— В такой галактике процессы — культурные контакты, конфликты — будут разворачиваться как минимум десятилетиями, — ответила Немото. — Если Мейленфант направляется к какой-то звезде, его сигналу потребуются годы, чтобы добраться туда, и еще больше времени пройдет, прежде чем мы узнаем, что с ним случилось.
— И что же нам делать все это время? — сухо спросила Маура.
Немото улыбнулась, резко очертив скулы. — Да ничего. Просто ждать. И постараться не умереть.
В последующие годы, проведенные в тишине, Маура Делла часто думала о Мейленфанте.
Где же он?
Даже если Немото была права и его тело уничтожено — ведь подробная информация о содержимом и процессах, происходящих в его теле и мозге, устремилась к звездам, — где же его душа? Последовала ли она за предполагаемым лазерным лучом гайджинов вместе с ним? Или она уже рассеялась?
И будет ли то, что воссоздадут по этому сигналу, на самом деле Мейленфантом или просто его искусной копией?
И все же во всей этой запутанной физике было что-то, что свидетельствовало о триумфе человека. Мейленфант нашел эти таинственные врата. И прошел через них. Она вспомнила, с какой неприязнью наблюдала за тем, как гайджины спокойно присваивают ресурсы Солнечной системы в поясе астероидов и с легкостью захватывают "Бруно". Теперь Мейленфант вернулся обратно через транспортную систему, которой пользовались сами гайджины, обратно в гнездо гайджинов, и Маура почувствовала приступ дикого удовлетворения.
Привет, гайджины. Вам пришло письмо...
Но эти проблемы были не для Мауры.
Она приложила все усилия, чтобы использовать идеи Немото и другие материалы, чтобы пробудить умы и сформировать политику. Но ей пришло время уйти в отставку, наконец-то съехать с этого беличьего колеса. Она вернулась домой, в маленький городок под названием Блю-Лейк, на севере Айовы, в своем родном штате, в сердце Среднего Запада.
Ее влиянию пришел конец. Она была чертовски стара.
У меня не осталось десятилетий; нет сил оставаться в живых, ожидая, как Немото, пока вселенная будет разворачиваться перед нами; для меня история заканчивается на этом. Мейленфант, тебе просто придется жить одному.
Счастливого пути, счастливого пути.
Глава 7
Прием
Синий свет померк.
Он понял, что все это время задерживал дыхание. С шумом выдохнул; в груди саднило. Судорожно сжимал в руках манипуляторы ПМУ. Разжал пальцы; перчатки казались жесткими.
Синий артефакт опять окружал его, но был инертным. Он не заметил никакой разницы; солнечный свет отражался от его полированной поверхности, отбрасывая двойные тени.
Двойные?
Он поднял голову и посмотрел на солнце, откинув золотистый визор.
Солнце казалось чуть ярче, его свет был насыщенно-желтовато-белым. Теперь оно напоминало две булавочные головки, два драгоценных камня на бархатной оправе. Свет был таким ярким, что резал глаза, и когда он отвел взгляд, на сетчатке остались крошечные двойные пятна, ярко-желтые на фоне красного тумана.
Конечно, это было не Солнце. Это была двойная звездная система. Вокруг двух звезд виднелся туманный диск в форме линзы: облако из планетного вещества, астероидов, комет — сложная внутренняя система, освещенная светом двух звезд. Даже отсюда, по этому пятну рассеянного света, было видно, что это оживленное, многолюдное место.
Он поработал над управлением и развернулся. "Перри" за вратами уже не было. Нет, он не исчез. Просто остался припаркованным в нескольких световых годах отсюда, вот и все.
Он понятия не имел, как этот артефакт сотворил свое маленькое чудо. Да и, честно говоря, ему было все равно. Это были врата, и они сработали, перенеся его к звездам.
Да, но куда, черт возьми, ты попал, Мейленфант?
Он оглядел небо. Звезды устилали его, словно роскошный ковер, заслоняя собой знакомые созвездия.
После недолгих поисков он нашел пояс Ориона и остальную часть этого великого созвездия. Великий Охотник, насколько он мог судить, выглядел так же, как и раньше. Звезды Ориона разбросаны в пространстве глубиной в тысячу световых лет, и ближайшая из них — Бетельгейзе или, может быть, Беллатрикс, он не помнил точно, — находится не ближе чем в пятистах световых годах от Солнца.
Это кое о чем ему говорило. Если перемещаться на межзвездные расстояния, точка обзора будет смещаться так сильно, что очертания созвездий исказятся, а звезды, разбросанные по небу, будут проплывать мимо друг друга, как огни приближающейся гавани. Значит, он не мог улететь далеко — по крайней мере, по сравнению с расстояниями до гигантских солнц в созвездии Ориона. Всего несколько световых лет, не больше.
И, учитывая это, он знал, где находится. В непосредственной близости от Солнца была только одна подобная система — две звезды, похожие на Солнце, расположенные близко друг к другу. Это действительно была Альфа Центавра, удаленная от Солнца всего на четыре световых года с небольшим. Как он и предполагал.
Альфа Центавра — мечта многих поколений, первая остановка за пределами орбиты Плутона. Это название звучало в сотнях исследований о космических кораблях, в тысячах мечтаний. И вот он здесь, ей-богу. Он почувствовал, как его губы растягиваются в торжествующей улыбке.
Коротким толчком маневровых двигателей он развернулся, оглядывая небо, пока не нашел другое созвездие: аккуратную, безошибочно узнаваемую букву W, образованную пятью яркими звездами. Это была Кассиопея, знакомая ему с тех времен, когда он увлекался астрономией. Но теперь слева от нее появилась еще одна звезда, превратившая созвездие в грубый зигзаг. Он знал, что это за звезда.
Зависший в необъятном пространстве, здесь, на окраине системы Альфа Центавра, Мейленфант поднял визор и посмотрел на Солнце.
Солнце — это звезда, всего лишь звезда. Джордано Бруно, в конце концов, был прав, — подумал он.
Но если свету потребовалось четыре года, чтобы добраться сюда, то и ему, несомненно, потребовалось не меньше времени, как бы ни работал портал. Внезапно я оказался на четыре года в будущем. И даже если я сейчас вернусь домой — если предположить, что это возможно, — пройдет еще четыре года, прежде чем можно будет снова почувствовать тепло Солнца.
Как странно, — подумал он и почувствовал легкий холодок.
Движение прямо перед ним. Он снова повернулся.
Это был робот-паук, похожий на того, которого он видел по ту сторону портала. Из чего-то, напоминающего реактивные двигатели для управления, появилось облачко небольших струек кристаллов, которые блестели в свете двойной звезды. Грубая технология, — подумал он, автоматически оценивая ситуацию. Оно направлялось к вратам, его конечности были напряжены.
Казалось, оно заметило его.
Оно остановилось как вкопанное, испустив другой вихрь кристаллов, на приличном расстоянии, возможно, в километре. Но расстояния в космосе, как известно, сложно оценить, и он не имел ни малейшего представления о размерах робота.
Его сочлененные конечности все еще двигались. Форма робота была сложной, изменчивой — очевидно, функциональной, приспособленной для выполнения различных задач в условиях невесомости. Но в целом он видел, что конечности образуют нечто вроде буквы W, как созвездие Кассиопея, вокруг двенадцатигранного центрального ядра. Он понятия не имел, что делает этот робот. Возможно, тот изучал его. На самом деле Мейленфант едва мог его разглядеть: устройство было едва различимо в свете Альфы Центавра.
Мейленфант стал прикидывать.
Он не ожидал, что его встретят с почестями. Это был обычный шлюз, портал для беспилотных роботов-дронов. Возможно, сами гайджины сейчас грелись в тепле в той сложной, перенаселенной внутренней системе.
По его расчетам, система жизнеобеспечения должна была проработать еще около пяти часов. Если он вернется — при условии, что портал работает в обе стороны, — то, возможно, даже успеет добраться до "Перри".
Или он мог остаться здесь.
Однако это будет чертовски эффектное послание при первом контакте, когда обитатели системы Центавра выйдут посмотреть, что происходит, и не найдут ничего, кроме его иссохшего трупа.
Но ты проделал долгий путь ради этого, Мейленфант. И если останешься тут, живой или мертвый, они точно узнают, что мы здесь.
Он ухмыльнулся. Как бы то ни было, он добился своего. Неплохо для старого ублюдка.
Он нажал на кнопку управления левой рукой, и ПМУ мягко толкнул его вперед, к дрону.
Он не торопился. У него было пять часов, чтобы добраться до дрона. И ему нужно было оставить немного топлива для маневра на подлете, если он еще будет в состоянии это сделать.
Но дрон продолжал шевелить своими сложными конечностями, выполняя непонятные задачи. Он даже не пытался выйти ему навстречу.
И, как оказалось, его расходные материалы закончились гораздо быстрее, чем он ожидал.
К тому времени, когда он добрался до беспилотника, в его шлеме тихо и непрерывно звучал сигнал нехватки кислорода. Он оставался в сознании достаточно долго, чтобы протянуть руку в перчатке и погладить металлическую оболочку дрона.
Когда он очнулся снова, это было похоже на глубокий сон без сновидений.
Первое, что он осознал, — это то, что на его лицо легла рука. Конечно, это была его собственная рука. Она, должно быть, выскользнула из креплений на его спальном мешке.
Вот только на его руке была тяжелая перчатка космического скафандра — совсем не так, как он привык спать.
А его спальный мешок находился за много световых лет отсюда.
Тут он проснулся полностью. Он парил в золотистом свете. И медленно вращался.
Все еще был в своем автономном скафандре, но, Боже, его шлем был снят, скафандр поврежден. Пару секунд он возился, размахивая руками, и его сердце бешено колотилось.
Заставил себя расслабиться. Ты все еще дышишь, Мейленфант. Где бы ты ни был, здесь есть воздух. Если бы тебя хотели отравить, то уже сделали бы это.
Он выдохнул, а затем сделал глубокий вдох, втягивая воздух через нос и плотно сжав губы. Воздух был нейтральной температуры и прозрачный. Он не чувствовал никаких запахов, кроме едва уловимой кислинки, которая, вероятно, исходила от него самого в тесном скафандре, который носился слишком долго.
Он дрейфовал в золотистом свете, за которым виднелись звезды, слегка приглушенные, словно задымленные. Среди них выделялась ослепительно яркая двойная звезда Альфа Центавра. Значит, он забрался не так уж далеко.
Были ли вокруг него стены? Он не видел ни краев, ни швов, ни углов. Вытянул ноги и растопырил пальцы в перчатках. Пальцы уперлись в мягкую мембрану. Внезапно он отчетливо увидел стену всего в нескольких сантиметрах от своего лица: гладкую поверхность, покрытую чем-то вроде кабелей толщиной с его большой палец, но каким-то образом приваренных к стене. За кабели было не очень удобно держаться, но он все же обхватил их пальцами.
Так он почувствовал себя гораздо увереннее.
Сама стена была мягкой, ни теплой, ни холодной, и гладкой настолько, что неровности не ощущались. Она круто изгибалась вокруг него. Возможно, он находился в каком-то надутом пузыре; его диаметр не превышал нескольких метров. И пузырь не был надут до максимального напряжения. Когда Мейленфант надавил на стену, по ней пошли большие волны золотистого света, которые на мгновение закрыли звезды.
Он подцепил мембрану пальцем. На ощупь она была похожа на какой-то пластик. У него не было причин полагать, что это было что-то более совершенное; гайджины не проявили себя как технологические суперсущества. Он мог бы легко взять образец этого материала и проанализировать его с помощью небольшой портативной лаборатории. Вот только у него не было портативной лаборатории.
Что-то ударило его по ноге. — Черт, — выругался он и развернулся, цепляясь за кабели, пока не уперся спиной в стену.
Это был шлем от его автономного скафандра.
Он поднял его и повертел в руках в перчатках. У шлема было защелкивающееся металлическое кольцо для крепления к остальной части скафандра — вернее, было раньше. Крепление было разрезано, словно лазером.
Гайджины — или их дроны-роботы, оказавшиеся здесь, на краю системы Альфа, — нашли его внутри газовой оболочки: воздух по составу примерно соответствовал тому, что они, должно быть, знали о составе земной атмосферы из своего подобия спектрографических исследований. Поэтому его поместили в контейнер с таким же составом и вскрыли скафандр, а затем, вероятно, понадеялись на лучшее.
Он снял перчатки. И обнаружил, что на нем все еще надет легкий подшлемник с гарнитурой для связи. Стянул его и сунул в шлем. От его маневрового устройства не осталось и следа.
...И тут его словно ударило повторным толчком. Он прислонился к медленно колышущейся стене, освещенной золотистым светом Альфы Центавра, в четырех световых годах от дома. Он с содроганием понял, что роботы поступили умно. В конце концов, у них, в отличие от самих гайджинов, не было ничего общего с человеческой анатомией. Что, если бы они решили проверить, можно ли отсоединить его голову целиком? Он чувствовал себя очень старым, хрупким и неожиданно одиноким — чего не было за долгие месяцы полета на "Перри" к седловой точке.
Что теперь?
Сначала самое важное. Нужно справить нужду, Мейленфант.
Он заставил себя помочиться в презерватив, который все еще был на нем. Почувствовал, как теплая моча скапливается в мешочке внутри скафандра. Моча, которая каким-то волшебным образом преодолела расстояние в четыре световых года. Наверное, ему стоило разлить ее по бутылкам; если он когда-нибудь вернется домой, то, возможно, сможет ее продать — как память о первом в истории путешествии человека к звездам.
За стенкой пузыря что-то двигалось, мелькал свет. Что-то огромное, яркое, бесшумно проплывающее мимо.
Он развернулся, все еще держась за встроенные кабели, и оказался лицом к стене. Прижался лицом к стенке пузыря, как в детстве, когда смотрел в окно своей спальни в надежде увидеть снег.
Движущийся свет исходил от корабля-цветка.
Корабль гайджинов плыл в темноте, направляясь к теплому сиянию в центре системы Альфа Центавра. Тросы и нити, образующие пасть электромагнитных черпаков, были наполовину свернуты и медленно и грациозно покачивались, пока корабль медленно поворачивался вокруг своей длинной оси, возможно, совершая сложную коррекцию курса. На его склонах роились додекаэдрические фигуры, уменьшавшиеся с расстоянием до игрушечных пятнышек, быстро движущихся, сосредоточенных, целеустремленных. Они выглядели так, словно перестраивали корабль по ходу его движения — возможно, так оно и было; Мейленфант представил себе гибкую геометрию, корабль, который мог бы приспосабливать свою форму к конкурирующим потребностям: холодной неподвижности здесь, на краю этой двойной системы, и теплу в переполненном центре.
Но все же, несмотря на всю странность происходящего, он почувствовал, как сжалось его сердце, когда корабль-цветок удалился. Не оставляй меня здесь дрейфовать в космосе....
Но теперь он понял, что не был брошен на произвол судьбы. Во внешнюю поверхность его пузыря были вделаны тросы, которые собирались в неплотно сплетенный жгут, как будто этот пузырь воздуха был пойман в ловушку паутиной. Свободно намотанный трос вел через пространство — не к кораблю-цветку, а к чему-то, что было скрыто за изгибом пузыря.
