Тиберий

В начале июня флот был готов. В одно прекрасное утро он двинулся через озеро, неся на борту десять тысяч легионеров. Винделики пытались атаковать на плотах и каноэ, но у них не было шансов. Береговые укрепления варваров разбили баллистами прямо с кораблей, затем высадили десант. Передовые когорты построились в черепаху и пошли прочь от воды, под градом стрел, дротиков и камней, отрезая врагу пути отступления. Через час варвары были окружены, через два — заперты в прибрежных крепостях, примитивных частоколах на валах, до заката все крепости пали. Тех, кто сдавался в плен, связывали в длинные сворки и угоняли в Галлию, в рабство. Тех, кто сопротивлялся или не мог идти, убивали на месте.

На следующий день когорты пошли вглубь земель винделиков по расходящимся направлениям, зачищать местность. Те, кто наталкивался на крепости, вызывали подкрепление и баллисты, задерживались на день или два, и шли дальше. К середине июля племя винделиков перестало существовать.

Теперь на очереди были реты.

Тиберий повернул легионы на юг, к перевалам, где, по донесениям разведки, с противоположной стороны должны были подойти войска его брата. Друз вел три легиона из Италии, через альпийские перевалы, и Тиберий знал, что тот уже близко. Дорога шла в гору, каждый день становился холоднее. Легионеры кутались в плащи, мулы скользили по каменистым тропам, по ночам в палатках дышалось паром. Но Тиберий гнал их вперед — если они промедлят, придется либо зимовать в горах, либо уходить, оставив недобитого врага.

Но ни зимовать, ни уходить не пришлось, в конце августа легионы Тиберия и Друза встретились. Между ними больше не было врагов, племя ретов тоже перестало существовать. Опустошенные земли стали римской провинцией Реция.

27 лет

Атриум тонул в полутьме. Масляные светильники, расставленные по углам, чадили и потрескивали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Пахло прогорклым маслом, уксусом, которым промывали полы после прошлогоднего несчастья, и жжеными благовониями, их воскуряли перед статуэткой Юноны Луцины, покровительницы рожениц. У домашнего алтаря, перед нишей с восковыми масками предков, ровным пламенем горели свечи. Маски смотрели в пустоту, безучастно, как и подобает мертвым.

Тиберий мерил шагами пространство от имплювия до входной двери. Десять шагов туда, десять обратно. Из кубикулума доносились крики. Каждый крик заставлял Тиберия вздрагивать. Он останавливался на полшаге, замирал, прислушивался, и снова начинал ходить. Его лицо, обычно замкнутое и непроницаемое, сейчас было открыто. Слишком открыто.

Крик оборвался. Тишина наступила так резко, что он замер на месте. Секунда, другая, третья, тишина была хуже криков.

Занавесь раздвинулась.

Старая сирийская повитуха, которую Ливия прислала из Палатина, вышла в атриум. Ее передник был в пятнах крови, но лицо, усталое, морщинистое, темное, улыбалось. Она держала в руках сверток, из которого доносился пронзительный, злой, требовательный писк.

— Мальчик, господин, — сказала она на ломаной латыни. — Здоровый.

Тиберий выдохнул. Он не заметил, что все это время не дышал.

Повитуха, следуя римскому обычаю, не передала младенца отцу. Она опустилась и бережно положила пищащий сверток на мозаичный пол атриума, прямо у ног Тиберия. Новорожденный не член семьи, пока отец не признает его. Если Тиберий сейчас развернется и уйдет, мальчика вынесут из дома, как мусор, таков закон. Крошечное, сморщенное существо сучило ножками и орало — требовательно, возмущенно, яростно. Маленький комок жизни, который боролся за свое место в мире.

Он опустился на корточки. Его крупные, мозолистые ладони, руки солдата, протянулись к свертку. Он взял младенца, осторожно придерживая голову, и распрямился, лицом к алтарю, к маскам предков, к пламени свечей.

— Свидетельствую перед ларами и Клавдиями, — произнес он. — Этот мальчик — моя кровь. Он — Клавдий. Он — мой законный наследник. Его имя — Друз.

Маски предков тускло блестели в пламени свечей. Аппий Клавдий Слепой, Гай Клавдий Красивый, многие другие, и, пока последний в череде, Тиберий Клавдий Нерон старший.

Тиберий младший прижал младенца к груди. Туника испачкалась, наплевать. Он смотрел на крошечное лицо, на сжатые кулачки, на беззубый, орущий рот и чувствовал... счастье? Ошеломление? Непонятно, что-то посередине.

Бережно передал сына кормилице и направился в спальню, почти бегом.

Випсания лежала на ложе, бледная, потная, но глаза сияют, а губы улыбаются. Он сел на край ложа, взял ее руку, влажную, горячую, дрожащую, поцеловал каждый палец.

— Мальчик, — сказал он, и голос его дрогнул. — У нас мальчик, милая.

— Я знаю, — прошептала она. — Друз. Я все слышала.

Она подняла руку и коснулась его щеки:

— Ой, а ты плачешь!

— Нет.

— Нет, плачешь!

Он провел ладонью по лицу. Действительно, мокро.

— Это хорошо, — сказала Випсания тихо. — Иногда нужно поплакать.

Он протянул руку обнять ее, она вдруг вздрогнула.

— Что такое? — забеспокоился он.

— Господин, тебе лучше выйти, — сказала повитуха. — Еще плацента.

Ах да, точно, ему говорили. Он вышел. За стеной, в детской, слышался писк младенца, уже не яростный, а какой-то усталый, как будто пищит сквозь сон. Впервые за много лет в этом доме плакал ребенок, и этот плач был самой прекрасной музыкой, которую Тиберий когда-либо слышал. Род Клавдиев продолжается.

Маски предков смотрели в темноту. В их молчании Тиберию чудилось благословение.

28 лет

Солнце в то утро было особенным, не палящим, не слепящим, а мягким, золотым, словно профильтрованным через тончайшую шерстяную ткань. Оно заливало перистиль ровным, теплым светом, от мраморных плит поднималось легкое, едва заметное марево. Воздух был густым и сонным, пропитанным ароматами цветущего мирта, влажной земли (рабы только что закончили утренний полив) и едва уловимым запахом лаванды, которой пересыпали постельное белье. Где-то в кустах роз гудели шмели, лениво, басовито, словно и они поддались этой сонной, блаженной неподвижности.

За стенами, там, где Квиринал спускался к Форуму, Рим жил своей обычной жизнью: скрипели повозки, кричали торговцы, спорили менялы, звенели молоты в мастерских. Но здесь, за толстыми каменными стенами, этот шум превращался в далекий, неразличимый гул, как море, которое слышишь, но не видишь. Единственным отчетливым звуком было журчание воды. Мраморная маска фавна, вделанная в стену, извергала изо рта тонкую струю, которая разбивалась о поверхность круглого бассейна, и капли летели на мозаичный пол, поблескивая на солнце.

Випсания сидела на плетеном стуле у фонтана. На ней была простая домашняя туника из неокрашенной шерсти, ни колец, ни браслетов, ни вышивки. Волосы убраны под легкий платок. В руках она держала веретено и прялку, пальцы ее двигались ритмично, привычно, вытягивая ровную, тонкую нить. Римская матрона в часы досуга или прядет, или ткет, это знак добродетели, верности старинным нравам. Ливия и Юлия, жена и дочь принцепса, сидели на публичных церемониях с веретенами в руках. Но Випсания пряла не для демонстрации, она пряла, потому что ей это нравилось. Было в этом монотонном, успокаивающем движении что-то от молитвы.

Маленький Друз ползал по мозаике. На нем болталась крошечная полотняная туника, на шее золотая булла, медальон-амулет, защищающий мальчиков от сглаза. Друз пытался поймать солнечного зайчика, которого отбрасывала струя фонтана. Зайчик прыгал по плитам, дробился в каплях, ускользал, а мальчик, пыхтя, ползал туда-сюда, шлепая ладошками по каменному полу.

Тиберий стоял в тени колоннады. Он был одет в свободную домашнюю тунику без пояса, на ногах мягкие кожаные сандалии, руки свободно опущены, лицо расслаблено. Глаза чуть прищурены от яркого света. Он смотрел на жену, на то, как ее пальцы вытягивают нить, мерно, ритмично, бесконечно, на то, как она чуть склоняет голову, следя за веретеном, а на губах ее играет легкая, рассеянная полуулыбка, на то, как солнечный свет золотит ее волосы. Он смотрел на сына, на то, как тот пыхтит, ползет, шлепает ладошками по мозаике, на то, как смеется, беззубо, радостно, заливисто, когда зайчик на мгновение замирает у него под рукой и тут же ускользает снова.

Тиберий смотрел и наслаждался тем странным, незнакомым чувством, которое он научился испытывать совсем недавно. Безмятежностью. Здесь, в этом доме, рядом с этой женщиной, с этим смеющимся мальчиком, он был безмятежен. Всю жизнь он оборонялся, страдал от несправедливости, неправильности, непонимания, теперь — нет, теперь все правильно. Жена сидит и прядет, сын ползает, фонтан журчит, шмели гудят, солнечные зайчики прыгают. И он, Тиберий Клавдий Нерон, консул и дукс, четвертый примерно человек в Риме по влиянию, стоял в тени колоннады, наслаждался безмятежностью и не мог заставить себя выйти на свет. Он боялся спугнуть этот миг, боялся, что, если он выйдет, все исчезнет, растворится, как мираж, как сон.

Друз его заметил. Мальчик поднял голову, увидел отца, издал радостный крик и пополз, быстро, неуклюже, перебирая руками и ногами, оставляя на мраморе мокрые следы ладошек. Он полз прямо к тени, где стоял отец.

Випсания остановила веретено, нить замерла. Подняла глаза, посмотрела на Тиберия и улыбнулась. Как она прекрасна! Куда делся тот нескладный поросеночек? Воистину, став матерью, женщина расцветает!

— Выйди на солнце, милый, — сказала она негромко. — А то твой сын забудет, как его отец выглядит без шлема.

Тиберий медлил еще мгновение, потом шагнул вперед. Солнце ударило в глаза, он зажмурился. Тепло легло на плечи, на лицо, на руки. Он опустился на одно колено прямо на мозаику, маленький Друз уткнулся лбом в его ногу, вцепился крошечными пальчиками в край туники. Тиберий подхватил его на руки и сел на каменную скамью рядом с Випсанией, обнял жену за плечи одной рукой. Закрыл глаза. Он не думал ни о военной реформе (армия чрезмерна для мирного времени, а массовую демобилизацию проводить нельзя, потому что получать землю в новых провинциях ветераны не хотят, а в Италии свободной земли больше нет), ни о недавно заложенном алтаре мира (Меценат обещал изобразить на фризе и их с Випсанией тоже), ни о проблемах в сенате (сенаторы прогуливают заседания, он ввел штрафы, сенаторы негодуют, Август смеется, говорит, так их, лентяев), ни о коррупции при раздаче хлеба народу, ни об учреждении пожарной службы, ни о чем. Он просто был здесь, с ней, с ним, в этом саду, в этом свете, в этом мгновении. Хорошо бы оно продлилось вечно.

Нет, не продлилось. В перистиль вошла Ливия, в простой столле из тонкой шерсти, без украшений, светлые волосы убраны в нодус, волосок к волоску. Никакой свиты, только одна рабыня-сирийка, застывшая у входа. Мать пришла навестить сына, а бабушка — внука.

Випсания, испуганно взглянув на мужа, поспешно поднялась, едва не выронив веретено.

— Приветствую тебя, мать, — ровно произнес Тиберий, он тоже встал и шагнул навстречу, получилось, что он заслоняет собой жену и сына от матери. — Твой визит — честь для нашего дома.

— Оставьте церемонии, дети, сидите, — ответила Ливия, мягко и ласково, она это умеет. — Я пришла взглянуть на внука и поговорить с консулом.

Опустилась на каменную скамью у фонтана, расправила складки столлы, взяла в руки прялку Випсании. Покрутила в пальцах, разглядывая нить.

— Хорошая шерсть, — заметила она. — Апулийская?

— Да, — кивнула Випсания.

— Я так и подумала.

Маленький Друз перестал ползать, замер и настороженно смотрел на бабушку. Он ее остерегался.

— Мальчик крупный, — сказала она. — Порода Клавдиев. Я слышала, ты подал прошение в сенат о пересмотре списков присяжных и проверке имущества старых семей. Это правда?

— Да.

— Зачем?

— Потому что половина нобилитета лжет цензорам. Они скрывают доходы в провинциях, занижают стоимость своих вилл в Кампании, чтобы не платить налог в военную казну, но при этом требуют себе первые места в театре и судейские кресла. Я предложил лишить их званий и вернуть скрытые средства государству.

— И сколько сенаторов тебя поддержало?

Тиберий помолчал.

— Пока немногие, — ответил он.

— А сколько выступило против?

— Большинство.

— Разумеется, — она подняла глаза. — Ты обвиняешь в подлоге Кальпурниев, Домициев и Фабиев, хочешь отнять у патрициев родовую неприкосновенность, а взамен предлагаешь справедливость. Знаешь, что сказал Август, когда узнал о твоем прошении?

Тиберий молчал.

— Он сказал: "Мальчик слишком честен для Рима".

Тиберий сжал челюсти. Мальчик. Ему двадцать восемь, он консул и дукс, он провел три победоносные войны. Но для них, для Августа и для матери, он остается мальчиком, который не понимает правил игры. Нет, он понимает правила игры и хочет их изменить.

— Ты хочешь править Римом, — продолжала Ливия, и ее голос стал еще мягче, — но ты не умеешь ни интриговать, ни договариваться, ни ждать. Ты видишь цель и идешь к ней напрямик, как бык. А так нельзя, так тебя съедят.

— Может быть, Римом будет править Друз, — сказал Тиберий. — У него лучше получается.

Ливия замерла. Потом продолжила.

— Твой брат — это твой брат, ты — это ты. Я хочу, чтобы будущее рода Клавдиев делали вы оба, не один только Друз. Ты умеешь рассуждать, строить сложные планы, принимать советы товарищей, это важные качества. Но ты не умеешь скрывать свои мысли, не умеешь улыбаться тем, кого презираешь, не умеешь льстить. И если ты не научишься, это тебя погубит.

— Я не хочу льстить. Мои трибуны и центурионы уважают меня за то, что я не лгу. За то, что моим словам можно доверять безоговорочно.

— Знаю, — она чуть склонила голову. — Но иногда лгать приходится. Ради будущего, ради рода.

Випсания, все это время стоявшая молча, вдруг заговорила:

— Может быть, иногда лучше просто жить, чем строить великое будущее?

Ливия перевела взгляд на невестку. В ее глазах было легкое, почти неуловимое удивление, как у взрослого, которому ребенок сказал глупость.

— Просто жить? — переспросила она. — Это роскошь, дитя мое. Мы, лучшие люди Рим, не можем себе ее позволить. Твой отец знал это, он не просто жил. Он начал жизнь скромным провинциальным всадником, и стал вторым человеком в Риме. Ты называешь это просто жил?

— Мой отец никогда не лгал и не льстил, — сказала Випсания. — Они были как три брата: Октавий, Меценат и Агриппа. Август возвысил моего отца не за лесть, а за заслуги, и Мецената тоже.

— Теме не менее, — сказала Ливия. — Личное счастье — ничто по сравнению с будущим рода. Тиберий, ты понимаешь это?

Он промолчал. Ливия подошла к нему, ее ладонь легла на его плечо, легкая, почти невесомая.

— Ты Клавдий, Тиберий, — сказала она тихо. — Не забывай об этом. Клавдии веками правили Римом, они не прятались в тени, не довольствовались малым. Они брали все или погибали, — она помолчала. — Я не хочу, чтобы ты погиб.

Он снова промолчал. Хотел было ответить: "Я не погибну", но такие слова недостойны полководца.

— Научись играть, — сказала его мать. — Научись ждать. Научись улыбаться, когда хочется ударить. Иначе проиграешь, а проигрыш Клавдия — это конец рода. Пойми, я люблю тебя, сын. Именно поэтому я говорю тебе все это.