— Сейчас уже ни к чему об этом говорить, — тактично прервал его землевладелец и кивком головы отпустил Александра Павловича. — Иди. Тебе надо больше отдыхать.
Спустившись в кубрик, Жданов, ёжась от охватившего его озноба, свернулся калачиком на лежанке, плотнее кутаясь в одеяло. А потом на него навалился клокочущий, рвущий нутро кашель.
Сплюнув вязкую, противную мокроту, молодой человек почувствовал себя чуть лучше. И тут же по небритой щеке скатилась одинокая, жгучая слеза.
Раздражённо смахнув её тыльной стороной ладони, он вновь подумал, как же такое могло случиться?
Мичман российского императорского флота не по наслышке знал, как хорошо плавает Ия Николаевна. В ночь нападения разбойников на "Бойкого селезня" девушка не только сама легко добралась до берега, но и помогла госпоже Итоми. И когда он видел свою соплеменницу в последний раз, крепко вцепившуюся в обломок их лодки, то посчитал, что ей уже ничего не угрожает. Поэтому, не раздумывая, нырнул, услышав о пропаже дочери купца.
А вот случившееся после начисто исчезло из памяти. Александр Павлович не помнил ни того, как искал Итоми, ни того, как его два дня носило по реке.
Возможно, причина такой забывчивости кроется в большой шишке на затылке? Или же это от того, что он сильно замёрз и лишился чувств?
Однако сей вопрос занимал Жданова совсем недолго. Выжил с Божьей помощью, и ладно. Теперь бы ещё здоровье поправить да сил набраться. Гораздо больше молодой человек переживал из-за смерти Ии Николаевны.
За время их короткого знакомства мичман российского императорского флота успел к ней привязаться, несмотря на то, что некоторые высказывания и действия девушки его раздражали, а порой просто шокировали.
Александр Павлович понимал, что она из другого мира, отстоявшего от него на полтора века. И мир стал другим, и люди. Привычная для него действительность воспринималась Ией Николаевной как седая, замшелая древность. Примерно как он сам расценивал рассказы учителя о царствии Иоанна Грозного или Бориса Годунова.
Тем не менее в представлении русского дворянина середины девятнадцатого столетия от Рождества Христова благовоспитанная и добронравная девушка любого сословия не должна так говорить и поступать.
Вот почему он порой бывал с ней слишком холоден, о чём сейчас сильно сожалел, мысленно прося прощения у её бессмертной души.
Понимая, что здесь ему не найти ни одного христианского храма или священника, Жданов до сумерек читал Заупокойную молитву в память об Ие. Молодой человек так и не смог вспомнить, какому имени в святцах она соответствует, но полагал, что Господь узнает свою новопреставленную рабу.
Вечером его напоили новым отваром, оказавшимся столь же отвратительным на вкус, что и старое, после чего он вновь проследовал на нос корабля к постели, жаровне с углями и чайнику.
Вахтенный матрос с разговорами не приставал, стараясь даже не смотреть в его сторону, а охранник барона не отходил от двери в кормовую надстройку.
Откашлявшись, мичман российского императорского флота выпил чашечку горячей воды и перевёл дух. Несмотря на ясное небо с редкими облаками, на свет луны и звёзд, в закутке, где он устроился, царила кромешная тьма, такая же, как и в его сердце.
Как не пытался Александр Павлович убедить себя в том, что в смерти Ии Николаевны нет его вины, угрызения совести не давали покоя, порой даже заглушая головную боль.
Да, он несомненно поступил правильно. При попытке высадиться на пустынном берегу или в городе воины того негодяя-землевладельца легко бы догнали и перебили их, чтобы скрыть преступную связь своего господина с разбойниками.
Жданов понимал, как опасно продолжать плавание в непогоду, но посчитал риск оправданным. Ураган помог им оторваться от погони, а их лодочка, даже потеряв мачту, продолжала неплохо держаться на воде.
Кто же мог знать, что на такой широкой реке они наткнутся на одинокое бревно, волей провидения попавшееся на пути?
Болезнь, связанная с ней немощь и переживания всё же заставили молодого человека заплакать. Опасаясь, что вахтенный матрос или охранник аристократа заметят подобное проявление слабости, он закутался в одеяло и лёг, уткнувшись лицом в борт.
Прокашлявшись в очередной раз, мичман российского императорского флота вновь погрузился в забытьё, сейчас же увидев себя в знакомом лесу на полуострове между Аровити и Ваундау, недалеко от заброшенного военного лагеря.
Он сидел на засыпанной опавшей листвой земле, а с реки доносились плеск и весёлые голоса девушек. Помнится, те хотели умыться и попросили его уйти. И тут Александр Павлович сделал то, на что не решился тогда наяву. Поднявшись, он осторожно раздвинул ветви.
Обнажённые Ия и Итоми, зайдя в воду почти по пояс, кружились, держась за руки и заливаясь счастливым смехом. Солнечные зайчики играли в хрустальных капельках на гладкой, казавшейся ослепительно белой и даже какой-то серебряной коже. Мокрые волосы живописно расплескались по округлым плечам. Молодые, прекрасные, как у античных богинь, тела излучали чудесный свет, делавший мир краше.
При взгляде на них душа Жданова наполнилась странной, неизвестной ему ранее нежностью. Глаза защипало от слёз, а с губ сорвалось:
— Девочки. Милые мои девочки.
Отчаянно захотелось вернуть всё назад. Нырнуть в бушующую пучину, чтобы спасти несчастную Ию Николаевну, чей неповторимый образ навсегда останется в его памяти. И одновременно как можно скорее оказаться в Даяснору, увидеть скромную, прелестную Итоми, убедиться, что с ней всё в порядке, и девушка не пострадала в той ужасной катастрофе. Уж если он не смог уберечь одну из них, то просто обязан сделать всё, чтобы защитить другую.
По словам господина Хаторо, господин Куджичи несколько раз намекал, что не будет против, если кто-нибудь из них посватается к его дочери. Побратим от подобной чести отказался, поскольку не может сделать госпожу Итоми супругой, так как уже женат и намерен в будущем как-нибудь переправить семью в Даяснору. Поэтому он и предложил молодому человеку стать зятем судовладельца.
Жалование у помощника капитана большого корабля неплохое и с учётом приданого невесты им должно хватить на скромную, но вполне достойную жизнь. Если, конечно, мичман российского императорского флота продемонстрирует свои таланты, усердие в службе и полезность для нанимателя.
Это непросто, но господин Хаторо уверен, что его побратим со всем справится. Тогда он колебался, не зная, как поступить, ибо уже пообещал Ие Николаевне помочь добраться до какой-то Академии где-то за океаном. Но ему очень понравилась госпожа Итоми. Красивее, милее и добрее девушки он не встречал ни дома в России, ни здесь.
Так ничего и не решив, он пообещал другу подумать. Но судьба всё решила за него. И если господин Куджичи в самом деле готов отдать ему в жёны свою дочь, он, Александр Павлович Жданов, сделает всё, чтобы составить счастье госпожи Итоми.
Он мысленно пообещал исполнить волю Ии Николаевне и оправить письмо в ту самую Академию за океаном. Но сам он туда не собирался. Его судьба сейчас плыла в Даяснору на каком-то судне вместе со своим отцом, братом и господином Хаторо.
Любуясь весело плескавшимися девушками, Жданов понимал, что это всего лишь сон, и даже чувствовал, как слеза бежит по щеке, но не желал просыпаться, стремясь запечатлеть в памяти эту прекрасную картину.
Вдруг он вспомнил, что именно сейчас должен появиться тот мерзкий кабан, что заставил его пуститься в позорное бегство и в итоге свалиться с дерева, оказавшегося слишком тонким.
Обернувшись, молодой человек увидел это мерзкое животное всего лишь в нескольких шагах от себя.
Тёмно-серая, жёсткая щетина торчала дыбом, как иглы у ежа. Маленькие, чёрные глазки злобно таращились на испуганного человека. Рыло дёргалось, словно зверь к чему-то принюхивался. Чёрные от земли, хищно загнутые клыки выглядели неестественно огромными.
Прежде чем мичман российского императорского флота успел что-то сообразить, кабан молча ринулся в атаку. Боль ударила в живот.
Вскрикнув, Александр Павлович проснулся. Глаза обожгло светом восходящего солнца. Из груди рвался раздирающий лёгкие кашель.
Над ним, по-бабьи уперев руки в бока, горой возвышался Мецз. Похоже, он только что пнул его ногой.
— Вставай и убирайся отсюда! Людям работать надо!
Трое его приятелей, усевшись рядком и выставив за борт голые задницы, с нездоровым интересом наблюдали за происходящим. Кроме них и вахтенного, других матросов на палубе не было. Но из кубрика уже доносились недовольные, сонные голоса.
Уже другой охранник барона, прислонившись плечом к стене кормовой надстройки, презрительно ухмылялся.
— Кончай кашлять и иди на свою лежанку! Нам ещё грести весь день, а ты только валяться будешь кверху брюхом!
— Ты, грубиян! — поднимаясь и с трудом втягивая в себя воздух, проговорил Жданов. — И сейчас я буду тебя бить!
— Что?! — вытаращил свинячьи глазки собеседник. — Да ты...
Договорить он не успел. Пережитое унижение породило ярость, которая помогла собрать все силы в измученном болезнью теле.
Посчитав, что проявил достаточно вежливости, предупредив мерзавца о своих намерениях, молодой человек ударил грубо, как мужик в драке стенка на стенку. Внушительный кулак русского дворянина угодил точно по бесстыжей, заросшей щетиной роже.
Мяукнув обиженным котом, Мецз не сумел удержаться на ногах и рухнул, звонко ударившись затылком о палубу.
Мичман российского императорского флота опять зашёлся кашлем. Его противник какое-то время лишь бестолково разевал рот и хлопал глазами. Потом попытался встать, но руки подломились, и он снова упал.
Опомнившись, матросы соскочили с борта, торопливо натягивая штаны. Двое поспешили на подмогу приятелю, а третий заорал на согнувшегося в приступе Александра Павловича.
— Ополоумел здесь кулаками махать!?
— Я никому не позволю себя оскорблять! — с усилием выпрямившись, прохрипел Жданов.
— Неблагодарный ублюдок! — рявкнул собеседник, но приблизиться не решился. — Мы же тебя спасли!
— Я уже благодарил вас за это! — напомнил молодой человек, гордо вздёрнув подбородок. — Но измываться над собой не дам!
Кок наконец-то встал на ноги, пошевелил разбитыми губами и выплюнул на ладонь выбитый зуб.
Его приятели дружно охнули. Привлечённые шумом, из кубрика выбрались остальные матросы.
Шепелявя, брызгая кровавой слюной и бурно жестикулируя, Мецз со слезами на глазах поведал о том, как на него, такого хорошего, вежливого и любезного, вдруг ни с того, ни с сего напал злобный Кохл.
Во время изложения сей эпической истории к слушателям присоединился сам судовладелец. Заметив его, рассказчик добавил в голос драматизма и даже призвал в свидетели своих недавно справлявших нужду дружков. Те, пряча глаза и отворачиваясь, пробурчали что-то невразумительное.
Капитан сурово нахмурился и уже открыл рот, намереваясь высказаться, но тут вмешался охранник барона:
— Лживый негодяй! — его тихий, наполненный презрением голос заставил всех замолчать.
При этих словах из кормовой надстройки вышел молодой аристократ в сопровождении седого спутника и второго телохранителя. Каждый из воинов держал в руке упрятанный в ножны меч.
— Этот мерзавец ударил спящего Кохла ногой в живот, — брезгливо скривившись, цедил сквозь зубы дворянин. — А твои люди нагло врут, почтенный Сиюк, не боясь ни тебя, ни гнева Вечного неба.
Побледнев, хозяин "Речной чайки" окинул работников разъярённым взглядом.
— Кто-то посмеет сказать, что я говорю неправду? — лениво поинтересовался охранник.
Матросы переглянулись, а все трое свидетелей вдруг дружно рухнули на колени.
— Прости, почтенный Сиюк! Господин прав! Это Мецз Кохла в живот ударил, а потом ещё и ругаться начал.
— Да вы что?! — заорал кок, вытаращив глаза. — Совсем страх потеряли?! Хотите другой корабль искать?
— Вот, вот, почтенный Сиюк! — вскричал один из коленопреклонённых очевидцев. — Он всегда такой! Говорит, что ты всё равно ничего ему не сделаешь!
Лицо судовладельца перекосилось и налилось кровью так, что на него даже стало страшно смотреть. Наконец он шумно выдохнул и приказал:
— Тоун, Ган Ни, Сукун, возьмите этого негодяя! Шиш, отвесь ему десять ударов палкой!
Матросы тут же набросились на приятеля и стали крутить ему руки.
— Почтенный Сиюк! — заверещал тот. — Прости, почтенный Сиюк! Я виноват! Моя сестра...
— Заткнись, свинячий выродок! — заорал капитан и, подскочив к уже поставленному на колени коку, влепил тому увесистую оплеуху. — Твоя сестра — всего лишь женщина! И мне всё равно, какое приданое за неё дали! Здесь я хозяин! Слышишь?! Я!
Следующий удар заставил голову несчастного Мецза дёрнуться. Из разбитого носа потекла кровь.
— Шиш! — выдохнул слегка успокоившийся судовладелец. — Всыпь ему двадцать палок! Потом привяжешь его к мачте и заткнёшь рот!
— Слушаюсь, почтенный Сиюк! — бодро отозвался матрос.
— А ты, змеиная душа... — капитан зло зыркнул на шурина. — Ещё раз скажешь хоть слово о своей сестре, вылетишь на берег. Ни ляна не дам, и добирайся до дома, как хочешь!
Собеседник неожиданно оскалил окровавленный рот.
— Этот корабль...
— Корабль мой! — оборвал его судовладелец. — По всем законам мой! И дом мой! А твою сестру я, когда вернусь, выгоню! Она тощая, болтливая, завистливая, ревнивая и непочтительная! Пусть убирается к родителям, воспитавшим таких дурных детей! И, Шиш, заткни ему наконец рот!
— Сейчас, почтенный, — виновато пробормотал пожилой матрос, принимая от кого-то из коллег кусок старой циновки.
Прочие члены экипажа отреагировали на всё произошедшее одобрительным ворчанием. Судя по всему, скандальный и подловатый капитанский шурин успел всем изрядно надоесть.
Наведя порядок в команде, хозяин "Речной чайки" обратился к пассажирам:
— Простите за беспокойство, господа, — отвесил он низкий, церемонный поклон. — Мне стыдно за то, что я так плохо наставляю своих людей. Но, клянусь Вечным небом, больше они вас не потревожат.
— Надеюсь на это, почтенный Сиюк, — усмехнулся аристократ. — Иначе нам придётся их наказать и сменить корабль.
— Нет, нет! — энергично запротестовал капитан. — Всё будет хорошо.
Осознав, что до него никому нет никакого дела, Жданов внезапно почувствовал страшную слабость и зашёлся в приступе кашля.
Когда он отдышался, матросы уже разложили подвывавшего кока на скамье для гребцов, и Шиш с азартом лупил его по заднице палкой.
Держась за борт, Александр Павлович добрался до кубрика, где тяжело рухнул на лежанку.
Команда завтракала вчерашним варёным рисом и сушёной рыбой, а для знатных пассажиров молчаливый старый слуга варил кашу на маленькой, бронзовой жаровне.
В ожидании её дворяне поднялись на кормовую надстройку. Тем временем экзекуция закончилась, и мычавшего от боли Мецза привязали к мачте.
— Сурово же ты обошёлся со своим родственником, почтенный Сиюк, — усмехнулся старый воин.
— Ах, господин Мукано, — тяжело вздохнув, простолюдин почувствовал некоторую неформальность в его словах и заговорил чуть более доверительным тоном: — Этот паршивец уже давно портит мою жизнь! Самый младший сын в семье, он с детства рос непослушным ребёнком, и соседи постоянно жаловались на него родителям. А когда вырос, пристрастился к азартным играм, всеми ночами пропадая в заведениях "Ветра и Луны". Отец — достойный, уважаемый купец пытался пристроить его к какому-нибудь полезному делу, но тот сумел только кое-как научиться готовить. Его взяли в одну богатую харчевню, но он и там ненадолго задержался и подрался с хозяином.
