Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

— Молчать! — прорычал он. Толпа застыла в едином движении, но песня продолжалась. Он сильнее вдавил клинок в шею женщины, на кончике лезвия там, где плоть встречалась с металлом, выступила гранатовая капля крови. — Замолчите эту песню, или я заставлю молчать вас всех сама!

Глаза женщины наполовину закрылись.

— Ты слышишь Её голос, — прошептала она, её голос охрип. — Она благословляет тебя своей песней.

Венакхар фыркнул.

— А что именно ты слышишь, Тамарис?

Пение прекратилось. Тамарис повернулся и увидел, что каждый из его Перфектус смотрит на него: Венакхар с изогнутой губой и приподнятой бровью, рассеянно накручивая недавно отрезанный локон золотистых волос вокруг своего указательного пальца правой руки в перчатке.

Тамарис вложил абсолютную уверенность в свой голос.

— Братья Перфектус! Победа наша — и посмотрите, как люди этого мира сплачиваются вокруг нашего дела! — Не было одобрительного рёва его братьев, но, по правде говоря, он его и не ожидал. Лучше не зацикливаться на потерях этого дня и на том, как близко они подошли к провалу.

— Этот мир и его верующие долго ждали своего чемпиона, — сказал он, отступая назад и поднимая свой боевой нож над головой в победном салюте. — И я говорю вам, ваше долгое бдение окончено!

Комната наполнилась звуком: криками восторга, хвалы, благодарения; слабейшие оттенки теперь уже знакомой мелодии, неуловимой где-то в этом гвалте. Он дождался, пока звук не затих до ничего, прежде чем снова заговорить.

— Я принимаю вашу верность. Вашу и ваших товарищей. — Это, по крайней мере, было приятно. Что бы они ни потеряли сегодня, этот новый союз был победой сам по себе. — Свяжитесь со своими союзниками внутри города. Скажите им, чтобы они выжидали времени и готовились к нашему приходу. Скоро они получат свои приказы.

— Да, мой повелитель. — Его новая последовательница кивала так энергично, что её зубы стучали друг о друга при каждом движении. — Я сделаю это. Но... — Она сглотнула. — Мои повелители. Если я могу... если вы только выслушаете... я знаю способ, которым вы можете приблизить эту осаду к её концу.

________________________________________

Одно-единственное действие может изменить мир навсегда.

На самом деле всё было сложнее, знала Талит Секундер, но по мере того, как осада затягивалась, она начала делить время на "до" и "после". Подобно комете с двумя хвостами, взрыв отбросил длинную тень, увлекая за собой восстание, которое ему предшествовало, и предвещая полномасштабную войну, которая последовала за ним, но для Секундер это было точкой опоры, вокруг которой вращалось её существование. До этого жизнь подчинялась устойчивому ритму: дни под завуалированными серыми солнцами, ночи, освещённые обетными курильницами и разрядами трубных выбросов; рабочие смены, время приёма пищи, циклы сна. Теперь была только изнурительная работа по распределению постоянно сокращающихся ресурсов города среди его жителей, освещённая монотонным свечением силовых куполов.

"Бог-Император, я благодарю Тебя за Твою великую милость".

Она произнесла молитву молча, пытаясь загнать воспоминания о вопящем металле и разбитом стекле обратно в глубины памяти, где им и место. Образы всплывали в её сознании, как раздутые трупы: окровавленная кожа бригадира под её пальцами, когда она вытаскивала вокс-бусину из его уха, мёртвый солдат, свисающий из разбитого окна, словно махая другу на платформе, треск автопушек, когда культисты-предатели открыли огонь. Она была готова умереть в тот момент, исполненная странного спокойствия. Никакой больше паники. Никакого ужаса. Никакого сокрушительного чувства долга перед своей фамилией, своим народом и своей планетой.

Хуже всего было то, что когда ангелы Бога-Императора прибыли, принеся с собой её избавление, эмоция, которую она почувствовала, была не облегчением. Это было разочарование.

— Здесь никогда не будет достаточно для всех них. — Замечание стрелка Оура вырвало Секундер из её мыслей обратно в мрачную реальность настоящего. Она резко повернула голову, чтобы уставиться на молодую солдатку, стоящую с высоко нагруженными коробками с пайками и с мрачным и нарастающим недоверием на лице. Капрал Бардаки — ещё один рекрут настолько зелёный, что пуговицы ещё не стёрлись — делал то же самое на полшага позади, в то время как сержант Мурат тащил булькающую тяжесть серебряного кропильницы под скрупулёзным руководством одного из младших дьяконов собора.

Секундер посмотрела на толпу, стоящую на коленях в тени двух шпилей собора. Оура была права — груда припасов, которые им потребовалась большая часть смены, чтобы дотащить их сюда, едва ли заполнила бы треть пустых животов на площади. От этой мысли по её спине пробежала дрожь. Что они будут делать, когда припасы закончатся? Голодных в городе можно было лишь столько раз отправлять восвояси, веля прийти завтра снова.

— Хвала Богу-Императору в Его благодетельности! — Голос дьякона разнёсся через лауд-разъём, раздаваясь над склонёнными перед ним головами. — Хвала Его святым ангелам, которые даже сейчас стоят твердо против врага! Хвалите Его в это, наше время испытаний. Ибо плоть слаба, но через страдания мы тоже обретём святость!

Дьякон поднял позолоченную кадильницу, облако ладана, пахнущего прометием и сандаловым деревом, тянулось за ним сине-серым облаком. Секундер подняла коробку с припасами и прошла за ним, вкладывая плитку трупного крахмала, завернутую в жирную коричневую бумагу, в каждую протянутую пару рук. Дым щипал глаза, затуманивая зрение, но в этом была своя благодать. Легче не видеть осунувшиеся лица, впадины вокруг глаз. Легче не думать о том, сколько ждёт своей очереди, и о том, насколько лёгкой становилась коробка с плитками пайка.

— Нет, сестра. — Голос мужчины стал неожиданностью, как и нежное давление плитки трупного крахмала, возвращаемой в её руки. Она сморгнула щипающий дым и посмотрела вниз на почти скелетоподобное лицо, голубые глаза в их теневых глазницах горели интенсивностью, щёки были отмечены характерными ожогами лица рабочего завода.

— Возьми, — она снова протянула жалкую маленькую плитку, но руки мужчины оставались крепко сложенными в молитве. — Больше ничего не будет.

— Бог-Император видит наши страдания. — Осунувшееся лицо расплылось в блаженной улыбке, и ропот согласия поднялся от коленопреклонённых граждан вокруг него. — Мы предлагаем наш голод Ему как священную жертву.

— Богу-Императору нужна твоя сила. — Она сунула плитку пайка в сложенные руки, но с тем же успехом могла бы вручать её трупу. Он выпал из его хватки и упал на землю, вощёная бумага развернулась, обнажая неприглядное коричневое вещество под ней. Она уставилась на него, потрясённая, затем наклонилась, чтобы поднять его. Одна сторона была покрыта грязью там, где она коснулась земли, и выглядела, если это было возможно, ещё более неприятно, чем прежде.

— Голодая, вы ничего не добьетесь, — сказала она ему.

— Оставь, капитан, — сказал Мурат позади неё. Из всех её наспех собранного отряда только он приближался к ней по возрасту, двадцатилетний ветеран со шрамами и усталостью, чтобы это показать. — Они только делают то, что велит им дьякон.

— Дьякон? — Секундер поискала взглядом проповедника в толпе и нашла его красную фигуру, движущуюся между верующими, раздающую благословения одной рукой и размахивающую кадильницей другой. — Зачем ему это?

— Потому что это служит его целям. — Мурат поднял ковш-кропильницу, вода сверкала в свете силовых куполов. Стоящий на коленях мужчина плотно сжал губы, едва заметным жестом покачивая головой. — Они не могут сражаться. Не могут работать на заводах. Всё, что они могут делать, это молиться.

— Они могут молиться без голода.

Мурат кивнул.

— Конечно. Но молитвы страждущих особенно благословенны в Его очах, или так нас учат сказания о мучениках. — Его голос был совершенно искренним, но что-то в его выражении — приподнятая бровь, изгиб губы, возможно — заставило её подумать, что под его словами скрывается другой смысл.

— Блаженны мученики, — согласился ещё один из голодных паломников. — Они узрят Золотой Трон.

"Скорее раньше, чем позже", — подумала Секундер, проходя по рядам, предлагая запачканную плитку пайка паломнику за паломником, пока не нашла того, кто её взял. Может быть, они были правы, что отказывались. Голод будет более милосердным концом, чем всё, что враг приготовил для них.

10

Ночь была изысканна.

Тамарис вёл своих Перфектус по разбитой земле за городскими стенами и дивился тому, чего уже достигло их завоевание. Храмы бога-тирана были разрушены, туземцы освобождены от своей унылой жизни в рабстве, но более того, сам мир менялся вокруг них. С разрушенными заводами в руинах, вечный туман выхлопных газов рассеялся из воздуха. Звёзды стали видны впервые за столетия, сделавшись ещё ярче из-за своего долгого сокрытия. Великий Шрам нависал над ними, как полярное сияние, его бесконечные меняющиеся цвета струились вниз, как благословение, окрашивая купол городских силовых щитов. Даже Цитадель была прекрасна по-своему — неумолимые шпили её зубчатой архитектуры смягчались мерцающей вуалью силового купола, резкость её люмен-огней была расфокусирована в приветливое свечение. Слабые звуки музыки доносились изнутри, ничто не было таким прекрасным или сложным, как музыка, которую он оставил позади, но несущее достаточно рвения, достаточно богатства гармонии, что он мог почти забыть, что она была возведена как хвала богу поработителей.

Это была не первая музыка, которую он слышал той ночью. Когда они проходили в тени у лагеря другого воинства, Шумовые Десантники всё ещё выли похоронные обряды, выжившие оплакивали своих павших, как могли, без тела и брони, чтобы предать земле. Мелодия была медленной и торжественной, гармонии открытыми и странно, намеренно неполными, словно со смертью их чемпиона они никогда больше не могли стать целыми. Это заставляло кожу покалывать на его затылке, его плоть покрывалась мурашками, когда скорбный звук поднимался и падал, и снова поднимался, искажая даже люмен-свет своим жутким резонансом.

"Брат? Ты с нами?"

Тамарис оторвал взгляд от пульсирующей полосы цвета, вернувшись к апотекарию рядом с собой. Сосредоточься. Сейчас не время отвлекаться на звук и свет.

— Всегда, — сказал он. Он сморгнул послеобразы, но переливающаяся полоса света перед его глазами никак не желала успокоиться. — Всё в порядке?

— Всё в порядке. — Венакхар приподнял бровь. — По крайней мере, для тех из нас, кто по эту сторону стены.

— И скоро для тех, кто внутри.

Венакхар внимательно посмотрел на него.

— У тебя такая вера в благосклонность нашего повелителя, мой брат. Иногда я задаюсь вопросом, найдётся ли хоть что-то, способное её поколебать.

Тамарис нахмурился под шлемом.

— С чего бы кому-то из нас в ней сомневаться?

— В самом деле. — Венакхар отвернулся. — Я завидую тебе, брат. Прошло много лет с тех пор, как у меня была такая вера.

Отряд рассредоточился вокруг них, цепные мечи были вложены в ножны, болтеры магнитными замками пристёгнуты к броне, драпированной тусклыми тряпками. Сегодня ночью скрытность возьмёт верх над славой, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Их план был прост. Их новые последователи — рабочие с заводов и их семьи — были теми, кто не искал убежища в Цитадели или кому было отказано в нём, когда они попытались, выбрав остаться снаружи и ждать избавления от рук своих освободителей. Жрецы Марса, под чьим ярмом они так долго трудились, покинули их, оставив только мирских проповедников и рабочих. Эти выжившие могли быть неумелыми, но они были готовы поделиться своими знаниями о мире и его устройстве. Это была информация, которую Тамарис мог использовать.

Вода.

В конце концов, прорыв осады сведётся к воде. Если только Чёрные Храмовники не намеревались сделать себя королями мёртвого мира, это был самый драгоценный ресурс, которым располагала Цитадель. Мало того, что дождь, выпадавший на эту выжженную планету, был солоноватым и грязным, существовал предел тому, сколько раз промышленные очистители могли очистить один и тот же всё более загрязняемый поток. Запас, как сказал им работница, подавался из горного водохранилища через ряд огромных подземных труб в резервуары под городом, готовые к распределению между его машинами и жителями. Перерезать этот трубопровод — и вскоре последует засуха.

Тамарис содрогнулся. Прошли столетия с тех пор, как он знал что-то, приближающееся к настоящей жажде, но что-то от воспоминания осталось — паника от пересохшего горла, отчаянное желание глотка прохладной, утоляющей жидкости. Он пришёл сюда не как носитель смерти; он был здесь, чтобы просвещать и освобождать, очищать и совершенствовать. Если предстояло потерять жизни — а это казалось прискорбной неизбежностью — то вина будет лежать на сыновьях Дорна, а не на нём.

— Я вижу движение. — Шипение Натаира донеслось до Тамариса через вокс-бусину, передаваемое откуда-то из темноты впереди. Древний космодесантник подкрался вперёд, как только их цель — приземистое, казавшееся пустынным здание среди бесчисленных других — показалась на виду, двигаясь с извилистой грацией сквозь мрак. — Часовые. Ловушка.

О часовых ничего не говорилось.

— Нам следовало взять с собой информатора. — В голосе Натаира слышалось явное неудовольствие.

— Она из верующих. У нас нет причин сомневаться в информации, которую она нам дала.

Натаир сплюнул.

— Лояльность таких червей легко купить. С ножом у горла мы могли бы удостовериться в истине.

— Тебя легко сбить с пути, брат. — Тамарис сфокусировал свои глазные линзы на здании, выхватывая очертания Натаира там, где он пробирался сквозь тени к нему. Это была невзрачная структура, всего два или три этажа в высоту, скромно украшенная по стандартам Империума лишь несколькими статуями, стоящими на страже у парапета. Главный вход был увенчан барельефом, изображающим двух мужчин больше натуральной величины, раздетых до пояса, льящих поток воды из большой амфоры, но охранники здания, увы, были всего лишь человеческого роста. Он подал сигнал отряду остановиться поднятой рукой и наблюдал, игнорируя шипение разочарования Натаира в его ухе, когда часовые входили и выходили из света.

Четверо. Он мог быть уверен в четырёх, хотя, если то, что он знал об имперских силах, всё ещё было верно, вероятно, был ещё по крайней мере один, о котором они не знали. Ещё более вероятно, что это была только одна огневая группа из двух, а другая половина из десяти человек находилась внутри здания или обеспечивала другие цели. Количество не было проблемой. Перфектус не составит труда расправиться с двумя, тремя кратными этого количества. Проблема заключалась в том, чтобы сделать это тихо.

— Ну? — тихо сказал Венакхар, достаточно низко, чтобы слово явно предназначалось только для ушей Тамариса. — Наступаем или отступаем?

— Я не намерен подходить так близко только для того, чтобы отступить с провалом. Добьёмся успеха — и наши деяния сломают Горнило. Потерпим неудачу — попробуем другой путь. — Тамарис нахмурился в темноту. Почему апотекарий должен быть таким трудным? — Разве нам не приказано захватить этот мир? Наш приз в пределах нашей досягаемости. Без воды люди Горнила скоро увидят ошибочность своих путей.