Товарищ Гроза - 3

Но нет, кто-нибудь обязательно догадается. Я имею в виду не самих заключенных, а компетентные органы. Особенно когда у них со временем накопится больше информации о моих истинных способностях. Поэтому нет, на этот раз ничего подобного делать не будем — лишнее внимание сейчас ни к чему.

Зато потом, когда буду освобождать какую-нибудь тюрьму не от имени коммерсанта Рабиновича, а от имени товарища Грозы, обязательно проверну подобный трюк. Надо где-нибудь записать идею, чтобы не забыть.

Недолго думая, я вернулся к себе в пространственный карман, взял лист бумаги, записал план и приколол его на стену в бытовке. Теперь точно не забуду и когда-нибудь — причём чем быстрее, тем лучше, проверну.

Уходил ещё в темноте. Не то чтобы совсем в открытую, но очень нагло. Успел наклеить на стены ещё три листовки. Развесил бы больше, но в экстренном порядке на чердаке при свете фонарика девушка, служащая писарем у Рабиновича больше не успевала написать. Зато какое там было содержание! Начиналась листовка с двух уже известных цитат:

Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

Товарищ Молотов.

А ещё мы на этом неплохо заработаем!

Товарищ Рабинович.

Зато ниже шёл самый сок:

Товарищ Рабинович держит слово:

Взорвать мост через Буг (1 шт.) — 10 руб.

Взорвать арсенал (1 шт.) — 20 руб.

Взорвать комендатуру Брестской крепости (1 шт.) — 20 руб.

Освободить узников из Брестской крепости (318 чел.) по 3 руб. за шт. — 954 руб.

Взорвать тюрьму в Брестской крепости (1 шт.) — 20 руб.

Наклеить листовки (154 шт.) по 1 руб. за шт. — 154 руб.

Насрать под дверью городской комендатуры (2 раза) — 1.000 руб. (2 раза).

Немецкий архив. Бесплатно. Самовывоз!

Итого: 3.178 руб.

Ну а дальше шла листовка ? 129, потому что предыдущая заканчивалась номером 128. Следующая — 137. Ну и последняя — 154. И цена на каждой уже привычная: 'Цена 1 руб.'.

Пускай теперь ищут недостающие номера. А ведь после взрывов никуда не денутся — землю носом будут рыть, но искать станут.

Дальше я двигался в сторону древнерусского города Львова. Правда, соваться в сам город, да и вообще приближаться к нему, я не собирался. Снова русским он стал совсем недавно, а по факту оставался больше польским. Цель была совсем в другом: где-нибудь на полпути остановиться и послать шифровку в Центр. На самом деле — никакой криптографии, просто открытым текстом рассказать обо всех своих достижениях с подробным перечислением цен. Вот прямо по черновику той самой листовки, которую я оставил в Бресте.

Представляю, как на такое сообщение отреагируют в штабе. Сумма 3.178 рублей — это серьезная претензия. Особенно учитывая 'накрутку' за комендатуру. На самом деле это сущая мелочь, даже если считать золотыми 'сеятелями'. Для Центра этот отчет станет настоящей головоломкой: с одной стороны — колоссальный успех (мост, арсенал, триста восемнадцать спасенных), с другой — вопиющая наглость требовать деньги за партизанские действия. Называя себя при этом именно партизаном и патриотом.

Представляю себя в этот момент эдаким Джокером из фильмов про летучую мышь. Шутки даже не в моём, а именно в его стиле. А вообще забавно получается: один ничего не требует, но в прямом эфире воюет. Другой работает исключительно за деньги. И оба — это я.

Кстати о Джокерах. Когда немцы увидят счет за 'насрать два раза', а позже ещё и радиосообщение перехватят, то точно подумают, что имеют дело с сумасшедшим. Только когда у 'психа' так хорошо получается взрывать стратегические объекты, невольно возникают сомнения: а псих ли он на самом деле?

Однако шифровка тоже была, но не в Центр, а лично для товарища Грозы. Правда, написана она была настолько примитивным 'шифром', что его даже школьник при желании расколет. Собирался попросить у самого себя помощи с эвакуацией освобождённых из тюрьмы узников. Теперь надо придумать, как бы их половчее самому себе передать, чтобы со стороны всё выглядело логично.

Всё, зарёкся: никогда больше от имени товарища Рабиновича ничем подобным не занимаюсь. Он будет либо мосты взрывать, либо эшелоны под откос пускать, либо срать под дверями комендатуры за деньги. В гробу я видал все остальные гуманитарные занятия. Если надо кого-нибудь освободить или похитить, буду делать это от своего собственного имени, чтобы не заморачиваться с передачей пленных. Но если уж в этот раз ввязался, надо как-то красиво организовать передачу.

Кстати, строчка в листовке про архив — это не какая-то издевка. Я действительно просто не смог придумать, как его оценить. Идеи в голове крутились разные: от копейки за страницу до золотого червонца за тонну. Но страницы мне было откровенно лень пересчитывать, а как взвешивать стеллажи в полевых условиях и тем более во вне лимите — я тоже не придумал. Поэтому решил: пусть будет бесплатно. Но строго при условии самовывоза.

Другой вопрос: как именно они его будут вывозить из немецкого тыла? Не удивлюсь, если в Москве ради такого дела целую спецоперацию организуют. Хотя лично я-то знаю, как всё проверну. Когда буду 'помогать' сам себе с эвакуацией тех трёх сотен узников из тюрьмы, то почему бы заодно и архив не передать? А потом переправлю всё это добро через линию фронта уже проверенным методом. Одним архивом больше, одним меньше — для моего инвентаря разницы никакой.

Тем более что радиопередатчик у меня для товарища Рабиновича давно был собран. На местной базе, почти без всяких усовершенствований из будущего — просто очень мощная и надежная штука. Мало того, тут и объяснять ничего не надо: я же сам, как Гроза, мог передать этот аппарат Рабиновичу. С частотами тоже всё в порядке. Тот офицер-связист, который перешёл в Первую, Краснознамённую, выдал нужные частоты, которые Центр слушает круглосуточно. Вот на них и передам — точно не пропустят. А где одесский еврей из Минска мог достать эти секретные частоты — пусть в штабах сами голову ломают.

Для шифровки я выбрал самый примитивный из всех известных мне способов: шифр 'Цезаря' со сдвигом на три буквы. То есть вместо 'А' пишется 'Г', вместо 'Б' — 'Д' и так далее. Для опытного криптографа это даже не работа, а разминка на пять минут, но для радиоперехвата создаёт необходимую видимость секретности.

Первым делом мы выбрали место, откуда можно будет взлететь на 'Тайфуне'. Ведь после мощной радиопередачи по нам по-любому начнут работать пеленгаторы, так что надо побыстрее убираться. Но и прямо со взлётно-посадочной полосы в эфир выходить я не собирался. Отлетели чуть в сторону на 'Шторьхе'.

Оттуда и вышли в эфир. За ключ взялся Семён — самый младший из наших радиолюбителей. Теперь он официально и навсегда зачислен в отряд Рабиновича. Сейчас в разведцентрах очень хорошо умеют определять радистов по 'почерку' — манере работы на ключе. Я сам морзянкой ничего передавать не собираюсь, но и кого-то другого теперь допускать к аппарату Рабиновича нельзя. Пусть у товарища коммерсанта будет один неизменный радист, чтобы в Центре сразу понимали, кто именно выходит на связь.

Кстати, это ещё один момент, по которому им будет косвенно понятно, что Гроза и Рабинович — совершенно разные люди. Гроза работает в прямом эфире и голосом, а Рабинович — исключительно морзянкой через своего 'личного' радиста.

Ну а дальше — всё по отработанной схеме. Быстро собрали людей и оборудование в инвентарь, буквально за несколько минут вернулись на мелком самолётике к основной стоянке и уже оттуда — на 'Тайфуне' в сторону севера.

Мне нужно создавать себе алиби: пока Рабинович 'шумит' под Брестом, Гроза должен нарушать безобразие совсем в другом месте.

Это было наше первое использование 'Тайфуна' как транспортного средства, но далеко не первый его полёт. Подготовка нового самолёта к использованию — это не просто проверка всех систем и заправка топливом. И даже не только проводка специального шланга, через который можно прямо из кабины заправлять самолёт в воздухе из инвентаря. Также была подготовка нашего единственного пилота к полётам на незнакомой немецкой машине.

Со 'Шторьхом' всё просто. Маша Воронова всего один раз на нём взлетела, сделала круг и заявила, что справится. Ничего удивительного в этом не было, так как данная модель самолёта рассчитана примерно на ту же целевую аудиторию, что и её У-2.

Однако 'Тайфун' — это ни разу не 'Шторьх' и даже внешне на него не похож. С другой стороны, какая разница? Самолёт — это тот же велосипед, только не ездит, а летает. Научился на одном, сможешь кататься на любом. И это даже правда, но есть один нюанс. Летать действительно сможешь, но в авиации полёты — как раз самое простое. Примерно как в анекдоте про Чапаева и Петьку. Не в самом известном, когда Чапаев с Петькой летят на самолёте и Чапаев вдруг спрашивает:

— Петька, приборы?

— Двадцать! — отвечает Петька.

— Что двадцать? — удивляется Чапаев.

— А что приборы? — не понимает Петька.

Есть другой анекдот. Убегают Петька с Чапаевом от белых. Видят — стоит самолёт. Запрыгнули в него, взлетели, и тут Петька спрашивает:

— Василий Иванович, а я и не знал, что ты с самолётом управлять умеешь.

— Ну как тебе сказать, — отвечает Чапаев. — Взлетать я уже умею.

Ну так вот, взлетать по сравнению с обычным полётом действительно намного сложнее. И тут уже крайне желательно уметь это делать на каждой конкретной машине, а не просто в теории. Однако и это всё ерунда по сравнению с самым сложным этапом — посадкой.

К счастью, именно эта часть нам сейчас и не очень требовалась. Я после той памятной, не очень мягкой посадки в сумерках на совершенно непроверенное поле на У-2, теперь предпочитаю больше на нём никуда не садиться, а пользоваться пространственным карманом и парашютом. На 'Тайфунах' и прочих непроверенных самолётах я тем более не собираюсь ничего подобного делать.

Так что нам оставалось лишь убедиться в том, что Маша Воронова сможет уверенно взлетать на новой машине. Для начала я просто спросил, на каких типах самолётов она вообще до этого летала, кроме своего У-2? А то в теории девушка разбирается прекрасно и может целые справочники наизусть цитировать, другой вопрос — на чём она действительно умеет летать на практике?

Та лишь пожала плечами и спокойно перечислила модели самолётов. Список оказался на удивление длинным. С другой стороны, в этом нет ничего удивительного. Раз уж она была в своём аэроклубе, пусть и не официально, но фактически самой главной, то вполне могла себе подобное позволить. Так что у неё был не только самый большой налёт по часам, но и самый разнообразный опыт. Однако это были исключительно отечественные машины.

А поскольку 'Тайфун' изначально нами предполагался не как боевая машина, а как быстрое воздушное такси, на котором можно комфортно переместиться в другую часть фронта, а то и дальше, требований к нему и его пилотированию поднималось не так уж много. Главное — уверенно взлететь и вовремя добраться из точки А в пункт Б.

Я как только глянул на приборную панель 'Тайфуна', где все надписи на немецком, а шкалы в непривычных единицах измерения, сразу усомнился: а получится ли вообще что-нибудь без длительного изучения и привыкания? Маша лишь снова пожала плечами, мол, не видит в этом никаких проблем. С другой стороны, и наши пилоты, которым совсем недавно надо было лететь через линию фронта вообще на незнакомых немецких и итальянских транспортниках и бомбардировщиках, тоже как-то справлялись.

Мы совершили три взлёта с последующим убиранием самолёта прямо в полёте в инвентарь и последующим прыжком с парашютом. После чего Маша Воронова уверенно заявила, что именно со взлётом у неё проблем точно не будет. Было хорошо видно, что она и приземлиться бы очень хотела, но сама прекрасно понимала, что это совсем не та взлётно-посадочная полоса, на которой следует такими опасными экспериментами заниматься.

Глава 10 По мётлам!

Триста километров в час крейсерской скорости — это мало не только по моим меркам, но и на самом деле. От дороги между Брестом и Львовом до Ленинградского фронта лететь почти четыре часа. Успели ещё засветло и, как обычно, внаглую. Так и добрались до будущего места нарушения безобразий.

Летели на этот раз не вдвоём. На пассажирском сиденье рядом со мной была Любовь Орлова. И это не тот случай, когда я собирался прокатить подругу с ветерком. Мы в подробностях обсуждали планы будущей операции. Вернее, даже не самой операции, а последующего выхода в эфир. Надо было всё подготовить, чтобы потом оперативно выдать результат и красиво рассказать об успехах.

И нет, я не суеверный. Могу обсуждать успехи задолго до того, как они появятся. Многие считают меня странным. Я с этим даже не спорю — сам знаю об этой своей черте и не считаю её недостатком. Мало того, заметил, что рядом со мной как-то сами собой собираются тоже люди со странностями.

Однако самому мне наиболее странными людьми кажутся именно суеверные. А самыми странными из суеверных — 'крайние'. Это те, которые используют слово 'крайний' вместо 'последний'. Почему самые странные? Потому что именно этот вариант — наиболее глупый из всех возможных.

Представим себе на минуту, что суеверия действительно сбываются или, точнее, работают. Вот, допустим, почему нельзя здороваться через порог? А потому, что раньше под порогом закапывали щепотку пепла кремированного родственника или предка. И именно это место становилось обиталищем его духа.

Твой предок — или, точнее, его дух — защищал проход в твой дом от чужих злых сущностей. Но в то же время он требовал и уважения к себе. Отсюда и множество примет, связанных с порогом. Нельзя ничего передавать, нельзя здороваться, да и возвращаться — плохая примета — тоже об этом. Зачем показывать своему предку, какой у него суетливый потомок? То есть если бы это работало на самом деле, то работало бы именно так, как сказано в древних поверьях.

А теперь представим: почему нельзя говорить 'последний'? Всё очень просто — у этого слова есть два основных значения: последний на данный момент и последний вообще. Вот суеверные люди и боятся, что какие-нибудь боги или потусторонние сущности всё перепутают и исполнят желаемое, сделав его 'последним' в окончательном смысле.

Они что, по-вашему, совсем дебилы? Имею в виду и тех, кто так думает, и тех, о ком так думают. А ведь боги могут и обидеться, если их считать законченными идиотами, и сделать всё наоборот уже умышленно — чисто из вредности или мести.

Ну так это ещё не всё. Если вы рассчитываете на какие-нибудь неразумные потусторонние силы, то знайте: они, скорее всего, поймут любое слово буквально. А буквальное значение слова 'последний' как раз и есть 'на данный момент'. Ну, или если совсем буквально — 'после дня', то есть завершающий этот день. На следующий день будет свой, следующий 'последний раз'. Зато у слова 'крайний' основное значение — как раз 'последний навсегда'. Край, за которым уже нет ничего. Вот я и говорю: именно эти суеверные — самые странные из всех возможных.

Однако я не суеверный, поэтому могу и шкуру не убитого медведя делить, и заранее готовить выход в эфир с сообщением о своих достижениях, которых ещё не совершил. Стратегическое планирование называется. Да и потом, кто мне запрещает подготовить сразу несколько вариантов и выпустить в эфир тот, который совпадет с реальностью?