1920/1921: Жестокие Годы

— Да. Но...

Я решительно потянул на себя дверь, а затем шагнул вперед. Михаил невольно отступил. Его лицо приняло кислое выражение, словно он был готов заплакать. При этом воровато оглянулся назад, за спину. Там был кто-то чужой? Сменим пластинку.

— Спасибо, товарищ, — сказал я громко. — Я принес книги, как заказывали.

Пока Михаил с недоумением смотрел на связку книг в моей руке, я нащупал щеколду на двери и задвинул ее.

— Я могу поговорить с твоим отцом?

— Он плохо себя чувствует. Лучше в другой раз приходите, — быстро, скороговоркой, выдал мне ответ студент.

В темноте коридора послышались шаркающие шаги и раздался встревоженный голос: — Миша, кто там? Сразу скажи, что у нас бумага от Ревкома.

Из темноты выплыла фигура профессора Медникова. Под пятьдесят, среднего роста, волосы темные, слегка тронутые сединой на висках. Пенсне и породистое лицо дворянина выдавали в нем интеллектуала, что нельзя было сказать о его взгляде: усталый и тревожный. Он был одет в пальто, шею закрывал шарф. На ногах были обрезанные валенки.

— Добрый вечер, Константин Дмитриевич, — поздоровался я с ним. — Не имел чести быть с вами знакомым. Разрешите представиться: Владимир Карлович Кригер.

— М-м-м... Да, я слышал о вас. И что вас привело к нам, позвольте спросить?

— Я слышал от Михаила, что вы хотели уехать в Одессу. У вас остались такие намерения?

— Намерения остались, — профессор криво улыбнулся. — А вот возможностей нет. Как-то так. Нет-с!

— Мне тоже нужно уехать из Крыма. Мы может поговорить об этом не в прихожей?

— Поговорить можем и даже свободно, пока нет наших соседей — пролетарских комиссаров. Ускакали усмирять крестьян, — это было сказано с издевкой, при этом он выразительно покосился на меня. Дескать какая реакция последует на его слова.

— Бог с ними с крестьянами и комиссарами, — отреагировал я нейтрально на его слова. — Там мы можем поговорить?

— Проходите, только обувь снимите, — на мой вопросительный взгляд отреагировал правильно. — Не волнуйтесь, к вони портянок меня уже приучили наши соседи.

Мы сели за стол в темной и холодной комнате, освещенный одной свечой.

— Вот так мы и живем. Света нет, еды приличной нет. Мой академический паек в прежние времена даже собака есть не стала. Дожили до того, что я даже чаем вас не могу угостить. Правда, есть кипяток. Будете?

Я достал из глубокого кармана своего пальто завернутый в бумагу чай, затем достал другой пакетик побольше. Сахар.

— Сделай, пожалуйста, чай, Миша, — обратился я к студенту.

— А гость у нас сегодня богатый, — профессору явно было неудобно, поэтому он скоморошничал, издевался над самим собой.

Какое-то время мы сидели молча. Отец и сын вдыхали аромат настоящего чая, прихлебывали и счастливо жмурились от его сладости. Я сидел, смотрел на них и думал, как иной раз человеку для счастья мало надо.

— Мне тоже надо уехать, и как можно скорее, — я старался подтолкнуть их к серьезному разговору. — Поэтому хочу спросить: есть ли у вас связи, чтобы помочь с отъездом. Думаю, я найду возможность оплатить наш проезд. Возможно, при крайней необходимости, смогу помочь с продуктами.

Я уже посчитал, что через день должны были приехать на рынок Ефим с Тарасом, если к ним не заглянул за это время какой-нибудь продотряд. Они тогда, в открытую, интересовались оружием, а значит, продуктами не обидят.

— Даже не знаю, что вам сказать, молодой человек. Я вас не знаю, а довериться в такое тяжелое время я могу только очень близкому человеку. Думаю, вы понимаете меня.

"Он правильно мыслит. Есть шанс, что я провокатор от ЧК. Вот только времени у нас нет для пустых разговоров".

— Все понимаю, уважаемый Константин Дмитриевич, поэтому сделаем так. Послезавтра, если вам будет что сказать, мы встретимся на рынке за городом. Возле телеги Ефима. Миша его знает. Если крестьянина не будет, все равно там же, возле крестьянских телег. Время — десять утра. Сейчас мне надо идти. Извините, дела.

Возвращаясь, я анализировал наш короткий разговор. Судя по всему, профессор застрял в Симферополе за-за оплаты за проезд. На его лице появился явный интерес, стоило мне сказать, что есть возможность оплатить их дорогу.

"Если выбора у него нет, придет. А не придет, буду работать с плотником".

Я шел, вслушиваясь в тишину. Вокруг меня лежал темный город, где люди сидели впотьмах, замерзая в своих квартирах, и только холодный, сырой ветер гнал обрывки бумаг по грязной мостовой. Двигался осторожно, старательно обходя центр города с патрулями, как вдруг до меня донеслись невнятные, на грани слуха, звуки. Остановился. В центре города мне быть не довелось, но догадаться было несложно, что именно там, в противовес этой темноте, вызывающе светились окна больших гостиниц — "Европейской" и "Астории". Именно там, где разместились штабы Особых отделов, ЧК и Крымревком, кипела жизнь — оттуда доносился гул голосов, стук печатных машинок и хлопанье дверей. Там пили сладкий чай и решали, кому жить, а кому умереть.