в плечи кока. — А о милосердии с больным позабыл? Ты разве не видишь, что он едва на ногах стоит!
— Что случилось, господин барон? — встревоженно вскричал капитан.
— Твой человек ударил больного и едва не ошпарил его кипятком, — спокойно ответил всё тот же хрипловатый голос.
Сделав пару шагов, Александр Павлович обернулся и увидел стоявшего у трапа мужчину в круглой, широкополой шляпе, носить которую в Благословенной империи имели право только представители благородного сословия.
В полумраке Жданов не разглядел ни его одежды, ни его лица, но почему-то не сомневался, что он довольно молод. Во всяком случае, вряд ли старше его самого.
— Не виноват я, почтенный Сиюк! — вскричал перепуганный Мецз. — Мальчишка первым меня ударил!
Привлечённые шумом, на палубе появились матросы, а рядом с незнакомым дворянином встал уже знакомый мичману российского императорского флота старый воин и ещё один охранник. Оба держали в руках упрятанные в ножны мечи.
— Но до этого ты грубо отказался исполнить его просьбу, — зловещим тоном напомнил толкавший его в грудь телохранитель барона.
— А почтенный Сиюк обещал, что его люди позаботятся о больном, — негромко, но веско заявил землевладелец. — Это так твои люди слушают тебя, почтенный?
— Простите, господин! — заверещал незадачливый кок, с ужасом глядя, как дворянин медленно обнажает клинок. — Я... Я... Я ошибся! Моя вина! Моя! Пощадите, господин!
— Я не стану наказывать твоего человека, почтенный Сиюк, — спокойно и холодно, но с заметной ноткой презрения в голосе произнёс знатный дворянин в большой круглой шляпе. — Решай сам. Но если на твоём корабле будут и дальше также халатно относиться к моим просьбам, ты за это ответишь. И никакой суд тебя не защитит.
— Я всё понял, господин барон, — заверил хозяин "Речной чайки". — Я поручу Жунуку присматривать за почтенным Кохлом.
— Надеюсь, он окажется более добросовестным, — с прежней невозмутимостью произнёс землевладелец, распорядившись: — Господин Тэворо, оставьте этого негодяя.
Воин вернул клинок в ножны, а его господин обратился к мичману российского императорского флота:
— Что тебе нужно на берегу?
"Настоящий аристократ," — с невольным уважением подумал Александр Павлович. Даже мелькнуло желание вытянуться во фрунт и отрекомендоваться своим подлинным именем.
Но Жданов ограничился церемонным поклоном. Лгать столь знатному собеседнику не хотелось. Однако и говорить правду было как-то неудобно. Хотя он и знал, что местные жители не стеснялись обсуждать такие, с точки зрения его соплеменников, крайне интимные моменты. Но вдруг так принято только среди простолюдинов?
— Я собирался отлучиться лишь на самое краткое время, господин барон. По телесной нужде.
— Вот как? — собеседник, кажется, слегка удивился. — Тогда ступай. Только надолго не задерживайся.
От плохо скрытой насмешки в его голосе мичман российского императорского флота вспыхнул негодованием, но сдержался и, коротко поклонившись, поспешил к кустам.
По возвращению в кубрик его встретила полная тишина. Никто из матросов никак не прокомментировал случившееся у трапа. Сняв мокрую одежду, Александр Павлович улёгся, с тревогой прислушиваясь к нарастающему шуму в ушах. Голова уже раскалывалась, а по коже пробегал пока ещё лёгкий озноб.
Когда он закутался в одеяло, дверь приоткрылась и капитан громко сказал:
— Жунук! Эй, Жунук! Уже заснул, ленивое отродье! Я же тебя только что на палубе видел!
— Не сплю я, почтенный! — отозвался молодой голос.
— Будешь присматривать за почтенным Кохлом! Ну, помогать, и всё такое!
— За кем? — не понял матрос.
— За тем парнем, кого мы из реки выловили! — теряя терпение, повысил голос судовладелец.
— А чего хоть делать то? — попытался конкретизировать свои обязанности собеседник.
— Чего он скажет, то и будешь! — рявкнул капитан, но всё же пояснил: — Воды подашь, еды. Отвар приготовишь, что знахарь дал. Ну и... мало ли что ещё понадобится?
— А почему я? — плаксиво поинтересовался матрос.
— Мне спуститься и объяснить? — с опасной вкрадчивостью спросил хозяин "Речной чайки".
— Не надо, почтенный Сиюк, не утруждай себя, — тут же пошёл на попятную Жунук. — Я всё понял.
— Ну то-то, — буркнул капитан, прикрывая дверь.
— Если он так нужен барону, так пусть его слуга за ним и ходит, — тихо и недовольно проворчал кто-то, кажется, кок.
Но матросы его не поддержали.
А к физическим страданиям Жданова добавились ещё и моральные. Несмотря на головную боль, шум в ушах и нарастающий озноб, он никак не мог забыть грубость Мецза и своё позорное падение в грязь. Мучило чувство стыда за собственную слабость, за то, что не смог поставить на место наглеца. Хотелось встать и по-мужицки дать ему в харю да так, чтобы кровавая юшка из носа потекла. Но сил хватало только на то, чтобы ворочаться с боку на бок.
Как ни затыкал молодой человек рот скомканным одеялом, его громкое перханье грохотало по всему кубрику.
— Эй, парень! — не выдержал кто-то. — Ты дашь нам поспать или нет? Мы весь день работали и хотим немного отдохнуть.
Понимая, что он и в самом деле беспокоит этих людей, мичман российского императорского флота попытался объясниться:
— Простите... почтенные. Ничего не могу с собой поделать. Само вырывается.
— Так ступай на нос и там кашляй! — зло посоветовал кто-то, кажется, всё тот же мерзкий кок. — Дай поспать! Ты-то завтра будешь целый день валяться и ничего не делать!
Уходить из тёплого помещения, где столько народа уже успело "надышать", в прохладу под открытое небо не хотелось.
Какое-то время Александр Павлович ещё терпел, но очередной приступ едва не вывернул его наизнанку, заставив согнуться почти пополам, а изо рта вылетела какая-то отвратительная слизь.
— Лучше уйди по-хорошему! — рявкнул, кажется, всё тот же негодяй Мецз. — Не то мы тебя сами вынесем и плевать нам на твоего барона!
Раздосадованный и оскорблённый до глубины души, Жданов вспомнил, как этот жалкий трус дрожал перед охранником землевладельца. Но сейчас уставшие и обозлённые матросы, чего доброго, и в самом деле осуществят свою угрозу.
Молодой человек понимал, что из-за болезни не в состоянии оказать им достойного сопротивления, и его могут унизить ещё сильнее, выбросив за дверь, как жалкого пьяницу из убогого трактира.
Оставалось только просить помощи у аристократа. Уж тот не допустит подобного насилия над больным человеком. Но мешал стыд.
— Помолчи, Мецз! — неожиданно кто-то из матросов прикрикнул на кока и заговорил более примирительным тоном: — Ты пойми, почтенный, нам завтра весь день работать. Для этого отдохнуть надо. Мы тебя спасли, доброе дело сделали. Так и ты нам помоги. Войди в положение. Только начинаешь засыпать, а тут ты опять кашляешь. Ночь нынче тёплая. Жунук тебе поможет матрас отнести. А у меня ещё одно одеяло есть. Не замёрзнешь.
— Хорошо, — глухо проворчал мичман российского императорского флота. — Я уйду.
Кто-то мягко спрыгнул на пол. Почти неразличимый в темноте человек подошёл и вручил мягкий свёрток.
— Вот возьми.
Стараясь сохранить хоть каплю гордости, Александр Павлович не стал его благодарить. Не сказал он "спасибо" и тому матросу, кто сопроводил его на нос корабля и бросил на палубу кое-как сложенный тюфяк.
Прохаживавшийся вдоль борта вахтенный и стоявший у входа в кормовую надстройку охранник барона прекрасно слышали разговор в кубрике и не задали им ни одного вопроса.
Ложиться Жданов не стал. Усевшись в углу, он закутался в два одеяла и, прислонившись спиной к стенке, прикрыл глаза.
К головной боли, шуму в ушах и кашлю добавились ещё комары, не так сильно донимавшие его в помещении.
Приступы становились всё более продолжительными и выматывающими. Из горла выплёскивалась противная, вязкая мокрота, которую приходилось выплёвывать за борт.
Молодой человек то смотрел в чистое, свободное от облаков небо, пытаясь отыскать местные созвездия, их ему когда-то показывал настоятель "Обители девяти богов", то закрывал глаза, пытаясь заснуть.
Иногда это удавалось, и ему даже что-то снилось, но рвущийся из груди кашель вновь возвращал мичмана российского императорского флота в реальность: к ночной прохладе, сырости с реки и комарам, то и дело пытавшимся забраться ему в нос и уши.
Александр Павлович настолько измучился, что не сразу заметил, как потемнели звёзды, а на востоке засияли первые признаки зари.
Как ни странно, но первым на палубе появился старый слуга барона с ночным горшком. Выплеснув его содержимое в реку, он с удивлением посмотрел на скорчившегося на носу Жданова и что-то тихо спросил у молодого охранника.
— Они его выгнали, — с нескрываемым презрением ответил тот.
— Но он же очень болен! — уже гораздо громче вскричал собеседник.
— Им всё равно, — фыркнул дворянин. — Эти простолюдины не знают, что такое милосердие.
Мичману российского императорского флота оставалось с ним только согласиться, но молча.
Сокрушённо качая головой, слуга скрылся в кормовой надстройке. Почти сразу же оттуда вышел хмурый капитан.
Заметив молодого человека, он нисколько не удивился и, сняв штаны, выставил за борт голую задницу.
Справив нужду, приказал вахтенному:
— Буди всех!
— Так солнце ещё не встало, — робко заметил тот.
— Зато я уже встал! — рявкнул начальник, и подчинённый поспешно поклонился.
— Да, почтенный! Сейчас, почтенный.
Услышав это, Александр Павлович с трудом поднялся, кое-как свернул постель и, шатаясь под её тяжестью, двинулся к кубрику.
Команда не выказала восторга по поводу столь ранней побудки, отозвавшись глухим, недовольным ворчанием. Однако открыто возражать никто не решился.
Зевая и потягиваясь, мужчины выбрались на палубу.
— Как спалось? — с глумливой улыбочкой спросил Мецз.
Жданову очень хотелось огрызнуться, сказать что-то резкое и обидное, но сил осталось лишь на то, чтобы не упасть.
Подойдя к нему, Жунук протянул руку за матрасом.
— Давай помогу.
— Я сам! — глухо рыкнул молодой человек, протискиваясь сквозь узкую дверь.
— Я сейчас лекарство сварю! — пообещал ему в спину матрос.
Но ждать своего снадобья больному пришлось довольно долго. Принесли его только к завтраку. Осушив чашу, мичман российского императорского флота пропотел и только после этого смог заставить себя съесть кашу из крупных, разваренных зёрен, похожих на пшено.
