Волчица и пергамент. Том 13

Император задал вопрос, и Коул ощутил прикосновение к самой глубине его души.

Человек выстраивает себя в соответствии с положением.

Нет, скорее, положение вынуждает человека выстраивать себя определённым образом, как убедился Коул на своём болезненном опыте.

Император усмехнулся.

— Из того, что мне рассказали мои вассалы, я ощутил, что ты не фанатик, и, похоже, не ошибся.

Если бы император, осознав, что имеет дело с противником лишь по названию, имел бы вид коварного хитреца, готового пожрать Предрассветного кардинала целиком, это было бы ещё ладно. Но во взгляде императора читалось явное облегчение.

Если допустить, что император хотел бы уладить миром назревавшую заварушку, то фанатичность, которую слухи приписывали Предрассветному кардиналу, делало бы их сотрудничество почти невозможным.

Иначе говоря, этот вознесённый под самые небеса человек также пребывал в беспокойстве.

Пока Коул раздумывал над этим, император долил в его и так достаточно полный кубок вина — до краёв. По всей видимости сделал он это нарочно. Вопрос, был ли Коул в состоянии понять этот намёк.

Он медленно и глубоко вдохнул, наслаждаясь ароматом этого вина.

— Я... самый обыкновенный. Агнец, отбившийся от стада, не понимающий, как забрёл сюда.

Император негромко рассмеялся и спросил:

— Так чего же ты, агнец, на самом деле хочешь от Церкви?

Чувствуя, как сладость изысканного вина согревает желудок, Коул произнёс речь, которую так долго готовил и много раз про себя произносил. Длинный перечень конкретных предложений по исправлению Церкви и к ним величественный замысел создания высшей школы для обучения духовенства, замысел слишком значительный, чтобы тихонько притаиться где-то в общем перечне.

Император был достаточно опытен в выслушивании всяких петиций и, выслушав Коула, похоже, сразу ухватил суть:

— Понятно, высшая школа... Она как нельзя лучше подошла бы, чтобы напомнить духовенству, что првильно и что подобает.

— Иначе говоря, подать это под видом обучения, это очень и очень недурно. Вероятно, великим кардиналам будет нелегко что-то возразить, — произнёс Юберно.

Император кивнул и, как подобает тому, кто ежедневно принимает множество решений, тут же предложил:

— В таком случае, передай, пожалуйста, позже эти предложения в виде официального документа моему придворному секретарю. И, если не возражаешь, Юберно доставит его папе.

— Поскольку эта роль, увы, именно мне и доверена, — пояснил Юберно.

Коул ожидал напряжённого обсуждения, длительных переговоров, но разговор прошёл, словно проскользнул. Ему показалось, что раздражённый голос ему сказал: "Брат, ты слишком беспокоишься".

— Да, точно, — добавил Юберно, вероятно, исполняя своё поручение. — Как, вероятно, слышал Предрассветный кардинал, я должен сообщить о сроках проведения Вселенского Собора.

Насколько слышал Коул, Вселенский Собор назначили на следующую весну. При подготовке купальне к новому сезону такой срок мог показаться долгим, но для полготовки Собора, который определит будущее Церкви, и десяти лет не будет чрезмерно.

— Тогда прошу тебя подготовиться как можно лучше, Предрассветный кардинал. Многие мои вассалы собираются использовать всю эту суматоху, чтобы затеять беспорядки. Я бы хотел бы полностью сотрудничать с тобой, как это сделал Дюран, но у меня нет должной свободы. В лучшем случае она ограничена размерами этой часовни. Я смогу сделать лишь столько, сколько сумею.

Конечно, это император отправлял выборщику Дюрану воинственные требования. Но, будь он в самом деле столь же алчным и себялюбивым, как выборщики Гобурея и Барриндо, его вмешательство в переполох в Убане могло оказаться куда более решительным и действенным.

Судя по всему, замысел захвата земель святого престола на самом деле должен был ублажить склонных к импульсивным действиям вассалов.

— Ещё: покидая эту часовню, прошу, сохраняй серьёзное, даже суровое выражение лица. Этого хватит, чтобы люди моих вассалов сообщили своим господам, что я оказал на тебя давление.

При дворе императора тоже не было единства. Затаив дыхание, Коул представлял себе, насколько стеснён был император, и в этот момент заговорил Юберно:

— В святой земле то же самое. Враждебность к досточтимому Предрассветному кардиналу разжигают настоящие кардиналы, считающие, что смогут извлечь из этого выгоду. Папа день за днём скорбит, видя, как к высшим должностям поднимаются недостойные. Да простит Господь детей своих неразумных.

Коул потрясённо молчал.

Если ты пребываешь на вершине, это вовсе не означает, что ты лишь поэтому можешь свободно распоряжаться горой под твоими ногами. В действительности именно то, что ты на вершине, почти не оставляет тебе свободы выбора.

— Эта тема и Предрассветного кардинала вряд ли обходит стороной, — с кривой усмешкой произнёс император, и Коул невольно выпрямил спину.

Прежде Коул мог сказать про себя: "всего лишь неопытный юнец", но теперь у него за плечами был Убан.

Больше всего вреда причиняют растерянность и неловкость. Всё равно что закрыть бедную корову в лавке, полной товаров.

Но когда Коул уже был готов послушно кивнуть, император, глядя на кубок в руке, пробормотал кое-что.

— Тем не менее, привыкать к этому не стоит.

— Э? — не понял Коул.

— Ты один из нас. И это я не про отношения с Церковью, королевством и всё такое.

Император с Юберно переглянулись.

Коул видел перед собой двух обычных стариков.

— Такое странное положение: не можешь просто спокойно пройтись, но можешь запросто менять судьбы людей и даже само их существование, оставив всего лишь своё имя на листе пергамента, лежащего перед тобой. Если ты привыкнешь к этому, сможешь стать жестоким настолько, насколько тебе заблагорассудится. Сделаешься демоном, несущим бедствия многим людям.

Коул слушал императора, затаив дыхание и не отрывая от него глаз. И чувствовал, что его колени сами собой вот-вот согнутся перед ним.

Вот причина, по которой он так долго жевал ночами лук, изнывая от терзавших его сомнений.

Причина, по которой он так долго продумывал свои требования к Церкви, что в итоге рухнул на кровать и не смог подняться, состояла в том, что его решение должно было повлиять на будущее мира.

Он не должен был терять самообладание под грузом столь невообразимой ответственности, но и привыкать к ней было тоже нельзя.

По той же причине два влиятельных человека, которых он видел перед собой, совсем не казались счастливыми.

— Вот так вот, досточтимый Предрассветный кардинал, — сказал император, намереваясь в пятый раз наполнить свой кубок.

В купальне Нёххиры Коул узнал, насколько среди знати была распространена дурная привычка много выпивать. Сегодня он отчасти понял причину этого.

— Уж чего-чего, а правды на Вселенском Соборе ты почти не встретишь, учти это. Тебе станут многие нашёптывать что-то на ушко, уверяя, что действуют по моим тайным приказам. Утверждая, что следуют моей воле, они попытаются сбить тебя с пути истинного. Однако помни, — невысокий старик чуть улыбнулся, подошёл к Коулу и похлопал его по плечу. — Я, может, и император, но я не Бог. Я это лишь тот я, который здесь перед тобой.

Коул помнил высказывание о тени на стене пещеры посреди ночи. Путешественник поведёт себя в зависимости от того, решит ли он, что это тень какого-то чудовища или просто тень кролика, пробежавшего рядом с костром.

Ни император, ни папа не были правителями, непостижимыми человеческому пониманию. Если знаешь, что они всего лишь люди, тебе нет нужды поспешно тушить костёр.

Или, возможно, ему внушают эту мысль, чтобы перетащить на свою сторону при помощи отличной уловки, но даже если так думать, он всё равно уже попался на уловку императора.

Прежде чем Коул успел это осознать, его голова и плечи склонились перед императором, а его рука держала морщинистую руку монарха.

— Благодарю Господа за то, что он дал мне возможность встретиться с тобой.

— Я чувствую то же, — ответил император. — До встречи с тобой я не был уверен в том, что ты за человек. Однако это, кажется, помогло мне немного меньше выпить. Юберно, у тебя так же, верно?

— Помилосердствуй, — ответил тот.

Лицо Юберно обвисло, приглядевшись, Коул увидел у него вокруг глаз круги нездорового цвета, замазанные то ли пудрой, то ли ещё чем-то. То, что не один Коул проводил ночи без сна, принесло ему некоторое утешение.

— И вот что ещё, его святейшество папа — это тот, чья душа действительно страдает. Досточтимый Предрассветный кардинал, — Юберно посмотрел Коулу в лицо, — когда приедешь к святому престолу, прошу тебя непременно встретиться с его святейшеством.

Если бы только каждый понимал, что другой не являлся чудовищем, каким его нарисовало воображение, наверняка удалось бы избежать многих конфликтов.

— Это станет великой честью для меня, — ответил Коул, и Юберно с облегчением улыбнулся, и его улыбка подошла бы поэту, мирно слагающему стих.

— Ладно... — произнёс император, — если мы здесь слишком задержимся, это вызовет излишнее любопытство.

Все кивнули, сидевшие на скамьях Юберно и Хайленд поднялись. Хайленд подхватила брошенную на скамью мантию и приблизилась к императору, чтобы надеть её, и тот, власть которого простиралась на полмира, смутился, словно юноша.

Чудовищ не было.

Зато вокруг в кустах затаилась стая тех, кто чуял запах крови.

Коул сжал рукой символ Церкви у себя на груди, набираясь решимости, и в этот момент император, державшийся с Хайленд, будто был ей дедушкой, произнёс:

— Теперь последует большой обед из тех, что похожи на хлеб, выпеченный в типовой форме. Воспринимайте это как подготовку к Собору и, пожалуйста, вытерпите его.

Сказанное им, слово в слово, Коул повторил своему рыцарю.

Обед прошёл без происшествий. Император и Предрассветный кардинал на глазах присутствовавших дружелюбно беседовали, потом посланник папы кардинал Юберно под взором императора торжественно и важно вручил Коулу папский указ-приглашение.

Эта церемония была в сущности своей лишена какого-либо смысла, но само её проведение, несомненно, было важным. К тому же, разыгрывая подобное лицедейство, эти трое могли, по крайней мере, показать, что у них для этого были достаточно мирные отношения.

Конечно, имелись и те, кто изучал происходившее, стараясь узнать, что скрывало это лицедейство. Вассалы разнюхивали намерения императора и Церкви в отношении своих хозяев, а также крысы Вадена, — все старались услужить своим покровителям. А ещё с самого начала обеда рядом с Коулом появилась девушка-волчица, с упорством, граничащим с назойливостью, тянувшая носом запах, исходивший от его одежды. Словно давая понять, что сумеет вынюхать самый слабый след императорского обмана и козней из шерсти её барашка, вернувшегося из часовни императора.

Но, вероятно, там был лишь запах утомлённого, как это было свойственно его годам, человека.

Таким образом, Коул спокойно, по крайней мере, внешне, принял пергамент от Юберно и отдал взамен специально переписанный перечень требований к Церкви, подготовленный им с мудрецами и Хайленд и заключавший также некоторые тайные замыслы Ив.

Их далёких краёв можно получить лишь неясные слухи. А личное знакомство с человеком стоит тысячи писем.

А потом огненный закат утонул в море, настала ночь. Гости покидали корабль под музыку оркестра императора, его личной гордости.

Уиншир, Клевенд с его людьми спустились в деревянной клети первыми, пока Коул почтительно прощался с императором и Юберно.

— В следующий раз встретимся на Соборе, — произнёс он, низко кланяясь.

Император сделал два шага вперёд и шепнул ему на ухо:

— До тех пор прошу тебя верить мне.

Пока Коул искал ответа на эти прозвучавшие тревогой слова, император уже облачился в свой поднебесный облик монарха и откинулся на спинку трона, словно утомлённый большим обедом. Похоже, он решил изображать своенравного монарха до самого завершения Собора.

Слуги императора стали понемногу теснить Коула, и он, наконец, направился к клети. Миюри, решив, что он тянул, боясь залезть в клеть, поддразнивала его.

Спускаясь в клети, Коул видел внизу маслянисто-чёрную поверхность моря и множество лодок с ярко горевшими факелами.

Ночь, наставшая после торжественного приёма и обеда у императора, выдалась удивительно спокойной, сдержанной, казалась сном.

Когда лодка, в которую они сели, отошла от корабля, Миюри, набившая живот самой разной вкусной едой, удовлетворённо рыгнула. Хайленд, важная роль которой по сопровождению императора от Арберка, наконец, завершилась, позволила себе расслабиться и задремала. Комтур Уинтшир с серьёзным видом стоял на носу лодки на страже, над головой время от времени с криками "ийя, йя" пролетали ночные птицы.

Когда они добрались до пристани островка, чувство облегчения от завершения встречи с самым важным человеком в мире было столь велико, что его можно было почти понюхать. Это чувство не обошло стороной даже вечно несгибаемых членов ордена святого Крузы, и когда Миюри посмотрела на Родоса, тот зевал во весь рот, а потом покраснел, заметив её взгляд. Клевенд взъерошил аккуратно приглаженные волосы, возвращая себе пиратский облик.

Коул увидел на пристани слуг из крепости, занятых разгрузкой с лодок подарков императора и других грузов. Он вдруг ощутил что-то вроде одиночества сейчас, когда торжественный обед остался позади, и жизнь возвращалась в прежнее русло. Несмотря на годы усердных занятий в Нёххире и опыт общения там с высокопоставленными лицами, ему, как ни странно, так и не удалось подготовиться к исполнению своего долга.

"Ну надо же...", — подумал он, невольно останавливаясь. И в то время, когда народ, направляясь к крепости, откатывался от причала, слово волна при отливе, он смотрел на стоявший у горизонта корабль императора.

Запоздавшие моряки привязали лодку к причалу и, взвалив на плечи оставшийся груз, последовали за остальными. Они с недоумением посмотрели на Коула, и один из них с немного виноватым лицом спросил, не мог ли он чем-то помочь. Коул ответил, что ему просто захотелось освежиться ночным бризом, моряк кивнул и, опустив голову, пошёл за своими спутниками к крепости. Шёл он легко, видать, ноша у него была нетяжёлой, на самом деле её могли составлять остатки императорского обеда, и его с товарищами ожидало своё скромное застолье.

Он и император, чей корабль был так велик, что легко выделялся даже в ночном море, были одинаковыми. Огромный корабль олицетворял огромную власть императора, но сам он был просто обычным, невысоким стариком.

Говорила же ему Миюри, что все люди без одежды одинаковы.

Здесь, под южным солнцем, горностаевая мантия и медвежья шкура на троне, символы власти императора, казались попросту неуместными.

Всякая власть — лишь тень, бояться её не стоит.

Коул по тропинке поднялся от пристани к крепости, перед которой его поджидали Хайленд с Миюри. Это напомнило ему о самом начале его путешествия — это было уже так давно и в то же время словно вчера. Он проделал весь этот путь с самого севера до этого места.