"Многообразие: космос" (Многообразие 2)

Стивен БАКСТЕР

МНОГООБРАЗИЕ: КОСМОС

Перевод: Н.П. Фурзиков

Жизнь зарождается повсеместно и не обязательно имеет углеродно-водную основу; ее развитые виды выходят в космос и сталкиваются с жесткой конкуренцией за ресурсы, вплоть до военных действий. Противоречие с видимым отсутствием признаков таких цивилизаций объясняется случающейся время от времени стерилизацией при мощнейших взрывах, вызванных столкновениями двойных, тройных и более кратных нейтронных звезд. Солнечная система оказывается на пути нашествия звездоломов, превращающих звезды в новые ради своих путешествий на межзвездных парусниках. Остаткам человечества удается справиться с захватчиками на последнем рубеже планеты Меркурий, а преобразованный представитель людей становится важным элементом сообщества космических рас, надолго отодвигающих очередную стерилизацию торможением сближающейся пары нейтронных звезд.

Моему племяннику Томасу Бакстеру.

Саймону Брэдшоу и Эрику Брауну.

Существуют бесчисленные солнца; бесчисленные земли вращаются вокруг этих солнц подобно тому, как семь планет вращаются вокруг нашего Солнца. Эти миры населены живыми существами...

— Джордано Бруно (1548-1600)

Если бы они существовали, то были бы здесь.

— Энрико Ферми (1901-1954)

Благодарности

Отдельные фрагменты этого романа в существенно отличающихся версиях публиковались в журнале Science Fiction Age и в антологии Moonshots под редакцией Питера Кроутера.

Пролог

Меня зовут Рейд Мейленфант.

Вы меня знаете. И знаете, что я неисправимый фанат космоса.

Что я, среди прочего, выступал за частные экспедиции по добыче полезных ископаемых на астероидах. Более того, когда-то я пытался убедить вас профинансировать такие начинания. Я ведь уже достаточно часто докучал вам этими разговорами, верно?

Но сегодня вечером хочу поговорить о более личном. О том, почему я посвятил свою жизнь одному-единственному всепоглощающему проекту.

Все началось с простого вопроса:

Где же все?

Ребенком я часто лежал по ночам на лужайке, впитывая влагу росы и глядя на звезды, пытаясь почувствовать, как Земля вращается подо мной. Было чудесно жить, черт возьми, во всяком случае, в десять лет.

Но я знал, что Земля — это всего лишь каменный шар на окраине ничем непримечательной галактики.

Я лежал и смотрел на звезды — на тысячи, которые мог разглядеть невооруженным глазом, на миллиарды, образующие огромное скопление нашей Галактики, на бесчисленные триллионы звезд в других галактиках, — и даже тогда не мог поверить, что там, наверху, нет никого, кто смотрел бы на меня. Неужели это единственное место, где зародилась жизнь, — единственное место, где есть разум и глаза, способные смотреть в космос и задаваться вопросами?

Но если это не так, то где же они? Почему на не окружают свидетельства существования внеземных цивилизаций?

Подумайте вот о чем. Жизнь на Земле зародилась практически сразу, как только это стало возможным, — как только остыли горные породы и образовались океаны. Конечно, на то, чтобы появились мы, ушло немало времени. И все же приходится признать: то, что справедливо для Земли, справедливо для всех других миров, похожих и непохожих на Землю; жизнь должна возникать повсюду. А поскольку в Галактике сотни миллиардов звезд, то, вероятно, существуют сотни миллиардов возможностей для того, чтобы жизнь выбралась из водоемов и начала свое распространение — и еще больше таких возможностей в других галактиках, которыми изобилует наша Вселенная.

Более того, жизнь распространилась по Земле так быстро и широко, как только могла. И мы уже сами начинаем распространяться по другим мирам. Опять же, это не может быть уникальной особенностью земной жизни.

Итак, если жизнь зарождается повсюду и распространяется так быстро и далеко, как только может, то почему же она не заполонила все наши территории?

Вселенная огромна — между звездами лежат колоссальные пространства. Но они не настолько велики. Даже если передвигаться на скромных кораблях, способных развивать лишь малую долю скорости света, — а начать строительство таких кораблей нам можно было бы уже сейчас, — то можно было бы колонизировать Галактику за несколько десятков миллионов лет. Максимум за сто миллионов.

Сто миллионов лет. Кажется, что это очень много — в конце концов, сто миллионов лет назад на Земле правили динозавры. Но Галактика в сто раз старше. С момента зарождения звезд прошло достаточно времени, чтобы колонизировать Галактику множество раз.

Помните: достаточно лишь одной цивилизации обрести волю и средства для колонизации, и, как только этот процесс начнется, трудно представить, что могло бы его остановить.

Но в детстве, сидя на той лужайке, я их не видел. Казалось, меня окружали пустота и тишина.

Даже мы громко заявляем о себе на радиочастотах. Да ведь с помощью наших гигантских радиотелескопов мы могли бы обнаружить цивилизацию, не более развитую, чем наша, где угодно в Галактике. Но мы этого не наблюдаем.

Более развитые цивилизации должны быть гораздо заметнее. Мы могли бы заметить, как кто-то строит оболочку вокруг своей звезды или сбрасывает в нее ядерные отходы. Вероятно, мы могли бы увидеть свидетельства подобных явлений даже в других галактиках. Но мы этого не видим. Другие галактики, другие звездные острова, кажутся такими же пустынными, как и эта.

Может быть, нам просто не везет. Возможно, мы живем не в то время. Галактика — древнее место; может быть, другие были, процветали и уже исчезли. Но подумайте вот о чем: даже если их давно нет в живых, мы, несомненно, должны увидеть их величественные руины повсюду вокруг нас. Но мы не видим даже это. Звезды не показывают никаких признаков инженерной деятельности. Солнечная система кажется первозданной: в ней нет признаков масштабных проектов, которые мы уже можем себе представить, например, терраформирования планет или вмешательства в процессы, происходящие на Солнце, и так далее.

Мы можем придумать множество объяснений этому отсутствию.

Может быть, есть что-то, что уничтожает все цивилизации, подобные нашей, прежде чем они успевают далеко продвинуться, — скажем, мы все губим себя в ядерных войнах или в результате экологической катастрофы. Или же причина кроется в чем-то более зловещем: скажем, в полчищах роботов-убийц, бесшумно скользящих среди звезд и истребляющих юные цивилизации ради своих архаичных целей.

А может быть, ответ более безобиден. Возможно, мы находимся в своего рода карантине или в зоопарке.

Но ни один из этих механизмов фильтрации меня не убеждает. Посудите сами, нужно верить, что этот волшебный механизм подавления, каким бы он ни был, действует безотказно в отношении всех рас в нашей огромной Галактике. Достаточно, чтобы какая-то одна раса пережила войны, или избежала встречи с роботами-охотниками, или просочилась через карантин, чтобы продавать безделушки аборигенам, или даже просто начала транслировать какую-нибудь инопланетную версию "Симпсонов" по всей Галактике, — и мы бы обязательно их увидели или услышали.

Но мы их не видим.

Этот парадокс впервые четко сформулировал физик XX века Энрико Ферми. Для меня это настоящая загадка. Противоречия фундаментальны: кажется, что жизнь может возникнуть повсюду; к настоящему времени всего одна звездная раса могла бы легко распространиться по всей Галактике; все это кажется неизбежным, но этого не произошло.

Размышления о парадоксах — это путь, по которому продвигается человеческое понимание. Мне кажется, что парадокс Ферми говорит нам нечто очень важное о Вселенной и нашем месте в ней. Или говорил.

Конечно, сейчас все по-другому.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧУЖИЕ

2020-2042 гг. н.э.

...И ему показалось, что он тонет, выплывая из какой-то густой, вязкой жидкости навстречу свету. Он хотел открыть рот, закричать — но у него не было ни рта, ни слов. Что бы он закричал?

Я.

Я есть.

Я Рейд Мейленфант.

Он мог видеть парус.

Это была полупрозрачная пелена, накинутая на скопление звезд в этом месте.

Где, Мейленфант? В ядре Галактики, — подумал он, и удивление прорвалось сквозь его боль.

Внутри паруса он увидел нейтронную звезду — раскаленный докрасна шар с жуткими синими прожилками синхротронного излучения, похожий на огромную игрушку.

Звезда с прикрепленным к ней парусом. Красиво. И жутко.

Его захлестнуло торжество. Я победил, — подумал он. — Я разгадал коан, великую загадку космоса; Немото была бы довольна. И теперь, вместе, мы исправляем несовершенную вселенную. Вот это да!

Но если ты видишь все это, Мейленфант, то кто же ты тогда?

Он посмотрел на себя вниз.

Попытался.

На мгновение ощутил свое тело. Распластавшееся на тонкой сетке паруса. Цепляющееся за него пальцами рук и ног, обезьяньими лапками, здесь, в центре Галактики. Конечно, метафора, иллюзия, призванная успокоить его бедный человеческий разум.

Добро пожаловать в реальность.

Боль! О, Боже, боль.

Ужас охватил его. И гнев.

И, благодаря им, он вспомнил Луну, где все началось...

Глава 1

Гайджины

Рейд Мейленфант, пассажир буксира "Надежда-3", спустился на Луну.

База на обратной стороне спутника, называемая Эдо, представляла собой скопление бетонных сооружений — жилых модулей, электростанций, складов, производственных помещений — наполовину погруженных в изрытую кратерами равнину. Антенные мачты торчали вверх, как угловатые цветы. Площадка для буксиров — просто пятнышко опаленного лунной пылью бетона в паре километров от базы. Вокруг самой базы реголит был изборожден следами тяжелой техники.

Повсюду сновали роботы, они катились, копали, поднимали грузы; Эдо разрастался, как колония бацилл на питательных веществах.

В центре Эдо на флагштоке был прикреплен хи-но-мару, японский флаг с изображением Солнца.

— Добро пожаловать в мой дом, — сказала Немото.

Она встретила его в воздушном шлюзе посадочной площадки — большой, просторной камере, выдолбленной в реголите. У нее было широкое, бледное лицо, черные глаза; голова была тщательно обрита, подчеркивая форму черепа. Она улыбалась, судя по всему, по привычке. На вид ей могло быть не больше тридцати лет, вдвое меньше, чем Мейленфанту.

Немото помогла ему надеть скафандр, который ему подобрали во время полета с Земли. Он был ярко-оранжевого цвета. Скафандр удобно облегал его, не сковывая движения в суставах, хотя вшитые пластины вольфрамовой брони были тяжелыми.

— Это огромный шаг вперед во сравнению со старыми скафандрами, в которых я летал на шаттле, — сказал он, пытаясь завязать разговор.

Немото вежливо, как и подобает молодежи, выслушала его обрывочные воспоминания об ушедшей эпохе. Она рассказала, что скафандр был изготовлен на Луне и сделан в основном из паучьего шелка. — Я отведу вас на фабрику. Помещение в лунной породе, полное огромных паутинных бородавок. Кошмарное зрелище!..

Мейленфант ощущал растерянность и беспокойство.

Он прилетел сюда, чтобы прочитать лекцию о колонизации Галактики для топ-менеджеров "Нишизаки хэви индастриз". Но вместо этого на выходе с буксира его встретила Немото, младшая научная сотрудница, которая пригласила его на Луну, совсем еще молодая женщина. Он надеялся, что не выставит себя дураком.

Рейд Мейленфант когда-то был астронавтом. Он участвовал в последнем полете шаттла — STS-194 на борту "Дискавери", — когда десять лет назад эта транспортная система исчерпала свой ресурс и Международная космическая станция была окончательно заброшена в незавершенном виде. С тех пор ни один американец не летал в космос — разве что в качестве гостя японцев, европейцев или китайцев.

В 2020 году Мейленфанту было шестьдесят лет, но чувствовал он себя гораздо старше. Он все больше ощущал себя беженцем в этом странном новом веке, а его достоинство было уязвлено.

Что ж, — думал он, — какой бы сомнительной ни была политика, какой бы угрозе ни подвергалось его достоинство, он все же здесь. Всю свою долгую жизнь он мечтал ступить на другую планету. Пусть даже в качестве гостя японцев.

И пусть даже он слишком стар, чтобы получать от этого удовольствие.

Они прошли через переходной туннель и сели в небольшой трактор — колесную капсулу из тонированного стекла. Трактор отъехал от стартовой площадки. Колеса были большими и открытыми, они сглаживали тряску на неровностях лунной поверхности. Мейленфанту казалось, что он едет по Луне в мыльном пузыре.

Все поверхности в кабине были покрыты тонким слоем серой лунной пыли. Он чувствовал ее запах, который, как и предполагалось, напоминал запах древесной золы или пороха.

За окном до самого изогнутого горизонта простиралось Море Мечты, усыпанное галькой. Был поздний лунный вечер, солнечный свет был тусклым и ровным, а тени от камней на поверхности — длинными и четкими. Когда он отворачивался от Солнца, освещение становилось темно-коричневым, а в других местах — более серым. Земля, конечно, была скрыта за горизонтом, но Мейленфант мог видеть, как по черному небу ползет спутник связи.

Ему хотелось пройти сквозь стекло, прикоснуться к этому древнему грунту.

Немото включила автопилот и отправилась на маленькую кухню. Она принесла зеленый чай, рисовые крекеры и сушеную каракатицу ика. Мейленфант не был голоден, но принял угощение. Он знал, что морепродукты были здесь настоящей роскошью; Немото пыталась оказать ему честь.

Движение чая, когда она разливала его при силе тяжести в одну шестую g, было сложным и интересным.

— Для меня большая честь, что вы приняли мое приглашение приехать сюда, в Эдо, — сказала Немото. — Вы, конечно, совершите экскурсию по городу, если пожелаете. Здесь есть даже Макудонарудо: McDonald's. Возможно, вам понравится наш бифбургер! Конечно, из сои.

Он отставил тарелку и попытался встретиться с ней взглядом. — Скажите, зачем меня сюда привезли? Я не понимаю, чем моя работа по долгосрочному использованию космического пространства может быть интересна вашим работодателям.

Она пристально посмотрела на него. — Боюсь, вам действительно придется прочитать лекцию. Но... да, ваша работа не является приоритетной для "Нишизаки".

— Тогда я совсем не понимаю.

— Это я вас пригласила и организовала финансирование. Вы спрашиваете, зачем. Я хотела с вами познакомиться. Я исследователь, как и вы.

— Ну, не совсем исследователь, — сказал он. — Сейчас я называю себя консультантом. Я не связан с университетами.

— Как и я. "Нишизаки хэви индастриз" платит мне зарплату, и мои исследования должны быть направлены на достижение корпоративных целей. — Она пристально посмотрела на него и взяла еще немного каракатицы. — Я наемный работник. Добросовестный сотрудник компании, да? Но в душе я ученый. И сделала несколько наблюдений, которые не укладываются в общепринятую парадигму. Я просмотрела последние научные публикации по теме моей... гипотезы. И нашла только вашу.

Моя специализация — инфракрасная астрономия. На нашей исследовательской станции, вдали от Эдо, компания использует радиометры, фотометры, фотополяриметры и камеры. Я работаю в диапазоне длин волн от 20 до 100 микрон. Конечно, предпочтительнее было бы использовать космическую платформу: деятельность человечества с каждым днем все сильнее насыщает атмосферу Луны, перекрывая тот невидимый свет, который я улавливаю. Но лунная станция обходится недорого и вполне подходит для целей компании. Видите ли, мы рассматриваем возможность освоения астероидов в будущем. Инфракрасная астрономия — мощный инструмент для изучения этих далеких небесных тел. С ее помощью мы можем многое узнать о текстуре поверхности, составе, внутреннем тепле, характеристиках вращения...

— Расскажите мне о своей гипотезе, которая переворачивает все с ног на голову.

— Да. — Она отхлебнула зеленого чая. — Полагаю, у меня есть эмпирические доказательства активности внеземного разума в Солнечной системе, — спокойно сказала она.

Между ними повисло напряженное молчание. Ее слова потрясли его, они были совершенно неожиданными.

Но теперь он понял, зачем она позвала его сюда.

После ухода из НАСА Мейленфант не последовал за своими коллегами в привычную для бывших астронавтов нишу: на высокооплачиваемые руководящие должности в аэрокосмической отрасли или на младшие политические посты. Вместо этого он сосредоточился на исследованиях в области того, что считал перспективными направлениями: поиск внеземного разума с помощью гравитационного линзирования для обнаружения планет и внеземных сигналов, разработка перспективных двигательных систем, планы по колонизации планет, терраформированию, межзвездным путешествиям, изучение знаменитого парадокса Ферми.

Все то, что так не нравилось Эмме. Ты зря тратишь время, Мейленфант. Где тут можно заработать на гравитационном линзировании?

Но его жены, конечно, уже давно не было в живых: она умерла от рака, вызванного случайной космической аномалией — тяжелой частицей, которая вылетела из древней сверхновой и пронеслась через всю Вселенную, чтобы поразить ее... На ее месте мог быть он; или никто из них; это могло случиться несколькими годами позже, когда рак превратился в излечимую болезнь. Но все сложилось не так, и Мейленфант остался один, перегоревший, уже поверженный.

Поэтому он с головой ушел в свои навязчивые идеи. А что еще оставалось делать?

Что ж, Эмма была и права, и неправа. Он зарабатывал на жизнь тем, что читал лекции. Но, как она и предсказывала, мало кто из серьезных людей слушал его. Он вызывал больше резкой критики, чем похвалы или вдумчивого ответа; за последние несколько лет его стали воспринимать лишь как чудаковатого завсегдатая ток-шоу.

Но теперь вот это.

Он пытался понять, как с этим справиться, что сказать. Немото не была похожа на японцев, которых он знал раньше, на Земле, с их скрупулезным соблюдением рэйги — надлежащих манер.

Она изучала его, явно забавляясь. — Вы удивлены. Поражены. Наверное, думаете, что я не совсем в своем уме, если высказываю подобные предположения. Вы оказались в ловушке на Луне с сумасшедшей японкой. Кошмар американца!

Он покачал головой. — Дело не в этом.

— Но вы должны понимать, что мои рассуждения не так уж далеки от вашей собственной опубликованной работы. Как и я, вы осторожны. Потому что никто не слушает. А когда вы находите аудиторию, они не воспринимают вас всерьез.

— Я бы не стал говорить об этом так прямо.

— Ваша нация замкнулась в себе, — сказала Немото. — Сжалась.

— Возможно. Просто сейчас у нас другие приоритеты. — В США полеты в космос стали хобби стариков и старушек, мечтами эпохи сублимированной войны, которая оставила после себя только изображения очаровательно старинных ракетных аппаратов, бесконечно копируемых в информационных сетях. Это не имеет отношения к сегодняшнему дню.

— Тогда почему вы продолжаете спорить, болтать, выставлять себя на посмешище? — спросила она.

— Потому что... — Потому что, если никто об этом не подумает, этого точно не произойдет.

Она улыбалась ему; казалось, она понимала. — Кокуминсей, дух вашего народа, спит, — сказала она. — Но в вас, как, возможно, и в других, сильно горит любопытство. Думаю, мы оба должны бросить вызов духу нашего времени.

— Зачем вы привели меня сюда?

— Я пытаюсь разгадать коан, — сказала она. — Головоломку, которая не поддается логическому анализу. — Впервые с тех пор, как они познакомились, с ее лица исчезла привычная улыбка. — Мне нужен свежий взгляд — точка зрения крупного мыслителя, такого, как вы. И...

— Да?

— Кажется, я боюсь, — сказала она. — Боюсь за будущее нашего вида.

Они ехали по Луне по широкой, хорошо утоптанной колее. Немото предложила ему еще еды.

Трактор подъехал к воздушному шлюзу на окраине Эдо. На шлюзе был нарисован большой символ Японского агентства аэрокосмических исследований. Без лишней суеты Немото провела Мейленфанта через этот шлюз в Эдо, лунную колонию.

Здесь, на окраине, Эдо был функциональным. Стены были голые, из оплавленного стекловидного реголита. К крыше были прикреплены трубы и кабели. Люди носили простые одноразовые хлопчатобумажные комбинезоны. Вокруг царила суета, как на крупном промышленном предприятии.

Немото провела Мейленфанта по Эдо, устроив ему небольшую экскурсию. — Конечно, база — это большое достижение, — сказала она. — Чтобы доставить сюда жилые модули и электростанции, потребовалось не менее девяноста пяти запусков наших старых ракет H-2. Мы строим под реголитом, чтобы защититься от солнечной радиации. Извлекаем кислород из горных пород, а воду — из полярной вечной мерзлоты...

В центре комплекса Эдо располагался настоящий город. Там были общественные места: бары, рестораны, где можно было купить рис, суп, жареные овощи, суши, саке. Был даже небольшой парк с кустарниками и бамбуковой травой, где играл худенький ребенок лунного происхождения со своими родителями.

Немото улыбнулась, увидев реакцию Мейленфанта. — В центре Эдо, в десяти метрах под лунным реголитом, растут вишневые деревья. Наши дети учатся под их ветвями. Вы можете задержаться здесь, чтобы увидеть ити-бузаки, первое цветение.

Мейленфант не видел других европейцев. Большинство японцев вежливо кивали. Многие, должно быть, знали Немото — в Эдо проживало всего несколько сотен человек, — но никто не вступал с ней в разговор. Его впечатление о Немото, как о довольно эксцентричной одиночке, только укрепилось.

Когда они проходили мимо одной из групп, он услышал, как кто-то прошептал: — Ва! Гайджин-кусаи. — Гайджин-кусаи. Запах иностранца. Послышался смех.

Мейленфант провел ночь в заведении, которое можно было назвать рёканом, то есть гостиницей. Его номер был крошечным, всего одна комната. Но, несмотря на унылую строгость стен из спекшегося реголита, комната была обставлена в японском стиле. Пол был застелен татами — циновками из рисовой соломы, отполированными и потертыми от частого использования. В токонома, вырубленной в скале нише, находился сложный блок коммуникационного интерфейса, но хозяева, следуя традиции, повесили там свиток с изображением стрекозы на травинке и несколько цветов в композиции икебаны. Цветы выглядели как настоящие.

На стене под прозрачным пластиком были прикреплены листья сакуры. Контраст между нежно-розовыми живыми листьями и серым лунным камнем был самым прекрасным из всего, что он когда-либо видел.

В этой крошечной комнате его окружал шум: низкий, глубокий гул искусственных "легких" колонии, машин, прокладывающих путь сквозь реголит. Он словно находился в чреве огромного судна, подводной лодки. Мейленфант с тоской вспомнил свой кабинет: яркий солнечный свет Айовы, письменный стол, оборудование.

Эдо жил по токийскому времени, поэтому Мейленфант, находясь на Луне, страдал от смены часовых поясов. Спал он плохо.

Ряды лиц.

— Как нам заселить Галактику? На самом деле все дело в экономике. — Над головой Мейленфанта в воздухе маленького театра висело виртуальное изображение, свет отражался от складчатых деревянных стен.

Мейленфант обвел взглядом ряды лиц японцев, похожих на монеты, поблескивающие в этой темно-коричневой мгле. Они казались далекими, нереальными. Многие из этих людей были администраторами Японского агентства аэрокосмических исследований; насколько он мог судить, здесь не было никого из высшего руководства "Нишизаки", компании, номинально спонсировавшей его поездку.

Виртуальная схема представляла собой простую диаграмму со звездами, разбросанными в случайном порядке. Одна звезда мигала, обозначая Солнце.

— Мы запустим беспилотные зонды, — сказал Мейленфант. Корабли, крохотные светящиеся точки, разлетались от игрушечного Солнца. — Мы можем использовать ионные двигатели, солнечные паруса, гравитационные маневры — все, что угодно. Первая волна будет двигаться медленно, не быстрее, чем мы можем себе позволить. Это не имеет значения. Не в долгосрочной перспективе.

Зонды будут самовоспроизводящимися: по сути, это машины фон Неймана. Универсальные конструкторы. За ними могут последовать люди, например, на кораблях поколений. Однако зондам будет дешевле выращивать людей на месте, используя клеточный синтез и технологию искусственной матки. — Он обвел взглядом аудиторию. — Вы хотите знать, сможем ли мы создать такие устройства. Пока нет. Хотя у вашей собственной компании "Кашивазаки электрик" есть частичный прототип.

При этих словах в зале поднялся заинтересованный, самодовольный шум.

Пока его виртуальное световое шоу продолжало развиваться, рассказывая свою историю, он взглянул на стены вокруг себя, на блики, отражающиеся от дерева. Это было удивительное место. Это было самое большое сооружение в Эдо, служившее общественным центром, ратушей и достопримечательностью, размером с десятиэтажный дом.

Но на самом деле это было дерево, разновидность дуба. В условиях слабой лунной гравитации дубы способны вырастать до двухсот метров в высоту, но этот экземпляр был выведен специально для того, чтобы расти в ширину с множеством пересекающихся полых камер внутри него. Стены этого помещения были из гладко отполированного дерева, лишь слегка нарушаемого технологическими элементами — светильниками, вентиляционными отверстиями, оборудованием для виртуальных дисплеев, — а воздух здесь был свежим, влажным и живым.

В отличие от старых частей Эдо — всех этих неуклюжих туннелей, — это было будущее Луны, как бы намекали японцы. Живая Луна. Что, черт возьми, американец делает здесь, на Луне, читая этим терпеливым японцам лекцию о колонизации космоса? Японцы делают это, терпеливо и постепенно.

Но да, постепенно: это было ключевое слово. Даже эти лунные колонисты не могли заглянуть дальше своих текущих проектов, ближайших нескольких лет, своей собственной жизни. Они не могли предвидеть, к чему все это может привести. Для Мейленфанта конечная цель была всем.

И, возможно, Немото и ее необычная наука предоставят первую карту маршрута.

Крохотные изображения зондов достигли звезд-целей.

— Вот суть стратегии, — сказал он. — Мы предполагаем, что целевая система необитаема. Таким образом, можно запрограммировать зонд на массированную и разрушительную эксплуатацию ресурсов системы без каких-либо ограничений. Такие ресурсы бесполезны для любых других целей и, следовательно, экономически бесплатны для нас. И поэтому мы колонизируем и строим.

От каждой первой волны звезд-мишеней вылетали новые зонды, скорость которых значительно возрастала. Зонды достигали новых целей, и снова появлялись новые зонды, которые отправлялись дальше. Объем, охватываемый зондами, быстро увеличивался; это было похоже на наблюдение за расширением газа в вакууме.

— Как только этот процесс начинается, он становится самоуправляемым и самофинансируемым, — сказал он. — Мы думаем, что для завершения колонизации Галактики таким образом потребуется от десяти до ста миллионов лет. Но мы должны инвестировать только в стоимость первого поколения зондов. Таким образом, стоимость колонизации Галактики в реальном выражении будет меньше, чем стоимость нашей программы "Аполлон" пятидесятилетней давности.

Его зонды теперь рассредоточивались по спиральным рукавам Галактики, вдоль дорог, богатых звездами. Его японская аудитория вежливо наблюдала за происходящим.

Но, произнося свои отточенные слова, он подумал о Немото и ее дразнящих намеках на присутствие других — о тайне, которая может сделать устаревшими все его подготовленные зажигательные речи, — и запнулся.

Пытаясь сосредоточиться, чувствуя нетерпение, он закончил свою речь о космической судьбе. — Это может стать переломным моментом в истории космоса. Подумайте об этом. Мы знаем, как это сделать. Если мы примем правильные решения сейчас, жизнь может распространиться за пределы Земли и Луны, далеко за пределы Солнечной системы, и волна зелени преобразит Галактику. Мы не должны потерпеть неудачу... — И так далее.

Что ж, они довольно любезно ему аплодировали. Но вопросов было немного.

Он вышел, чувствуя себя глупо.

На следующий день Немото сказала, что возьмет его с собой на поверхность, чтобы он своими глазами увидел результаты инфракрасной спектроскопии.

Они прошли по территории базы к шлюзовой камере трактора и снова надели скафандры. Инфракрасная станция находилась в часе езды от Эдо.

В километре от самого Эдо трактор миновал одно из самых больших сооружений, которые когда-либо видел Мейленфант. Это был цилиндр примерно 150 метров в длину и 10 в ширину. Он выглядел как полузатопленная атомная подводная лодка. Лунная поверхность здесь была изрезана огромными оврагами, очевидно, в результате открытых горных работ. Вокруг центрального цилиндра располагалось нечто похожее на печи, закрытые полупрозрачными куполами.

— Наша термоядерная установка в Эдо, — сказала Немото, — действует за счет слияния ядер дейтерия, изотопа водорода, с ядрами гелия-3.

Мейленфант наблюдал за происходящим с нездоровым интересом. Здесь, как и в большинстве технологических областей, японцы были намного впереди американцев. Двадцать процентов электроэнергии в США в настоящее время вырабатывается за счет термоядерного синтеза двух изотопов водорода — дейтерия и трития. Однако процессы термоядерного синтеза с участием водорода, даже с использованием относительно маломощного топлива, оказались нестабильными и дорогостоящими: нейтроны высоких энергий достигали стенок реактора, делая их хрупкими и радиоактивными. В отличие от этого, в японском процессе термоядерного синтеза с участием гелия-3 образуются заряженные протоны, которые с помощью магнитных полей можно удерживать на расстоянии от стенок реактора.

Однако на Земле нет природных источников гелия-3.

Немото махнула рукой. — На Луне огромные запасы гелия-3, заключенные в титановых минералах в верхних трех метрах реголита. Гелий попал туда с Солнца с солнечным ветром, а соединения титана, как губка, впитали частицы гелия. Мы планируем начать экспорт гелия на Землю.

— Я знаю. — Благодаря экспорту Эдо станет самодостаточным.

Она широко улыбнулась, молодая и уверенная в завтрашнем дне.

Трактор проехал мимо груды камней, оставшихся после извержения вулкана. На вершине лежали бутылка из-под сакэ, блюдце с рисовыми пирожными и фарфоровая фигурка. Вокруг фигурки были разбросаны маленькие бумажные флажки, но они выцвели на ярком солнце.

— Это святилище, — объяснила Немото. — Посвящено Инари-самме, богу-лису. — Она усмехнулась. — Если закрыть глаза и хлопнуть в ладоши, возможно, ками придут к нам. Божества.

— Святилище? На лунном промышленном комплексе?

— Мы — древний народ, — сказала она. — Мы сильно изменились, но остались прежними. Ямато-дамаши — наш дух — вечен.

Наконец трактор подъехал к скоплению зданий на равнине. Это была инфракрасная исследовательская станция "Нишизаки хэви индастриз".

Немото проверила скафандр Мейленфанта, затем открыла люк.

Мейленфант неуклюже спустился по короткой лесенке. Двигаясь, он слышал шипение воздуха и тихое жужжание экзоскелетных усилителей. Эти роботизированные мышцы помогали ему преодолевать давление внутри скафандра и тяжесть вольфрамовой противорадиационной брони.

Его шлем выглядел как большой пузырь с золотистым отливом. Рюкзак, как и у Немото, представлял собой полупрозрачную конструкцию из трубок, в которых плескалась вода. В шестилитровом резервуаре находились синие водоросли, которые питались солнечным светом и продуктами жизнедеятельности Мейленфанта, вырабатывая достаточное количество кислорода, чтобы он мог работать без остановки — по крайней мере, в теории.

На самом деле Мейленфант скучал по своему старому скафандру — автономному скафандру для выходов в космос, который был на нем во время полета на шаттле, со всем его лязгом и жужжанием вентиляторов и насосов. Возможно, он был не так совершенен по сравнению с новой технологией. Но Мейленфанту было невыносимо носить рюкзак, в котором плескалась вода, а его масса в условиях низкой гравитации тянула его то в одну, то в другую сторону. Его роботизированные мышцы, усиливающие каждый импульс, тянущие за собой конечности и наклоняющие спину, заставляли его чувствовать себя марионеткой.

Он преодолел последнюю ступеньку; от небольшого толчка в воздух поднялось облачко пыли, которое тут же осело.

И вот он уже шагает по Луне.

Он отошел от трактора-лунохода, его скафандр жужжал и раскачивался. Ему пришлось отойти метров на сто, чтобы не наступать на следы лунохода и свои собственные.

Он ступил на нетронутую почву. Его ботинки оставляли такие четкие следы, словно он вышел из "Аполлона-11".

Кратеры следовали один за другим, образуя фрактальную кластеризацию, вплоть до крошечных ямок, в которые едва ли поместился бы кончик его пальца, и даже еще более мелких. Но они не были похожи на кратеры — скорее на капли дождя, словно он стоял на недавно вспаханном и боронованном поле, где дождь прибил рыхлую землю. Но здесь, конечно, не было дождя уже четыре миллиарда лет.

Солнце ослепительно сияло. Небо было пустым и угольно-черным. Но он был немного удивлен тем, что не ощущал вокруг себя простора и необъятности, в отличие от ночного неба над пустыней у себя дома. Ему казалось, что он стоит на темной сцене под ярким прожектором, а стены вселенной совсем рядом, просто вне поля зрения.

Он оглянулся на трактор с большим красным солнцем Японии на боку. Подумал о терраформированной Луне, о двух голубых планетах-близнецах. Почувствовал, как на глаза наворачиваются непрошеные горячие слезы. Черт возьми. Мы были здесь первыми. У нас было все это. И мы оставили все как есть.

Немото ждала его, маленькая фигурка на лунной равнине, ее лицо было скрыто за золотистым стеклянным колпаком.

Она повела его к группе зданий. Там была небольшая электростанция, работающая на ядерном топливе, резервуары с газами и жидкостями. Жилое помещение было наполовину погребено под реголитом.

В центре площадки находилась грубая цилиндрическая хижина, открытая небу, с батареей инфракрасных датчиков и компьютерным оборудованием. Сами инфракрасные детекторы были погружены в огромные емкости с жидким гелием. Роботы ползали между детекторами, постоянно проводя мониторинг, их сложные манипуляторы были покрыты лунной пылью.

Немото подошла к пульту управления процессором. Появилось виртуальное изображение, парящее над спрессованным реголитом в центре хижины. Изображение представляло собой кольцо из блестящих малиновых капель, медленно вращающихся по орбите.

— Вот краткое изложение моего обзора пояса астероидов, — сказала Немото. — Или "поясов", как можно выразиться, потому что между подпоясами есть промежутки — разрывы Кирквуда, которые создаются резонансом с гравитационным полем Юпитера. Промежутки Кирквуда представляли собой темные полосы без алых капель. — Компания "Нишизаки хэви индастриз" очень интересуется астероидами. В Садбери, провинция Онтарио, есть рудник, который долгое время был богатым источником никеля. Никелевый пласт имеет дискообразную форму. Почти наверняка это след от столкновения древнего астероида с Землей.

— Значит, добыча полезных ископаемых.

— Есть план по захвату фрагмента астероида Географ, который пересекает орбиту Земли. Мы можем расколоть его с помощью контролируемых взрывов. Возможно, сможем доставить фрагменты на орбиту, используя гравитационные маневры у Луны и скользящие пролеты сквозь атмосферу Земли. Или можем вызвать контролируемое столкновение с Луной. Только в результате этой операции мы получим никель, рений, осмий, иридий, платину, золото на сумму более 900 миллиардов долларов — в общем, столько, что это полностью изменит экономику планеты, и оценить это богатство будет непросто.

Мейленфант обошел приборный модуль. Ощущение новизны от лунной прогулки постепенно проходило; скафандр натирал, шлем нагрелся, а презерватив вызывал зуд. — Немото, пора переходить к делу.

— Коан, — сказала она. Виртуальное кольцо сияло на ее визоре, делая невидимым ее лицо. — Давайте посмотрим на звезды.

Она взяла его руку в перчатке в свои — сквозь толстые слои перчатки он едва мог почувствовать прикосновение ее пальцев — и вывела его из здания. Виртуальное кольцо астероидов, как ни странно, последовало за ними.

Они стояли в глубокой тени сооружения. Жестом она показала, что ему следует поднять визор.

Он поднял голову, чтобы не видеть ни грунта, ни зданий, и все поворачивался, как делал это в детстве, в самые темные безлунные ночи дома.

Конечно, звезды: тысячи звезд усеивали небо вокруг него, вытесняя видимые с Земли созвездия с яркими звездами,. И вот, наконец, пришло то неуловимое ощущение необъятности. С Луны было гораздо легче разглядеть, что он — всего лишь пылинка, прилепившаяся к круглому каменному шару, бесконечно вращающемуся в бесконечном трехмерном звездном небе.

— Смотрите. — Немото указала на дугу неба, где мерцало тусклое сияние.

Несмотря на обилие звезд, Мейленфант разглядел одно или два созвездия — Лебедя и Орла. А там, куда она показывала, сквозь созвездия протекала река света, звездная река. Это был Млечный Путь: Галактика, звездный диск, в который вписано Солнце и все его планеты, видимый с ребра и превращенный в полосу света, опоясывающую небо. Но, проходя через созвездия Лебедя и Орла, эта полоса света как будто разделялась на два потока, разделенных темным промежутком. На самом деле этот разрыв был тенью, отбрасываемой темными облаками, которые заслоняли свет от звездных скоплений позади них.

Немото указала на него. — Видите, как темнота сужается в созвездии Лебедя, затем расширяется в созвездии Орла и становится еще шире в созвездиях Змеи и Козерога. Это эффект перспективы. Мы видим полосу пыли, которая тянется из созвездия Лебедя, проходит ближе всего к Солнцу в созвездиях Орла и Козерога. Мейленфант, мы живем в спиральном рукаве этой Галактики — на самом деле в его небольшом фрагменте, который называется Рукав Ориона. А в спиральных рукавах обычно есть полосы пыли по внутреннему краю.

— Как эта.

— Да. Это внутренний край нашего спирального рукава, висящий в небе на всеобщее обозрение. — Ее затененные глаза блестели, в них отражался звездный свет. — Видите ли, можно разглядеть структуру Галактики, увидеть, что мы находимся внутри гигантской спиральной звездной системы — даже невооруженным глазом. Вот где мы живем.

— Зачем вы мне это показываете?

— Посмотрите на Галактику, Мейленфант. Она похожа на гигантскую машину — нет, на экосистему, — созданную для того, чтобы производить звезды. А за пределами нашей Галактики существуют сотни миллионов других. Неужели, учитывая всю эту необъятность, всю эту структуру, можно всерьез утверждать, что мы одни? Что жизнь зародилась только здесь и больше нигде?

Мейленфант хмыкнул. — Старый парадокс Ферми. Он беспокоил меня еще в детстве, даже до того, как я услышал о Ферми.

— Меня тоже. — Он видел, что она улыбается. — Видите ли, Мейленфант, у нас с вами много общего. И логика этого парадокса до сих пор не дает мне покоя.

— Даже несмотря на то, что вы думаете, будто нашли инопланетян.

Она замолчала, и он поймал себя на том, что затаил дыхание.

Она осторожно спросила: — Что бы вы почувствовали, Мейленфант, если бы я оказалась права?

— Если бы у вас было доказательство того, что существует другой разум? Это было бы чудесно. Наверное.

— Правда? — Она снова улыбнулась. — Какой же вы сентиментальный. Послушайте меня: человечеству будет грозить смертельная опасность. Помните, согласно вашим же рассуждениям, экспедиция по колонизации исходит из того, что она осваивает пустую систему. Такой зонд может уничтожить наши миры, даже не заметив нас.

Он вздрогнул; его скафандр из паутины вдруг показался тонким и хрупким.

— Подумайте еще, — сказала она. — Подумайте как инженер. Если бы к Солнечной системе приблизился инопланетный зонд-репликатор, где бы он постарался обосноваться? Какие у него были бы требования?

Он задумался. — Ему понадобится энергия, много энергии. Значит, он будет держаться поближе к Солнцу. Далее: сырье. Поверхность каменистой планеты? Но без крайней необходимости не стоит погружаться в гравитационный колодец... К тому же зонд предназначен для глубокого космоса...

— Пояс астероидов, — сказал он, внезапно поняв, к чему все это ведет. — Множество ресурсов, свободно дрейфующих вдали от глубоких гравитационных колодцев... Даже главные пояса не такие уж плотные, но зонд, вероятно, обосновался бы в районе разрыва Кирквуда, чтобы свести к минимуму вероятность столкновений. Его орбиту будет возмущать Юпитер, как и орбиты астероидов, но для компенсации этого потребуется небольшой расход топлива. И там будет трудно обнаружить какой-нибудь корабль или колонию, даже диаметром в несколько километров. — Он пристально посмотрел на нее. — Так вот в чем дело? Вы что-то нашли в поясе?

— Факты очевидны. Я исследовала разрывы Кирквуда с помощью датчиков, которые находятся здесь. И в промежутке, который соответствует резонансу один к трем с Юпитером, я обнаружила... — Она указала на свою виртуальную модель, на широкий, четкий промежуток.

В центре промежутка сияла цепочка рубинов, загадочная, сверкающая в тени.

— Это источники инфракрасного излучения, — сказала она. — Источники, которые я не могу объяснить.

Мейленфант наклонился, чтобы рассмотреть маленькие бусинки света. — Могут ли это быть астероиды, которые после столкновений оказались в этой области?

— Нет. Источники слишком яркие. На самом деле, каждый из них излучает больше тепла, чем получает от Солнца. Я, конечно, ищу более веские доказательства: например, структуру в инфракрасной сигнатуре; или, возможно, утечку радиосигналов. — Он уставился на рубиновые огоньки. Боже мой. Она права. Если они излучают тепло, то это однозначно свидетельствует о промышленной деятельности... Его сердце бешено заколотилось. Почему-то в глубине души до сих пор он не соглашался с тем, что она ему сказала. Но теперь он мог видеть это, и его вселенная преобразилась.

В тусклом свете, отражавшемся от реголита, он разглядел ее лицо, мягкие живые черты человеческого облика в этой пыльной глуши. Должно быть, для нее это был важный момент — показать ему это доказательство, момент триумфа, — но она казалась встревоженной. — Немото, зачем вы позвали меня сюда? Насколько я могу судить, ваша работа — выдающееся научное достижение. Интерпретация однозначна. Вам нужно опубликовать ее. Зачем вам мое одобрение?

— Я знаю, что это хорошая научная работа. Но ответ неверный. Очень неверный. Коан так и не решен. Разве вы не видите? — Она пристально вглядывалась в небо, словно пытаясь собственными глазами разглядеть сигнатуру инопланетян. — Почему именно сейчас?

Он понял, что она имеет в виду.

Должно быть, они только что прибыли, иначе мы бы уже увидели их творения — рой преображенных астероидов... Но почему они появились именно сейчас, когда мы сами готовы покинуть Землю, когда уже способны их понять? Простое совпадение? Почему они не прилетели сюда раньше?

Он ухмыльнулся. Старина Ферми еще не сдавался; в этом парадоксе было много скрытых слоев, которые еще предстояло разгадать, и новых вопросов, на которые нужно было найти ответы.

Но сейчас было не время для философствований.

Его мысли лихорадочно метались. — Мы не одни. Каковы бы ни были последствия, какие бы вопросы ни остались без ответа — боже, что за мысль. Чтобы справиться с этим, нам понадобятся ресурсы всей нашей расы.

Она едва заметно улыбнулась. — Да. Похоже, звезды вмешались. Ваш кокуминсей, дух вашего народа, должен возродиться. Это будет сатори — пробуждение. Пойдемте. — Она протянула ему руку. — Нам нужно вернуться в Эдо. У нас много дел.

Он прищурился, пытаясь разглядеть созвездия на фоне сверкающего реголита. Здесь пахнет гайджин-кусай, чужими, — подумал он. — Он чувствовал воодушевление, словно после долгого затишья. Это меняет все.

Он взял Немото за руку, и они пошли обратно по реголиту к трактору.

Глава 2

Байконур

Священник оказался не таким, как ожидала Ксения Макарова.

Сама Ксения не была религиозной. А четыре поколения назад семья Ксении, эмигрировавшая в Соединенные Штаты, была православной. Что она знала о католических священниках? Поэтому она ожидала увидеть банальный образ: какой-нибудь худой старик, итальянец или ирландец, сморщенный за всю жизнь безбрачия, одетый в развевающуюся черную сутану, которая впитает токсичную пыль и окажется совершенно неподходящей для условий здесь, на космодроме.

Первый раз ее удивило то, что священник не предъявил особых требований к жилью, а был рад остаться в городе Байконур вместе с техническими специалистами, которые работали на компанию Бутстрэп здесь, на старой стартовой площадке советских времен. Байконур, который когда-то назывался Ленинск, в самом сердце Казахстана, был местом сгоревших офисов и заброшенных квартир без окон, местом дорог и крыш, покрытых слоями песчано-коричневой пыли, нанесенной ветром с насыщенных пестицидами солончаков давно мертвого Аральского моря в нескольких сотнях километров отсюда. Байконур был пережитком советских мечтаний, пораженным преступностью и плохим здоровьем. Не лучшее место для отдыха.

Поэтому Ксения не знала, чего ожидать, когда автобус подъехал к пропускному пункту, и вышла поприветствовать свою святую гостью.

Священнице было около шестидесяти, она была невысокой и крепкой, подтянутой, хотя и немного скованно спускалась по ступенькам автобуса. Вокруг ее головы роем кружили дроны с камерами — сверкающие игрушки размером с жука.

Да, конечно, это была женщина, одна из первых женщин-священниц Ватикана, которую назначили руководить этой самой благоприятной с точки зрения пиара операцией.

И без черной сутаны. Одетая в свободную, удобную на вид рубашку и брюки священница была похожа на обычную офисную сотрудницу: бухгалтера, ученую-космолога вроде тех, которых в большом количестве нанимал Фрэнк Паулис, или даже юриста, как сама Ксения. Ее призвание выдавал только белый воротничок, тонкая полоска ткани на шее.

Священница улыбнулась Ксении из-под полей своей широкополой практичной шляпы. — Вы, должно быть, госпожа Макарова.

— Зовите меня Ксения. А вас как зовут?

— Дороти Чаум. — Улыбка стала чуть более усталой. — К счастью, я не мать и не отец. Зовите меня просто Дороти.

— Рада, что вы здесь, мисс... Дороти.

Дороти отмахнулась от дронов, которые жужжали вокруг ее головы, как мухи. — Вы хорошо притворяетесь. Постараюсь не слишком вас беспокоить. — И она с пытливым любопытством посмотрела мимо Ксении на территорию ракетного комплекса.

Может, все не так уж и плохо, — подумала Ксения.

На самом деле Ксения была принципиально против этого визита и сказала об этом своему начальнику. — Ради всего святого, Фрэнк. Это площадка для сборки и запуска космических ракет-носителей. Здесь нужны каски, а не нимбы.

Фрэнк Паулис — сорокапятилетний, приземистый, энергичный, суетливый, вспотевший даже в своем кабинете с кондиционером — постучал по умному экрану. — Все так, как написано в письме. Этот человек прибыл сюда по поручению Папы Римского, чтобы собрать информацию о миссии...

— И да благословит его Господь. Фрэнк, "Бруно" — это миссия к астероидам. Ради всего святого, мы отправляемся на поиски внеземных цивилизаций. Чтобы какой-то шарлатан размахивал кадилом и окроплял наш корабль святой водой, это... нелепо. Средневековье.

Во взгляде Фрэнка появилось выражение, которое она уже научилась распознавать. — Нужно быть реалисткой, Ксения. Жить в реальном мире. Ватикан — один из наших главных спонсоров. Они имеют право на доступ.

— Церковь использует нас для своего перепозиционирования, — мрачно возразила она. Это было правдой: большую часть нового тысячелетия Церковь потратила на восстановление репутации после многочисленных кризисов, с которыми она столкнулась на рубеже веков: сексуальных скандалов, финансовых нарушений, а также на переосмысление ужасов христианской истории — в первую очередь крестовых походов и инквизиции. — Не стоит забывать, — мрачно сказала Ксения, — об отказе Церкви признать право женщин на репродуктивный выбор и решить проблему роста населения. От этой позиции она отказалась только в 2013 году. Это историческое упущение, которое можно поставить в один ряд с...

— Никто не спорит, — мягко перебил Фрэнк. — Но кого ты считаешь циничным? Нас или их? Послушай, меня не волнует Церковь. Меня волнуют только ее деньги, а их там еще полно. И, как и любой другой корпоративный спонсор, Церковь имеет право на свой кусок пиар-пирога.

— Иногда мне кажется, что вы взяли бы деньги даже у самого дьявола, если бы это помогло приблизить ваш Большой Тупой Ускоритель (БТУ) к стартовой площадке.

— Поскольку у нас тут полно апокалиптически настроенных сектантов — тех, кто считает, что гайджины — это демоны, посланные нас покарать, или что-то в этом роде, — полагаю, стоит брать деньги у другой стороны. Ну, по крайней мере, это справедливо. — Фрэнк обнял ее за плечи — для этого ему пришлось привстать на цыпочки — и вывел из кабинета. — Ксения, эта шаманка пробудет с нами недолго. И, поверь мне, тебе будет гораздо проще развлекать священницу, чем некоторых толстосумов, с которыми нам приходится иметь дело.

— Я? Фрэнк, если бы вы знали, как меня возмущает намек на то, что мое время ничего не стоит...

— Приведи ее на лекцию. Это займет пару часов.

— Какую лекцию?

Он нахмурился. — Я думал, ты знаешь. Рейд Мейленфант о философии внеземной жизни.

Ей пришлось напрячь память, чтобы вспомнить это имя. — Высохший старый болван из ток-шоу?

— Рейд Мейленфант, бывший астронавт. Рейд Мейленфант, пять лет назад впервые открывший инопланетную жизнь. Рейд Мейленфант, икона современности, пришел, чтобы подбодрить наших технарей. — Он ухмыльнулся. — Расслабься, Ксения. Может быть, это будет интересно.

— Вы идете?

— Конечно. — И он осторожно закрыл дверь.

Ксению и Дороти повезли по Байконуру в рамках стандартного корпоративного тура.

Байконур, долгое время скрытый от посторонних глаз космический город Советского Союза, был практически заброшен к тому времени, когда Фрэнк Паулис взял его под управление и начал реконструкцию. Расположенный в самом сердце холодной, безлесной степи, соединенный с российской границей единственной старинной железнодорожной веткой, он походил на обветшалую военную базу, усеянную ангарами, стартовыми площадками и топливными баками. Даже после многих лет работы Бутстрэпа в самых отдаленных уголках базы по-прежнему валялись груды ржавого хлама — некоторые из них, как говорили, были последними остатками так и не взлетевших лунных ракет.

Но внимание Дороти переключилось с рассказов Ксении об истории, технических аспектах и миссии Бутстрэпа на людей, которых Фрэнк Паулис называл "спортивными фанатами": приверженцев той или иной точки зрения на гайджинов, которых, казалось, неудержимо тянуло сюда.

"Спортивные фанаты" жили на окраине стартового комплекса в полупостоянных лагерях за прочными сетчатыми заборами. Они проводили время, скандируя лозунги, надевая соответствующие костюмы, раздавая листовки и устраивая протесты того или иного рода прямо у заборов под пристальным наблюдением сотрудников охраны Бутстрэпа и дронов. Предположительно, они финансировались за счет личных сбережений, спонсоров или за счет того, что могли продать в информационных сетях, рассказав о своем опыте и свидетельствах. Для местных казахов это был прибыльный и легкий источник дохода, поэтому их здесь терпели.

Ксения пыталась увести Дороти подальше от всего этого, но та упиралась. Так что они начали медленно объезжать территорию за заборами, пока Дороти глазела по сторонам, а Ксения с трудом сдерживала нетерпение.

За пять лет, прошедших с момента объявления о находке Немото и Мейленфанта, общественность по своей реакции на гайджинов разделилась. Существовало два основных лагеря. Ксения узнала, что среди психологов и социологов использовались такие технические термины, как "милленаристы" и "катастрофисты".

Милленаристы, последователи таких мыслителей, как Карл Саган, не говоря уже о Джине Родденберри, считали, что ни одна межзвездная цивилизация не может быть враждебна по отношению к более примитивному виду, такому как человечество, и поэтому гайджины, должно быть, прилетели, чтобы просветить нас, возвысить или спасти от самих себя. Наиболее интеллектуальные милленаристы, по крайней мере, подготовили кое-какой полезный, пусть и предвзятый, материал: тщательные исследования параллелей с межкультурными контактами в прошлом Земли, начиная с ужасных последствий западного колониализма и заканчивая в целом благотворным влиянием арабской и древнегреческой культур на средневековый Запад.

Но некоторые милленаристы действовали более прямолинейно. На поверхности Земли были вырезаны, выжжены или нарисованы различные гигантские замысловатые символы: знак мира, инь и ян, христианский крест, человеческая рука. Гигантские граффити, — подумала Дороти, — в пустынях Америки, Африки, Азии, Австралии и даже, незаконно, на ледяном покрове Антарктиды. Их создатели с надеждой вглядываются в лица безымянных странников, бредущих по поясу астероидов.

Другие были гораздо менее сдержанны. Прямо перед ней стоял круг людей с воздетыми руками и обращенными к небу лицами, и все они непрестанно молились. Она знала, что подобные собрания, иногда длящиеся часами, проходили во многих ключевых религиозных и мистических местах мира: в Иерусалиме, Мекке, у пирамид, в европейских каменных кругах. — Заберите меня! Заберите меня!

Катастрофисты, в свою очередь, считали, что инопланетяне представляют собой страшную угрозу.

Конечно, большая часть их страха и гнева была направлена на самих пришельцев, и они разрабатывали тщательно продуманные планы военных атак на предполагаемые базы на астероидах, в некоторых случаях оправдываясь очевидной враждебностью большинства инопланетян, о которых сообщалось в случаях похищения людей НЛО. Была даже одна впечатляющая презентация — с анимацией и звуковыми эффектами, транслировавшаяся с умных постеров, развешанных на ограждении Бутстрэпа, — от крупного аэрокосмического картеля. Представители военно-промышленного комплекса, как всегда, стремились обернуть сложившуюся ситуацию в свою пользу и заключить выгодные контракты. Что может быть лучше, чем предложение построить гигантские боевые крейсеры для пояса астероидов?

Но у катастрофистов, подогреваемых сторонниками теорий заговора, еще хватало гнева, который они могли направить на другие цели. Некоторые до сих пор считали, что правительство США сотрудничало с инопланетянами еще с 1947 года, после инцидента в Розуэлле. — Жаль, что это не так, — устало сказал однажды Фрэнк. — Это сильно облегчило бы нам жизнь.

Протесты были направлены против правительственных учреждений всех уровней, Организации Объединенных Наций, научных организаций и всех, кто, по мнению протестующих, был причастен к сокрытию правды. Самым зрелищным из подобных нападений стала атака с применением гранат, в результате которой была уничтожена ветхая, ни разу не использовавшаяся ракета "Сатурн-5", десятилетиями стоявшая как памятник перед Космическим центром имени Линдона Джонсона при НАСА.

Это заставляло охранников Бутстрэпа быть начеку.

— Занятно, — пробормотала Дороти. — Тревожно.

— Но в таких местах, как это, всегда больше шума, — мягко возразила Ксения. — Подавляющее большинство людей в реальном мире просто равнодушны ко всему происходящему. Когда впервые появилась новость о гайджинах, это сразу же стало сенсацией, охватившей все средства массовой информации — на день-два, возможно, на неделю. В то время я уже работала с Фрэнком. Он был в шоке — ну, мы оба были в шоке и считали эту новость самой важной в нашей жизни. А возможности для бизнеса, которые она могла открыть, заставили Фрэнка бегать кругами.

Дороти улыбнулась. — Это похоже на Фрэнка Паулиса, о котором я читала.

— Но потом свежих новостей больше не стало...

Через пару недель гайджинов вытеснили с первых полос. Политика вошла в привычное русло, и все средства, поспешно обещанные в то первое потрясающее утро после открытия Немото-Мейленфанта — на более глубокие исследования, роботизированные зонды, пилотируемые полеты и прочее, — вскоре испарились.

— Но новость была слишком... величественной, — пробормотала Дороти. — Нечеловеческой. Это все изменило. Внезапно вселенная перевернулась с ног на голову; мы вдруг осознали, что не одиноки, и наше отношение к самим себе, к вселенной и нашему месту в ней уже никогда не будет прежним.

— И все же ничего не изменилось. В конце концов, гайджины только и делали, что ползали по своим астероидам. Они не отвечали ни на какие сигналы, которые им посылали правительства, церкви или радиолюбители-энтузиасты.

Фрэнк и сам принимал в этом участие. Первые послания были составлены с использованием методики универсального языка, разработанной еще в 1960-х годах и получившей название "Линкос": множество приемов избыточности и специального структурирования для четкой передачи смысла сообщения, простой вводный курс, охватывающий базовые математические понятия, физику, химию, астрономию... Это была прекрасная, увлекательная работа, но гайджины не издали ни звука в ответ.

— А тем временем, — продолжала Дороти, — нужно было принимать роды, выращивать урожай, заниматься политикой и вести войны. Как говаривал мой отец, на следующее утро все равно придется надевать штаны, по одной штанине за раз.

Знаете, — задумчиво произнесла она, — в целом я за всю эту активность. Я имею в виду ваших спортивных фанатов. Единственный способ, которым мы можем осмыслить такие изменения в нашем восприятии мира и самих себя, — это говорить, говорить и еще раз говорить. По крайней мере, здешним людям не все равно, и они высказывают свое мнение. Взгляните на это. — На экране был постер с изображением, загруженным из сети: снимок, сделанный мощным телескопом, возможно, на орбите или на Луне, с изображением аномалий в поясе астероидов: темный зернистый фон, мерцающая размытая линия из красных звезд. — Инопланетная индустрия, прямая трансляция из космоса. Говорят, это самый популярный интернет-сайт. Люди используют его в качестве обоев в своих спальнях. Похоже, это их успокаивает.

Ксения фыркнула. — Конечно. И знаете, кто чаще всего использует это изображение? Астрологи. Теперь можно узнать свою судьбу по огням фабрик гайджинов. Я имею в виду, господи... Извините. Но это говорит само за себя.

Дороти добродушно рассмеялась.

Они отъехали от мест для фанатов и приблизились к самой стартовой площадке — средоточию всеобщего внимания, где стоял первый межпланетный корабль Бутстрэпа, гордость и радость Фрэнка Паулиса.

Ксения видела очертания внешнего топливного бака ржаво-коричневого цвета и стройные колонны твердотопливных ракетных ускорителей. Венчал эту конструкцию цилиндрический обтекатель, сверкавший белизной на солнце. Где-то внутри этого обтекателя находился "Джордано Бруно" — сложный космический аппарат-робот, который однажды отправится к астероидам на поиски таящихся там гайджинов — если Фрэнку удастся довести программу испытаний до конца, а Ксении — провести компанию через лабиринт законодательных ограничений, которые до сих пор мешают им.

Пока Ксения рассматривала корабль, Дороти изучала ее саму.

— Фрэнк Паулис во многом полагается на вас, верно? — спросила Дороти. — Я знаю, что формально вы возглавляете юридический отдел Бутстрэпа, но...

— Я первая в списке тех, кому Фрэнк звонит в первую очередь. Он рассчитывает, что я доведу дело до конца.

— И вас устраивает эта роль.

— Знаете, у нас с ним общие цели.

— М-м-м. Ваш корабль чем-то похож на старый космический шаттл.

— Так и должно быть, — ответила Ксения и пустилась в объяснения. — Это то, что мы в Бутстрэпе называем Большим Тупым Ускорителем. На самом деле он собран в основном из устаревших компонентов космических шаттлов. Вы сразу заметите одно преимущество перед стандартной конструкцией шаттла — параллельное расположение двигателей. У нас гораздо более надежная связка...

— Я такой же инженер, как и вы, Ксения, — мягко пошутила Дороти.

Ксения позволила себе усмехнуться. — Простите. Трудно изменить сценарий после стольких повторений.... В первую очередь это ракета-носитель для полетов к планетам. Или к астероидам.

Дороти улыбнулась. — Вы построили ракетный корабль для Америки.

Ксения ощетинилась. — Действительно, это скандал, что Америка, первая страна, высадившая человека на другую планету, снизила свою компетентность до такой степени, что у нее вообще нет возможности запускать тяжелые космические аппараты.

— Но китайцы находятся на околоземной орбите, а японцы — на Луне. Ходят даже слухи, что китайцы готовят свой собственный полет к астероидам.

Ксения прищурилась на тусклое, пыльное небо. — Дороти, прошло пять лет с тех пор, как гайджины появились в Солнечной системе. Но это нельзя назвать контактом. Еще нет. Как вы и сказали, они не ответили ни на один из наших сигналов. Они только и делают, что строят, строят и строят. Может быть, если нам удастся отправить туда зонд, мы добьемся настоящего контакта — такого, о котором всегда мечтали.

— И вы считаете, что Америка должна быть первой.

— А если не мы, то кто? Китайцы?

Раздался вой сирены: пришло время испытать двигатель. В автомобиле включилась система СмартДрайв и плавно и эффективно увела их подальше от опасности.

— Раньше мы считали, что жизнь — довольно маловероятное явление и, возможно, существует только на Земле, — говорил Мейленфант. — Астроном Фред Хойл однажды сказал, что идея о том, что органические молекулы могут перемешаться в каком-нибудь первичном бульоне и в результате чистой случайности образовать молекулу ДНК, — это все равно что представить, как по авиационному заводу проносится вихрь и собирает из разрозненных деталей "Боинг-747". — Послышался смех. — Но теперь мы считаем, что эти представления ошибочны. Теперь мы думаем, что сложность, которая определяет жизнь и лежит в ее основе, каким-то образом заложена в законах физики. Жизнь возникает сама собой.

Представьте, что вы кипятите воду в кастрюле. Когда жидкость начинает перемешиваться конвекцией, вы увидите, как образуется упорядоченная структура из ячеек, похожая на пчелиные соты, — как раз перед тем, как начнется полноценное кипение и движение станет хаотичным. Там в кастрюле остались только молекулы воды, их миллиарды. Никто не указывает этим молекулам, как им самоорганизоваться в столь поразительные структуры. И тем не менее они это делают.

— Это пример того, как порядок и сложность могут возникнуть из изначально однородного и бесформенного состояния. И, возможно, жизнь — это всего лишь конечный результат длинной череды подобных самоорганизующихся процессов...

Мейленфант читал лекцию в просторном зале с кондиционером для общественных мероприятий Бутстрэпа — единственном месте, на которое Фрэнк был готов потратить серьезные деньги, помимо расходов на само строительство. Ксения и Дороти немного опоздали. К удивлению Ксении, зал был почти полон, и им пришлось втиснуться на два места сзади.

На сцене не было ничего, кроме трибуны и трехметрового пластикового макета Большого Тупого Ускорителя — и Мейленфанта.

Для Ксении Рейд Мейленфант — поджарый мужчина лет шестидесяти с лицом в морщинах от солнечного излучения и блестящей лысой головой, которая сверкала в свете ламп, — выглядел слишком невзрачным. Даже во время выступления он казался не на своем месте и растерянно моргал, словно не понимал, что здесь делает.

Но аудитория, состоявшая в основном из молодых инженеров, казалось, была заворожена. Она заметила в первом ряду самого Фрэнка: темную массивную фигуру перед стоявшим астронавтом, он, как и все остальные, не сводил с Мейленфанта восхищенного взгляда. Она подумала, что в той старой космической пыли все еще есть что-то магическое, что-то первобытное — желание быть рядом с волшебником, мудрецом, причастным к тому первому удивительному открытию, — как будто, просто находясь рядом, можно было впитать немного этого чудесного света.

Мейленфант продолжил: — Еще до появления гайджинов мы пришли к выводу, что жизнь должна быть распространенным явлением. Мы считаем, что природа единообразна, а значит, законы и процессы, которые действуют здесь, действуют и везде. И теперь мы придерживаемся принципа Коперника: считаем, что не находимся в каком-то уникальном месте в пространстве или времени. Так что если жизнь есть здесь, на Земле, то она должна быть везде — в той или иной форме.

Поэтому в том, что живые существа прилетели в пояс астероидов со звезд — если, конечно, они живые, — нет ничего удивительного. Удивительно то, что они появились именно сейчас. Если они существуют, то почему их не было здесь раньше?

Когда сталкиваешься с чем-то неизведанным, с научной точки зрения разумно предположить состояние равновесия: стабильное состояние, а не состояние изменения. Потому что изменение — это нечто необычное, особенное.

Теперь вы, наверное, понимаете, в чем проблема. Похоже, что в случае с гайджинами мы имеем дело с прибытием — самым первым из тех, что мы можем зафиксировать, — инопланетных колонистов в Солнечную систему. Таким образом, мы оказались не в состоянии равновесия, а в переходном состоянии — возможно, в момент самых фундаментальных изменений из всех. Это настолько маловероятно, что не может быть правдой.

Другими словами, это тот самый вопрос, которого избегали все те ужасные научно-фантастические фильмы про вторжение инопланетян, на которых я вырос. — Молодые люди недоуменно рассмеялись. Что такое "фильм"? — Почему эти пучеглазые явились именно сейчас, когда у нас есть танки и ядерное оружие, чтобы дать им отпор?

Мейленфант обвел взглядом аудиторию. Его глубоко запавшие глаза смотрели устало и настороженно. — Я говорю вам это, потому что именно вы, ребята, приняли вызов там, где правительства и все остальные позорно потерпели неудачу, и отправились туда, чтобы выяснить, что происходит. В гайджинах есть очевидные загадки, часть из них может быть разгадана, как только мы впервые хорошенько на них взглянем. Но есть и другие, более глубокие вопросы, которые ставит само их присутствие здесь, вопросы, которые проникают прямо в суть природы самой Вселенной и нашего места в ней. И прямо сейчас только вы делаете все, что может помочь нам ответить на эти вопросы.

— Я вас поддерживаю. Делайте свою работу хорошо. Удачи вам. Спасибо.

Раздались аплодисменты, сначала вежливые.

Ксения подумала, что это было блестящее выступление. Она представила, как этот человек тридцать лет назад выступал с напутственными речами на заводах по производству компонентов для космических шаттлов. Хорошо поработали!

Но, к ее удивлению, аплодисменты продолжались, даже стали более громкими. И, к ее еще большему удивлению, она обнаружила, что присоединяется к ним.

Ксении и Дороти с трудом удалось пробиться к Фрэнку Паулису и Мейленфанту, настолько плотно астронавт был окружен толпой нетерпеливых молодых инженеров.

Дороти изучала выражение лица Ксении. — Вам не совсем нравится все это преклонение перед героем, не так ли, Ксения?

— Считаете меня циничной?

— Нет.

Ксения поморщилась. — Но это... меня расстраивает. Мы переживаем эпоху первого контакта, уникальную в истории человечества, каким бы ни было наше будущее. По крайней мере, Бутстрэп пытается на это реагировать. А за пределами того, что мы делаем, я вижу только иррационализм. И еще позиционирование. Различные организации пытаются использовать это открытие в своих целях.

— Например, Церковь?

— А разве нет?

— Мы все должны преследовать свои цели, Ксения. По крайней мере, участие Церкви в вашем проекте наглядно демонстрирует, что мы преодолеваем кризис веры, который спровоцировали гайджины.

— Какой кризис?

— Ватикан начал первую современную оценку влияния внеземной жизни на христианство еще в девяностых. Но споры на эту тему ведутся гораздо дольше. Похоже, мы верили в существование других разумов задолго до того, как у нас появилось четкое представление о том, что вообще находится за пределами Земли... Эта интуиция, вероятно, является проявлением нашей глубокой связи со Вселенной: если космос создал нас, то он вполне мог создать и других. А вы знали, что святой Августин еще в VI веке размышлял о существовании внеземных цивилизаций?

— Правда?

— Августин решил, что они не могут существовать. Понимаете, если бы они существовали, то нуждались бы в спасении — в собственном Христе. Но это лишило бы Христа уникальности, а это невозможно. Подобные богословские парадоксы мучают нас и по сей день... Можете смеяться, если хотите.

Ксения покачала головой. — Мысль о том, что мы можем отправиться туда и попытаться обратить гайджинов в свою веру, кажется немного странной.

— Но мы не знаем, зачем они здесь, — заметила Дороти. — Разве стремление к истине — недостаточная причина?

— А теперь вы здесь, чтобы благословить БТУ, — сказала Ксения.

— Не совсем. Возможно, вы уже сделали это, назвав его в честь Джордано Бруно. Полагаю, вы знаете, кто это.

— Конечно. — Первый мыслитель, который высказал нечто похожее на современное представление о множественности миров — планетах, вращающихся вокруг Солнц, многие из которых населены существами, более или менее похожими на людей. Более ранние мысли о других мирах представляли собой параллельные версии карманной вселенной Данте "Инферно", в центре которой находится неподвижная Земля. — Вы должны представить себе другие миры, прежде чем сможете представить себе путешествие туда.

— Но Бруно был не первым, — мягко сказала Дороти. — Кардинал, известный нам как Николас Кузанский, который жил в пятнадцатом веке...

Лекторский тон Дороти показался Ксении совершенно неуместным, что вызвало у нее раздражение. — Каким бы ни было его прошлое, Бруно был убит Церковью за свою ересь.

— Его сожгли в 1600 году за мистические нападки на христианство, — сказала Дороти, — а не за его рассуждения об инопланетянах и даже не за то, что он защищал Коперника.

— Это все объясняет?

Дороти продолжала спокойно изучать ее.

Наконец толпа технарей начала расходиться.

— Вы не представляете, как я восхищаюсь вами, полковник Мейленфант, — говорил Фрэнк. — Я на двадцать лет моложе вас. Но я взял вас за образец.

Мейленфант с сомнением посмотрел на него. — Тогда я в аду.

— Нет, я серьезно. Вы основали компанию под названием Бутстрэп. У вас были планы по освоению астероидов.

— Ничего не вышло. Я был никудышным бизнесменом. А когда потерял жену...

— Конечно, но идея у вас была правильная. Если бы не это...

Мейленфант с тоской смотрел на макет БТУ. — Если бы не это, если бы Вселенная была устроена по-другому — да, возможно, я бы все это сделал. И кто знает, что бы я нашел?

Повисло молчание. Ксения заметила, что Дороти Чаум нахмурилась, глядя на смущенное и встревоженное лицо Мейленфанта.

Глава 3

Споры

Прошло еще четыре года, прежде чем Мейленфант снова встретился с Фрэнком Дж. Паулисом.

В 2029 году Мейленфант был приглашен в Смитсоновский институт в Вашингтоне, округ Колумбия, в качестве гостя на ежегодное собрание Американской ассоциации содействия развитию науки — или, по крайней мере, на его часть, организованную Институтом SETI, частным учреждением, базирующимся в Колорадо и занимающимся изучением гайджинов, поиском внеземного разума и другими полезными вещами.

Несмотря на тематику конференции, Мейленфант прибыл на нее с некоторой неохотой.

Он стал опасаться появляться на публике. По мере того, как робот-зонд Паулиса неуклонно удалялся от Земли, нежелательная известность, которую он приобрел девять лет назад, снова набирала обороты. Он думал об этом как о синдроме Базза Олдрина: "Но ты был там"... Когда люди смотрели на него, — думал он, — они видели символ, а не человека; они видели кого-то, кто больше никогда не сможет выполнять настоящую работу. Такое отношение смущало, парализовало и заставляло его чувствовать себя очень старым. Мало того, Мейленфант оказался объектом нежелательного внимания самых экстремистских группировок с обеих сторон спектра, как ксенофобов, так и ксенофилов.

Но его пригласила сюда Маура Делла, ныне вышедшая в отставку конгрессвумен, с которой он познакомился в процессе изучения того самого первого открытия.

Маура Делла была примерно ровесницей Мейленфанта, миниатюрной, аккуратной и подвижной. Она входила в состав научно-консультативной группы при президенте во время объявления о существовании гайджинов, когда Мейленфанта и Немото вызывали на допрос к самому президенту, министру обороны, в Совет по трудовым отношениям и в различные президентские рабочие группы, пока администрация пыталась выработать официальную позицию в отношении гайджинов. В отличие от некоторых вашингтонских аппаратчиков, с которыми Мейленфанту приходилось иметь дело в те дни, Делла вела себя с ним жестко, но прямолинейно, и он проникся уважением к ее чувству ответственности в вопросах поиска внеземного разума и других проблемах. Было бы здорово снова с ней увидеться.

И он надеялся, что она все еще достаточно близка к власти, чтобы рассказать ему о чем-то новом.

В этом, как оказалось, он не ошибся.

Однако поначалу конференция, посвященная тому, что стало известно о гайджинах спустя девять долгих лет после их обнаружения, не показала особых результатов. В отсутствие новых фактов на заседаниях преобладали доклады о влиянии существования гайджинов на философские принципы.

Так, первое выступление, на которое его сопровождала Маура Делла, было посвящено краткой и малопродуктивной истории SETI — поиску внеземного разума.

С 1950-х годов радиотелескопы с соответствующей настройкой были направлены на перспективные близлежащие звезды, такие как Тау Кита и Эпсилон Эридана. Со временем этим занялось НАСА, оно модернизировало и автоматизировало процесс, и теперь стало возможным с очень высокой скоростью сканировать тысячи вероятных радиочастот.

Но десятилетия терпеливых и упорных поисков не принесли никаких результатов, кроме нескольких мимолетных, дразнящих намеков на какую-то закономерность.

Пока Мейленфант слушал поток подробностей и аббревиатур, рассказывавших о проекте за проектом — "Озма", "Циклоп", "Феникс", — его переполняла жалость к этим терпеливым, жаждущим услышать хоть что-то за пределами звезд голодным слушателям. Ведь это, конечно же, было изначально обречено на провал. Равновесие, — подумал он: — либо небо молчит, потому что оно пустое, либо инопланетяне должны быть повсюду. Не было никакой необходимости искать хоть какие-то намеки на сигнал: если мы не одни, то небо, образно говоря, должно было бы сиять от обилия света.

Следующий доклад произвел на Мейленфанта гораздо большее впечатление. Это была геолог из Калифорнийского технологического института по имени Кэрол Лернер — ей было не больше тридцати, она была резкой и любила спорить. Она пыталась найти новый ответ на загадку, связанную с появлением гайджинов. Возможно, раньше не было никаких признаков гайджинов, сказала Лернер, потому что они появились совсем недавно — и не среди звезд, а там, где их нашли, в самом поясе астероидов.

В течение нескольких десятилетий высказывались предположения, что жизнь может зародиться в кометах — возможно, в скоплениях жидкой воды, пропитанных органическими соединениями, которые пронизывают внутренности комет, — и, конечно, считалось, что некоторые астероиды являются выгоревшими кометами или, по крайней мере, имеют состав, сравнимый с кометным. Совпадение появления инопланетной расы, осваивающей космос, на астероидах именно сейчас, когда мы достигли аналогичного состояния, может быть объяснено совпадением временных масштабов. Возможно, жизни просто потребовалось так много времени, несколько миллиардов лет, чтобы пробраться из водоемов к звездам, независимо от того, где она зародилась.

Это была хорошая гипотеза, — размышлял Мейленфант, но он решил, что совпадение временных рамок было слишком точным, чтобы быть убедительным. Тем не менее, это был первый оратор, которого Мейленфант услышал на конференции и который попытался затронуть более глубокие проблемы, мучившие таких, как Немото. Он взглянул на свой умный экран, чтобы посмотреть биографические данные докладчицы.

Основной специализацией Лернер была вулканическая история планеты Венера. Мейленфант не удивился, узнав, что у нее возникли трудности с поиском финансирования для продолжения работы. Одним из побочных эффектов появления гайджинов стало снижение интереса к науке. Казалось, все исходили из того, что гайджины рано или поздно дадут ответы на все вопросы, которые только могут возникнуть у людей, так зачем тратить время — и, что еще важнее, деньги — на поиск ответов сейчас? Разумеется, ни один настоящий ученый, которого когда-либо встречал Мейленфант, не удовлетворился бы такой пассивностью. Ему показалось, что Кэрол Лернер, возможно, снедаема именно этим нетерпением.

Следующий доклад, с которым выступил грузный ученый из Института поиска внеземного разума, оказался посвящен его собственному имени: "Контакт Немото — Мейленфант — пример того, как не надо это делать".

Маура Делла откинулась на спинку кресла и слушала с явным удовольствием.

Презентация была основана на бюрократическом протоколе, разработанном на случай контакта с инопланетянами. Протокол был впервые разработан НАСА в 1990-х годах, а затем, после прекращения государственного финансирования SETI и перехода проекта НАСА в частные руки, получил дальнейшее развитие со стороны ООН и национальных правительств.

Мейленфант — один из двух человек за всю историю, оказавшихся в ситуации, описанной в протоколе, — так и не удосужился его прочитать. Теперь он не удивился, узнав, что централизованное управление осуществлялось по принципу "сверху вниз", официозно и почти до смешного глупо в своем оптимизме:

После заключения о том, что открытие, по-видимому, является достоверным доказательством существования внеземного разума, и после информирования других сторон настоящего заявления, первооткрыватель должен проинформировать наблюдателей по всему миру через Центральное бюро астрономических телеграмм Международного астрономического союза и проинформировать генерального секретаря Организации Объединенных Наций в соответствии со статьей XI настоящего Соглашения, Договора о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела. В связи с проявленным интересом и экспертными знаниями в вопросе существования внеземного разума первооткрыватель должен одновременно проинформировать о своем открытии следующие международные организации и предоставить им все соответствующие данные и зафиксированную информацию, касающуюся доказательств: Международный союз электросвязи, Комитет по космическим исследованиям, Международный совет научных союзов, Международную федерацию астронавтики, Международную академию астронавтики, Международный институт космического права, Комиссию 51 Международного астрономического союза и Комиссию J Международного союза радиолюбителей...

Для сравнения: Мейленфант и Немото сразу отправились на ток-шоу.

Маура игриво шлепнула Мейленфанта по запястью. — Ай-яй-яй. Столько комиссий проскочили. Вы нажили себе кучу врагов.

— Но, — сказал он, — зато я поспал в спальне Линкольна в Белом доме. Знаете, этот парень говорит так, будто предпочел бы, чтобы мы вообще не делали этого открытия, лишь бы не сделали его неправильно.

— Такова человеческая природа, Мейленфант. Вы отобрали у него игрушку.

Теперь спикер предоставил слово для комментариев.

Вскоре обсуждение переключилось на то, как действовать дальше. Звучало множество призывов к ученым-бихевиористам изучить способы прогнозирования и контроля реакции общественности на новости — например, исследовать популярные представления о внеземных цивилизациях, провести аналогии с реакцией на такие миссии, как "Аполлон" на Луну и "Викинг" на Марс, а также предложить сторонникам проекта SETI использовать такие медиа, как веб-трансляции, игры и музыку, чтобы "ответственно" освещать темы SETI и внеземных цивилизаций.

Маура скорчила недовольную гримасу. — Неужели эти люди не понимают, что шила в мешке не утаишь? Больше нельзя контролировать доступ общественности к информации — и уж точно нельзя контролировать ее реакцию. И, на мой взгляд, не стоит даже пытаться.

Наконец выступающий покинул сцену, и Мейленфант немного воспрянул духом. Как инженер, он знал, что куча философских принципов не стоит и крупицы достоверных фактов. Вот почему следующий доклад Фрэнка Паулиса стал глотком свежего воздуха. В конце концов, именно Паулис, с его деньгами и инициативой, собрался отправиться в космос на поиски.

На снимках, сделанных Паулисом с борта его космического корабля "Бруно", летящего по заданному маршруту, была запечатлена неуклюжая сверкающая "стрекоза" с солнечными батареями, прозрачными антеннами и датчиками, установленными на длинных стрелах, окруженная роем микроспутников для облета, инспекции и ремонта.

Запуск прошел без происшествий, и первые годы долгого полета были омрачены лишь обычными техническими неполадками и напряженными моментами, когда нервы у всех были на пределе. Мейленфанту казалось удивительным, что за семьдесят лет, прошедших с запуска первого спутника, космические технологии почти не продвинулись вперед. Конструкция "Бруно", за вычетом нескольких квантовых чипов на основе сапфиров, вероятно, не сильно отличалась от той, что использовал Вернер фон Браун. Но полеты в космос всегда были консервативным занятием: если у тебя есть только один шанс, ты хочешь, чтобы твой корабль работал, а не служил испытательным полигоном для новых гаджетов и идей.

Как бы то ни было, "Бруно" пережил все рукотворные кризисы. До встречи с тем, что, по всей видимости, являлось главной строительной площадкой — или колонией, или гнездом — гайджинов, оставалось еще около года. Пояс астероидов представлял собой широкую полосу космического мусора. Зонд уже встретил несколько из этих пыльных странников, которых никто никогда не посещал и не видел вблизи. Но, как уверял Паулис, показывая слайд за слайдом с угольно-черными, ничем не примечательными камнями, лучшее было еще впереди. Ведь в темноте их ждали гайджины.

После такой скудной утренней поживы Мейленфант вернулся в свой номер в отеле.

Сейчас он путешествовал налегке: только туалетные принадлежности, пара самоочищающихся костюмов и комплектов белья, умный экран, который был нужен ему только для связи с остальным человечеством, и единственный сувенир — кусок невероятно древнего камня с обратной стороны Луны, вырезанный в форме изящного божка-лиса. Мейленфант стал минималистом. Он полагал, что время, проведенное на японской части Луны, изменило его, и, несомненно, в лучшую сторону.

Полчаса просматривал на умном экране сильно отфильтрованные и интерпретированные новости. Ему нужно было знать, что происходит, но он был слишком стар, чтобы тратить время на мимолетный гул мгновенных комментариев.

В углу умного экрана замигал огонек: входящее сообщение.

Это была Немото. Она впервые за много лет связалась с Мейленфантом.

— Немото! Где вы?

Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила, и на ее лице появилась едва заметная улыбка. Это могло означать, что она на Луне. Но задержка могла быть и наигранной...

— Вы же знаете, что не стоит задавать мне такие вопросы, Мейленфант.

— Да. Извините.

Ей еще не было сорока, но выглядела она не очень молодо, — подумал он. — Ее волосы по-прежнему были густыми и черными как смоль, но овальное лицо утратило былую привлекательность: черты заострились, скулы выпирали, а темные глаза смотрели с подозрением. Ее голос, доносившийся из крошечных динамиков умного дисплея, был похож на стрекотание насекомого. — Вам нравится конференция?

— Не особо. — Он поделился с ней своим недовольством по поводу обилия философов.

— Но есть и худшие глупцы. Вот вам еще немного философии: "Вот как, по-моему, наступит конец света — под всеобщее хихиканье всех этих умников, которые решат, что это шутка". Кьеркегор.

— Попал в точку. — Кем бы он ни был.

— И философия порой может служить нам ориентиром, Мейленфант.

— Например...

— Например, понятие равновесия...

Это было похоже на возобновление разговора, который они вели урывками на протяжении девяти лет, — медленное разгадывание коана.

После того как они стали знамениты благодаря сообщению об инопланетянах в поясе астероидов, Немото полностью замкнулась в себе. Она отказывалась от всех приглашений на публичные выступления, уволилась с работы, отклонила предложения о научных должностях от дюжины самых престижных университетов и корпораций мира и фактически исчезла из поля зрения. Все это время Мейленфант с угасающим энтузиазмом колесил по миру, терпя нападки и похвалы, которыми его осыпали из-за его скромной известности. Иногда он с иронией думал, что она была Армстронгом, а он — Олдрином.

Но она продолжала свои исследования, хотя он не мог сказать, в чем заключалась их цель и откуда она брала деньги.

Однако гайджины ей не нравились. Это было очевидно.

— Мы предполагали только два возможных состояния равновесия: либо инопланетян нет, либо они повсюду, — тихо сказала она. — Мы определили этот момент, момент первого контакта, как переход между состояниями равновесия, краткий и, следовательно, маловероятный для нашего времени. Но что, если это не так? Что, если это и есть истинное состояние равновесия?

Мейленфант нахмурился. — Не понимаю. Контакт меняет все. Как можно описать изменение как равновесие?

— Если это происходит не единожды. Снова, и снова, и снова. В таком случае это не совпадение, что я оказалась жива и нахожусь здесь и сейчас, чтобы стать свидетельницей этого. Не совпадение, что у нас есть техническая культура, способная улавливать сигналы и даже в какой-то степени инициировать контакт, и это происходит именно сейчас. Потому что это не единичный случай.

— Вы хотите сказать, что это уже происходило? Что здесь уже кто-то был? И куда они потом делись?

— Я не могу придумать ни одного ответа, который не пугал бы меня, Мейленфант.

Он внимательно посмотрел на нее. Ее глаза были почти не видны, лицо превратилось в бесстрастную маску. Фон был темным, размытым и, без сомнения, не поддавался процедурам улучшения изображения.

Он задумался, что бы сказать. — Вы слишком много времени проводите в одиночестве. Вам нужно чаще выходить из дома. — Но он едва ли мог назвать себя другом этой странной одержимой женщины. — Вы много об этом думали, да?

Казалось, это задело ее. — Это судьба нашего вида.

Он вздохнул. — Зачем вы меня вызывали, Немото?

— Чтобы предупредить, — ответила она. — То, что мы ждем новых данных от Фрэнка Паулиса и его космического зонда, не совсем правда. Есть два интересных момента. Во-первых, новая интерпретация. Мне удалось выявить закономерности в инфракрасных следах активности гайджинов в поясе астероидов. Полагаю, я определила схему их распространения.

Ее лицо исчезло, и на его месте появился виртуальный дисплей, похожий на тот, который она впервые показала ему на Луне. Это было кольцо из мерцающих алых капель, медленно вращающихся по орбите: пояс астероидов с темными щелями Кирквуда. Среди них была щель с резонансом один к трем с Юпитером, с цепочкой рубиновых астероидов, загадочных и ярких.

— Смотрите, Мейленфант...

Мейленфант склонился над экраном и стал рассматривать маленькие светящиеся точки. Изображения сменялись, на них отображались короткие векторы, показывающие скорость и ускорение. Он увидел, что рубиновые астероиды не двигались по простым орбитам вокруг Солнца; казалось, что они рассредоточены по всему поясу, а некоторые из них даже двигались в обратном направлении, против движения остальной части пояса.

Это движение было интригующим.

— Представьте, что стрелы направлены назад, — сказала Немото.

— А-а, — протянул Мейленфант. — Да. Они могут сойтись.

Немото запустила программу для расчета обратных траекторий на основе векторов скоростей объектов гайджинов. — Это грубый расчет, — призналась она. — Мне пришлось сделать множество допущений о том, как траектории объектов отклонились от простых орбит в гравитационном поле Солнца. Но ответ нашелся довольно быстро.

Рассчитанные траектории дугой выходили за пределы пояса астероидов — прочь от Солнца, в глубокую тьму, — и сходились в одной точке.

Мейленфант постучал по экрану. — Вы нашли его. Первичный радиант. Оттуда исходят эти зонды, или фабрики, или что бы это ни было.

— Он находится на расстоянии восемь на десять в десятой степени метров от Солнца, — сказала Немото. — Это...

— Примерно пятьсот пятьдесят астрономических единиц. — В пятьсот с лишним раз дальше от Солнца, чем Земля. — Где-то в направлении созвездия Девы... Но почему именно там?

— Не знаю. Нужно больше данных, предстоит еще много работы.

— А что насчет второго пункта?

Она пристально посмотрела на него. — Вы встречаетесь с Маурой Деллой. Спросите ее о Риджил Кент.

Риджил Кент. Также известная как Альфа Центавра, ближайшая к Солнцу звездная система, расположенная в четырех световых годах от него.

— Немото...

Но экран уже заполнился повседневной суетой новостных онлайн-каналов; Немото растворилась в темноте.

Бывшая конгрессвумен Делла пригласила его на обед.

После обеда они прошлись по конференц-залу, разглядывая стенды с презентациями и стендовые доклады. Мейленфант чувствовал себя неуютно на публике.

— Я бы на вашем месте не волновалась, — сказала Маура. — Не здесь. Бояться нужно тех, кто сидит дома и полирует прицелы своих винтовок.

— Не смешно, Маура.

— Может, и нет. Извините.

За обедом она не сказала ничего важного, но теперь он больше не мог сдерживаться. — Риджил Кент, — сказал он.

Она замедлила шаг и остановилась. Понизив голос, она сказала: — Вы испортили мне сюрприз. Я должна была догадаться, что вы все выясните.

— Что происходит, Маура?

Вместо ответа она повела его в маленький дорогущий кофейный бар. На портативном умном экране она показала ему изображения огромного радиотелескопа в Аресибо, различных микроволновых спутников, а также обстановку в главном зале Лаборатории реактивного движения (ЛРД): ряды консолей, молодые взволнованные инженеры на колесных креслах, мерцающие экраны перед ними.

— Мейленфант, мы поймали сигнал. С Альфы Центавра.

— Что? Как?..

Она прижала палец к его губам.

Как оказалось — хотя именно эта новость и была истинной причиной, по которой Маура пригласила его сюда, — рассказывать было особо нечего. Маура узнала об этом от своих источников в правительстве. Сигнал был слабым, его первым уловил орбитальный микроволновый спутник. Но он не имел ничего общего с аккуратно структурированными сигналами "Линкос", которые люди посылали в пояс астероидов. Он был сильно сжат и представлял собой мешанину из, казалось бы, бессвязных шумов с едва различимыми намеками на структуру — примерно так могла бы звучать Земля, если бы находилась в четырех световых годах от нас.

— А может, это эффективный сигнал, — хрипло произнес Мейленфант. — Сигналы между звездами обходятся недешево. Нужно максимально сократить избыточность — то есть повторяющиеся элементы. Если не знать, как его расшифровать, такой сигнал может показаться шумом... В любом случае смысл был ясен. Этот сигнал предназначался не для людей.

Но кто бы ни был там, на Альфе Центавра, он только начал передавать — или, скорее, сделал это всего четыре года назад, учитывая время, необходимое сигналу, чтобы добраться до Земли.

На самом деле существование и природа сигнала все еще выяснялись. — На этот раз мы действуем по протоколу, Мейленфант...

— Это гайджины? Или кто-то еще?

— Мы не знаем.

— Держите меня в курсе.

— О да, — ответила она. — Но держите это при себе.

Мейленфант провел остаток ночи в своем гостиничном номере, не в силах расслабиться, расхаживая взад-вперед, пока ему снова не позвонила Немото.

Он был в ярости из-за того, что Немото знала все о Центавре. Но сдержал раздражение.

— По крайней мере, — сказал он, — это открытие опровергает теорию о том, что гайджины могут быть выходцами из нашей Солнечной системы. Если они прилетели с Центавра...

— Конечно, они не с Центавра, — ответила Немото. — Зачем бы им тогда так шуметь в радиоэфире? Нет, Мейленфант. Они только что прибыли в систему Центавра. Так же, как только что прибыли сюда. Мейленфант, очевидно, мы наблюдаем за авангардом волны колонизации, которая распространяется далеко за пределы нашей системы.

— Но...

Немото изящно взмахнула рукой перед лицом. — Но это не важно, Мейленфант. Все это не важно. Даже активность в астероидах.

— Тогда что же важно?

— Я определила природу главного радианта гайджинов здесь, в Солнечной системе.

— Природу? Вы сказали, что он находится на расстоянии в пятьсот пятьдесят астрономических единиц. Что там может быть такого, что имеет какую-то природу?

— Фокусное расстояние Солнца, — ответила Немото.

— Что?

— На таком расстоянии находятся фокусы гравитационного поля Солнца. Изображения далеких звезд, увеличенные за счет гравитационного линзирования. И звезда, изображение которой приходится на фокус с главным радиантом гайджинов, — это...

— Альфа Центавра? — Жесткие волоски на его затылке встали дыбом [подобное изображение этой звезды должно находится на продолжении линии, соединяющей ее с Солнцем, т.е. в направлении созвездия Кассиопеи, а не Девы, как указано ранее].

— Видите, Мейленфант? — мрачно сказала она. — Сколько бы зондов мы ни отправили в пояс астероидов, это не даст ответов на фундаментальные вопросы.

— Да, — Мейленфант покачал головой, лихорадочно соображая. — Мы должны отправить кого-то туда. На расстояние в пятьсот пятьдесят астрономических единиц, к фокусу Солнца... Но это невозможно.

— Тем не менее, в этом и заключается задача, Мейленфант. Там — в фокусе Солнца — мы найдем ответы. Туда мы и должны отправиться.

Глава 4

Эллис-Айленд

Маура летела вокруг астероида.

Астероид, который диспетчеры Лаборатории реактивного движения причудливо окрестили Эллис-Айленд, имел три километра в ширину и двенадцать в длину. Составное тело было похоже на две запеченные картофелины, темные и пыльные, плотно прилегающие друг к другу. Маура могла видеть перед собой выступающие элементы оборудования "Бруно": сложные захваты, линии, тросы, извиваясь, пересекали пространство до того места, где ракетные крюки уже вонзились в мягкую, рыхлую поверхность астероида.

С усилием она повернула голову. Ее точка обзора повернулась. Астероид сместился влево; изображение, сильно увеличенное и экстраполированное по данным, полученным от "Бруно", слегка размылось, поскольку процессоры изо всех сил пытались справиться с ее своеволием.

Она висела в темноте, которую нарушали лишь точечные вспышки света. Вокруг нее были звезды: сверху, снизу, сзади. Здесь она находилась в середине пояса астероидов, но, за исключением самого Эллиса, не было ни одного тела, достаточно большого, чтобы оно казалось диском. Даже Солнце превратилось в желтую точку, отбрасывающую длинные тени, и она знала, что оно проливает на эту одинокую скалу лишь несколько процентов того тепла и света, которыми оно наделяет Землю.

Пояс астероидов оказался на удивление пустым: холодным и чересчур просторным местом. И все же гайджины решили прилететь именно сюда.

Ксения Макарова, ведущая программы Бутстрэпа в этот день, прошептала ей на ухо: — Мисс Делла, вам нравится представление?

Она подавила вздох. — Конечно, дорогая. Очень впечатляет.

Так оно и было. В свое время, когда она была членом президентской команды научных консультантов, то потратила много часов на подобные космические миссии, как пилотируемые, так и беспилотные. Она была вынуждена признать, что возможность поделиться опытом опосредованно — сидеть в своей собственной квартире, надев повязку виртуальной реальности, и в то же время спуститься на астероид вместе с самим зондом — была значительным улучшением по сравнению с тем, что предлагалось раньше: тесными кабинками для посетителей позади пультов управления полетами Космического центра Джонсона или в шумном зале Лаборатории реактивного движения.

И все же здесь, в темноте и холоде, она чувствовала беспокойство. Ей очень хотелось отключить VR-канал от канала "Бруно", чтобы насладиться солнечным светом, заливающим гавань Балтимора, которая была видна из окна ее квартиры всего в метре от нее.

— Просто космические операции всегда такие чертовски медленные, — сказала она Ксении.

— Но мы должны действовать не спеша, — ответила Ксения. — Приближение к астероиду больше похоже на стыковку с другим космическим кораблем, чем на посадку. Гравитация здесь настолько слабая, что главная задача — не отлететь в сторону.

Мы спускаемся к северному полюсу астероида. Судя по всему, главная база гайджинов находится на противоположном полюсе вращения, на южном полюсе. Мы планируем приземлиться так, чтобы гайджины нас не заметили — если, конечно, они нас уже не заметили, — и пробраться к инопланетянам. Так мы сможем в какой-то мере контролировать ситуацию...

— Здесь ужасно темно и пыльно, не так ли?

— Потому что это астероид С-типа, мисс Делла. Лед, летучие вещества и органические соединения — именно такие породы мы могли бы добывать для собственных нужд, для обеспечения жизнедеятельности и в качестве топлива.

Да, — подумала Маура, ощутив прилив мрачной злости. — Это наш пояс, наш астероид. Наше сокровище, наследие бурного зарождения Солнечной системы, которое определит наше будущее. И все же здесь есть гайджины — чужаки, которые отнимают у нас то, что принадлежит нам по праву рождения.

Ее гнев удивил ее саму; она и не подозревала, что у нее такие территориальные наклонности. Они же не высадились в Антарктиде, — сказала она себе. — Астероиды пока не принадлежат нам; у нас нет на них никаких прав, и поэтому мы не должны чувствовать угрозу из-за присвоения их гайджинами.

И все же я чувствую это.

Сигнал с Альфы Центавра, хотя и первый, полученный год назад, больше не был уникальным. Шепот в радиодиапазонах был слышен по всему небу: от звезды Барнарда, Вольфа 359, Сириуса, Лейтена 726-8 — ближайших звезд, ближайших соседей Солнца, первых пунктов назначения, запланированных в сотнях исследований по межзвездной колонизации, очагов цивилизаций, о которых мечтали в тысячах научно-фантастических романов.

Одна за другой звезды подавали голос.

В их распределении были определенные закономерности. Ни одна звезда, находящаяся на расстоянии более девяти световых лет от нас, еще не подавала радиосигналов. Но сигналы были неоднородными. Они не были одного типа и даже работали не на одних и тех же частотах; такие различия сбивали с толку не меньше, чем само существование сигналов. А тем временем гайджины, новые обитатели Солнечной системы, хранили молчание: казалось, они не излучали ничего, кроме инфракрасного тепла своих тел.

Как будто волна колонизации внезапно достигла этой части Галактики, этого отдаленного уголка изрезанного спирального рукава, и разнообразные существа — или машины — деловито обустраивались, строили, возможно, размножались, а может, и умирали. Никто не знал, как сюда попали колонисты. Никто даже не мог предположить, зачем они прилетели именно сейчас.

Но Мауре казалось, что об этом предполагаемом галактическом сообществе уже можно сказать одно: оно такое же беспорядочное и разнообразное, как и человеческие сообщества на Земле, если не больше. В каком-то смысле, — подумала она, — это даже хорошо. Если бы сообщества, разделенные световыми годами, оказались идентичными, это было бы угнетающе. Но из-за этого было гораздо сложнее понять, в чем смысл всего происходящего.

И Маура об этом сожалела.

У нее никогда не было недостатка в работе и подобных приглашениях. Она знала, что как часть аморфного сообщества политиков и аппаратчиков, которые так и не смогли избавиться от въевшегося в ноздри запаха вашингтонских коридоров власти, она была ценна для таких корпораций, как Бутстрэп, как человек, формирующий общественное мнение и, возможно, приводящий их к власти. Но официально она была в отставке. Возможно, ей стоило расслабиться, перестать так напряженно думать и просто наслаждаться красивыми световыми шоу в небе.

Но это было не в ее характере. В конце концов, Рейд Мейленфант был немногим старше ее, и она знала, что он по-прежнему настаивает на более глубоком изучении тайны этих гайджинов, на новых исследованиях и миссиях. Если он все еще в деле, то, возможно, и ей стоит продолжать.

Но для этой сложной вселенной она была уже слишком стара. Чем сложнее была ситуация, тем меньше у нее оставалось шансов дожить до того момента, когда эта загадка — возможно, величайшая из всех, с которыми когда-либо сталкивалось человечество, — будет разгадана.

В другом ухе Мауры зазвучал сигнал техника. — Сближение с целью на двух метрах в секунду, расстояние чуть больше километра, поперечное смещение один метр в секунду. Проходят тесты гидразиновых двигателей: +X, -X, +Y, -Y, +Z, -Z, все в норме. Обратный отсчет до включения двигателей для нейтрализации нашей поступательной и поперечной скоростей на высоте в километр над поверхностью. Затем переход в режим гироскопической стабилизации для посадки...

Усилием воли Маура отключилась от посторонних голосов.

Астероид превратился в стену, которая медленно приближалась к ней в пыльной тишине; тросы перед ней извивались, сохраняя форму в условиях отсутствия гравитации. Она различала детали поверхности, освещенные солнечным светом: кратеры, уступы, хребты, долины, борозды, как будто поверхность астероида была смята или растянута. Некоторые кратеры были относительно молодыми, с ровными углублениями и острыми краями. Другие были гораздо старше — это были просто круглые шрамы, перекрытые более молодыми кратерами и сглаженные, вероятно, за миллиарды лет под воздействием микрометеоритов.

На складчатом ландшафте Эллиса виднелись цвета — спектральные оттенки, выделявшиеся на фоне преобладающей серо-черной гаммы. Кратеры и хребты с более острыми краями казались слегка голубоватыми, а более старые, низменные участки — красноватыми. Возможно, это какой-то эффект выветривания в открытом космосе, — подумала она; — возможно, за миллиарды лет под воздействием солнечного света поверхность приобрела эти нежные оттенки.

Она вздохнула. Это действительно было прекрасно, в неожиданном смысле — как и многое другое во вселенной, в которой она оказалась. Боже, как я люблю все это, — подумала она. — Как я могу уйти в отставку? Если бы я ушла, то скучала бы по этому.

И вот, с легким выбросом пыли "Бруно" добрался до места назначения.

Техники зааплодировали.

За год до прибытия "Бруно" — после совещания Американской ассоциации содействия развитию науки — Мейленфант впервые за два десятилетия вернулся в Космический центр Джонсона.

Кампус практически не изменился: те же массивные черно-белые здания с большими номерами в детсадовском стиле на их стенах, разбросанные на квадратных километрах травянистой равнины на юго-восточной окраине Хьюстона, отгороженные сетчатым забором от шоссе 1 НАСА, хотя оно и не называлось так. Дороги НАСА больше нет. На прилегающих улицах все еще были обветшалые торговые центры, заведения быстрого питания и магазины шаговой доступности.

Но внутри самого кампуса не было и следа туристов, которые раньше ездили между зданиями на своих длинных трамвайчиках. И хотя здесь было множество памятных досок, никто больше не творил здесь историю.

Но вишневые деревья все еще были на месте, и зеленая трава, казалось, сияла все так же.

Он приехал сюда не ради осмотра достопримечательностей. Он приехал на встречу с Салли Бринд, которая возглавляла отдел НАСА под названием "Отдел исследований Солнечной системы". Он направился к зданию 31.

Внутри работал мощный кондиционер, давая резкий контраст с влажной хьюстонской жарой снаружи. Мейленфант был рад прохладе; все как в старые добрые времена.

Рейд Мейленфант навис над Салли Бринд. Он опирался на ее стол, упираясь большими костлявыми пальцами. Он был вдвое старше Бринд и являлся легендой из прошлого. И для нее он был чертовски пугающим.

— Нам нужно добраться до солнечного фокуса, — начал он.

— Здравствуйте, доброе утро, рада с вами познакомиться, спасибо, что уделили мне время, — сухо ответила она.

Он немного отстранился и выпрямился. — Простите, — сказал он.

— Не извиняйтесь. В вашем возрасте нельзя терять время.

— Нет, я просто грубый придурок. Всегда был таким. Не возражаете, если я присяду?

— Расскажите мне о солнечном фокусе, — попросила она.

Он убрал со стула стопку глянцевых фотографий — это были оцифрованные изображения предполагаемой беспилотной миссии к Ио, спутнику Юпитера, которую так и не профинансировали. — Я говорю конкретно о миссии к солнечному фокусу Альфа Центавра — ближайшей к нам звездной системы.

— Я знаю об Альфе Центавра.

— Да... Гравитационное поле Солнца действует как сферическая линза, которая увеличивает интенсивность света далекой звезды. В точке фокусировки, на периферии системы, выигрыш может составлять сотни миллионов; в нужной точке можно было бы поддерживать связь на межзвездных расстояниях с помощью оборудования, не более мощного, чем требуется для связи между планетами. Гайджины, возможно, используют солнечный фокус Альфы Центавра в качестве узла связи. Теоретики называют это седловой точкой. На самом деле для каждой звезды существует отдельная седловая точка. Все они примерно на одном расстоянии, потому что...

— Хорошо. И почему нам нужно лететь в фокус Альфы Центавра?

— Потому что Альфа была первым источником внеземных сигналов. И потому что гайджины находятся там. У нас есть доказательства того, что гайджины вошли в систему в солнечном фокусе Альфы. Оттуда они отправили в пояс астероидов флот из каких-то строительных или шахтерских судов. Салли, теперь у нас есть инфракрасные данные, свидетельствующие об активности в поясе астероидов за последние десять лет.

— К поясу астероидов направляется беспилотный зонд. Может быть, нам стоит дождаться его результатов?

Мейленфант вспыхнул. — Частная инициатива. В любом случае, это не имеет отношения к делу. Солнечный фокус — вот где происходит самое интересное.

— Но у вас ведь нет прямых доказательств того, что в солнечном фокусе что-то происходит, не так ли?

— Нет. Только то, что мы выяснили на основе данных об астероидном поясе.

— Но там, на краю пояса, нет никаких признаков огромного межзвездного корабля-матки. А они должны быть, если вы правы.

— У меня нет ответов на все вопросы. Поэтому нам нужно отправиться туда и все выяснить. И сообщить чертовым гайджинам, что мы здесь.

— Не понимаю, чем я могу вам помочь.

— Это отдел исследования Солнечной системы НАСА. Верно? Итак, теперь нам нужно отправиться на разведку.

— НАСА больше не существует, — сказала она. — По крайней мере, в том виде, в каком вы его знали, когда летали на шаттле. Космический центр имени Джонсона находится в ведении Министерства сельского хозяйства...

— Дорогая, не надо говорить со мной так свысока.

Она вздохнула. — Прошу прощения. Но, думаю, сэр, вам стоит трезво взглянуть на ситуацию. Сейчас не 1960-е. Я, по сути, всего лишь куратор серой литературы.

— Серой?

— Исследований и предложений, которые, как правило, так и не увидели свет. Эти материалы плохо систематизированы, многие из них до сих пор не оцифрованы и даже не переведены на микрофиши... Этому зданию уже семьдесят лет. Готова поспорить, его бы закрыли навсегда, если бы не лунные камни.

Это было правдой: 50% старых образцов, доставленных "Аполлонами", до сих пор лежат в запечатанных контейнерах в других частях здания и ждут анализа вот уже шесть десятилетий. Теперь, когда на Луне живут японцы, Бринд казалось, что контейнеры так и останутся запечатанными навсегда — хотя бы для того, чтобы они служили образцами Луны в ее первозданном, дочеловеческом виде. Ирония судьбы для этих самородков стоимостью в миллиарды долларов.

— Я все это знаю, — сказал он. — Но я раньше работал в НАСА. Куда мне еще податься? Послушайте, я хочу, чтобы вы придумали, как это сделать. Как нам отправить человека к солнечному фокусу? Все сложится, как только у нас будет жизнеспособный план. Я смогу достать оборудование и финансирование.

Она приподняла бровь. — Действительно?

— Конечно. И с научной точки зрения это будет хорошо. В конце концов, мы до сих пор не отправляли человека за пределы орбиты Луны. По пути туда можно запустить зонды к Юпитеру и Плутону. Для этого мы получим спонсорскую поддержку от европейцев и японцев. Правительство США тоже должно внести свой вклад.

— В ваших устах это звучит так просто, полковник Мейленфант... Почему эти организации должны вас поддержать? Мы уже двадцать лет не отправляли людей на орбиту, кроме как в качестве пассажиров Японского национального космического агентства или Европейского космического агентства.

— Иначе, — сказал Мейленфант, — нам придется позволить японцам сделать это в одиночку.

— Верно.

— Кроме того, это вызовет большой интерес со стороны СМИ. Это будет чертовски эффектный ход.

— Ход — это точно, — сказала она. — Это будет впечатляющая, но разовая акция. Прямо как проект "Аполлон". И посмотрите, к чему это нас привело.

— К Луне, — сурово ответил он, — за сорок лет до японцев.

Она тщательно подбирала слова. — Полковник Мейленфант, вы должны понимать, что мне будет сложно вас поддержать.

Он пристально посмотрел на нее. — Я знаю, что меня считают одержимым. Прошло двадцать лет с тех пор, как перестали запускать шаттлы, а я все еще переживаю из-за того, как сложилась моя карьера. Я хочу проверить гипотезу о гайджинах, потому что они меня завораживают, потому что хочу, чтобы Америка вернулась в космос. У меня есть цель. Верно?

— Я... Да. Я так думаю. Мне жаль.

— Да ладно, не переживайте. Это правда. Я никогда особо не разбирался в здешней политике. Даже в отряде астронавтов. Я никогда не примыкал ни к одной из группировок: ни к тем, кто выходил в открытый космос, ни к спортивным фанатам, ни к командирам, ни к тем своим парням, что зависали в пабе "У Молли". Меня это никогда особо не интересовало. Даже русские мне не доверяли, потому что я не был командным игроком. — Он хлопнул по столу своей загрубевшей ладонью. — Но гайджины здесь. Салли, я десять лет ждал, что наше правительство, любое правительство, отреагирует на эти инфракрасные данные с Луны. Ответил только Фрэнк Паулис — частное лицо, запустившее тот проклятый зонд. И вот теперь я решил что-то предпринять, пока не сыграл в ящик.

— Как далеко находится солнечный фокус?

— В пятистах пятидесяти астрономических единицах. В пятьсот с лишним раз дальше, чем расстояние от Земли до Солнца.

Она присвистнула. — Вы с ума сошли.

— Конечно. — Он ухмыльнулся, обнажив ровные, восстановленные зубы. — А теперь скажите мне, как это сделать. Считайте это упражнением, если хотите. Мысленным экспериментом.

— У вас уже есть кандидат в астронавты? — сухо спросила она.

Он ухмыльнулся еще шире. — Я сам.

Темная, изрытая земля, горизонт, такой четкий, что кажется, будто до него можно дотянуться рукой, небо, усыпанное звездами, среди которых выделяется одна яркая искра...

Маура почувствовала, как ее качнуло, когда зонд начал прокладывать путь по изрезанной поверхности астероида. Она увидела, как перед ней из поля зрения выдвинулись крюки и натянулись тросы, раскачивая робота из стороны в сторону. Камера поворачивалась вверх и вниз, и какая-то программа-дополнение в генераторах виртуальной реальности щекотала ее подсознание, создавая ощущение, будто она плывет вместе с роботом по этому неспокойному каменистому морю. Почти беззвучной командой она велела программе отключить эти спецэффекты, без которых вполне могла обойтись.

Ксения тихо говорила своим высокопоставленным слушателям: — Мы движемся с предельной осторожностью. Сила притяжения на поверхности даже меньше, чем можно было бы ожидать от тела такого размера. Помните, что этот "астероид-гантель" — контактная двойная система, составное тело. Представьте себе два бильярдных шара, прижатых друг к другу и вращающихся вокруг точки соприкосновения. Мы — муха, ползущая по дальнему краю одного из этих шаров. Гантель вращается довольно быстро, и здесь, на полюсе, центробежная сила почти уравновешивает гравитацию. Но мы смоделировали все эти ситуации, "Бруно" знает, что делает. Просто сядьте поудобнее и наслаждайтесь поездкой.

А теперь что-то замаячило за этим близким горизонтом. Это было похоже на восход луны, но луна была маленькой, темной и потрепанной — близнец того мира, по которому полз зонд. Это был другой "шар" гантели.

— Мы изучаем поверхность по мере продвижения, — сказала Ксения. — Поскольку мы не знали, что именно искать, то взяли с собой оборудование для широкодиапазонного анализа. Например, если гайджины прилетели сюда добывать легкие металлы, такие как алюминий, магний или титан, они, скорее всего, использовали бы такие процессы, как электролиз магмы или пиролиз. Эти же процессы можно использовать для получения кислорода. В случае электролиза магмы основным компонентом шлака будет феррокремний. В результате пиролиза мы ожидаем обнаружить следы элементарного железа и кремния или, возможно, их слегка окисленных форм...

Мы ползаем по шлаковому отвалу, — подумала Маура, — пытаясь понять, что здесь было создано. Но не слишком ли мы антропоморфны? Не подумает ли неандерталец, что мы неразумны, если, обыскав наши ядерные реакторы, он не найдет осколков кремня?

Но что еще мы можем сделать? Как нам проверить непознанное?

Вторая часть астероида уже почти "поднялась" над горизонтом. Это был черный, потрепанный каменный шар, зависший над землей, словно на картине Магритта. Впереди виднелась широкая полоса раздробленной, сплющенной породы — там, где одна летящая гора соприкасалась с другой.

Вторая часть астероида была так близко, что Мауре казалось, будто она видит каждую складку на его поверхности, каждый кратер и даже крупинки пыли. Как удивительно, — подумала она.

Маура заметила, что траектория движения зонда изменилась: крюки слегка отклонялись в сторону или тормозили ускоряющееся движение к центру тяжести системы, к зоне контакта. Гравитационное притяжение скалы внизу должно было уменьшаться, уравновешиваясь равной по массе скалой наверху, так что результирующая сила становилась все более горизонтальной, и зонд просто скользил по поверхности.

Теперь вторая часть астероида была так близко, что в этой виртуальной диораме она находилась прямо над головой Мауры. Ее смятый перевернутый ландшафт образовывал каменистую крышу. Здесь было темно, Солнце не освещало это место, и полоски звездного света в промежутке между скалами становились все уже.

На зонде зажглись фонари, и их свет заиграл на поверхности внизу и на складчатой крыше наверху. Мауре хотелось протянуть руку и коснуться этих перевернутых кратеров, как будто над ее головой висела игрушечная Луна — сувенир из какой-то аристотелевской карманной вселенной.

— Кажется, у нас что-то есть, — тихо сказала Ксения.

Маура посмотрела вниз. Поле ее зрения затуманилось из-за того, что интерполяционные алгоритмы не справлялись с задачей.

На грунте перед ней что-то лежало. Оно было похоже на расстеленное на темном реголите одеяло из фольги, алюминиевой или серебряной, с неровными краями. Если не считать бахромы шириной в метр или два, оно было почти полностью погружено в рыхлую почву. Его смятые края поблескивали в тусклом солнечном свете.

Оно явно было сделано искусственно.

В следующий раз Бринд встретилась с Мейленфантом через несколько месяцев в Космическом центре Кеннеди.

Мейленфант был подавлен: большинство стартовых площадок снесли или превратили в ржавые музейные экспонаты. Но центр для посетителей все еще работал. Экспозиция, посвященная шаттлам, — артефакты, фотографии и виртуальные модели — располагалась в небольшом пожелтевшем от времени геодезическом куполе.

А рядом с куполом стояла "Колумбия" — настоящий орбитальный корабль, первый, побывавший в космосе. Несколько человек прятались от флоридского солнца в тени его крыла, другие вяло стояли в очереди на трап, чтобы подняться на борт. Главные двигатели "Колумбии" заменили пластиковыми макетами, а шасси закрепили в бетоне. "Колумбия" навеки застряла на Земле, — подумал Мейленфант.

Он нашел Бринд у мемориала астронавтам. Это была большая плита из полированного гранита с выгравированными на ней именами погибших астронавтов. Она поворачивалась вслед за солнцем, и имена ярко выделялись на фоне неба.

— По крайней мере, сегодня солнечно, — сказал Мейленфант. — В пасмурную погоду эта штука не работает.

— Да уж. — Гранитная поверхность, возвышавшаяся над ними, была почти пуста. Космическую программу свернули, оставив немало места для новых имен.

Салли Бринд была невысокой, худощавой, энергичной, с торчащими, преждевременно поседевшими волосами; на вид ей было не больше сорока. Она носила маленькие круглые черные очки, которые выглядели как антикварные вещи начала века. Казалась умной, подвижной, увлеченной. Заинтересованной, — подумал он, — ободренной.

Он улыбнулся ей. — У вас есть какие-нибудь ответы для меня?

Она протянула ему папку, он пролистал ее.

— На самом деле, это было очень весело, Мейленфант.

— Держу пари. Я дал вам настоящее занятие.

— Впервые за долгое время. Сначала мы рассматривали возможность непрерывного термоядерного синтеза. Удельный импульс в миллионы секунд. Но мы не можем поддерживать термоядерную реакцию достаточно долго. Даже японцам это пока не удалось.

— Хорошо. Что еще?

— Может быть, фотонный двигатель. Скорость света — предельная скорость выхлопа, верно? Но масса силовой установки и энергия, необходимые для получения практической тяги, просто зашкаливают. Затем мы подумали о прямоточном двигателе Буссарда. Но он нам не по зубам. Представьте себе электромагнитный улавливатель диаметром в сто километров...

— Ближе к делу, Салли, — мягко сказал он.

Она выдержала паузу для пущего эффекта, как ребенок, показывающий фокус. Затем сказала: — Ядерно-импульсный двигатель. Мы думаем, что это выход, Мейленфант. Серия микровзрывов — вероятно, термоядерный синтез дейтерия и гелия-3 — за толкающей плитой.

Он кивнул. — Слышал о таком. Проект "Орион" в 1960-х годах. Почти как подложить петарду под консервную банку.

Она прикрыла глаза от яркого солнечного света. — Что ж, тогда доказали, что это возможно. ВВС даже провели пару испытательных запусков в 1959 и 1960 годах с использованием обычных взрывчатых веществ. И у этого метода есть огромное преимущество: мы можем быстро собрать конструкцию.

— Давайте сделаем это.

— Конечно, нам понадобится доступ к гелию-3.

— Японское агентство предоставит его. У меня есть кое-какие связи... Может, стоит рассмотреть вариант сборки на лунной орбите. Как вы собираетесь поддерживать мою жизнь?

Она улыбнулась. — МКС все еще там. Думаю, сможем отвинтить один из модулей для вас. Вы уже решили, как назовете свой корабль?

— "Коммодор Мэтью Перри", — ответил он без колебаний.

— Угу. А кто это?

— Перри — это тот, кто в 1853 году привел американский флот в Японию и потребовал открыть страну для международной торговли. Вам не кажется, что это вполне подходящее название, учитывая характер моей миссии?

— Это ваш корабль. — Она огляделась. — А что здесь делаете вы?

Он кивнул в сторону выставки, посвященной шаттлам. — Там выставлен мой старый скафандр. Я веду переговоры, чтобы его вернули.

— Скафандр?

— Мой скафандр для выхода в открытый космос. Старый автономный скафандр. — Он похлопал себя по подтянутому животу. — Думаю, я все еще могу забраться в него. Не могу работать в этих современных японских скафандрах, в которых полно какой-то тины. И еще мне нужен маневровый модуль...

Она как-то странно посмотрела на него, словно все еще не могла поверить, что он говорит серьезно.

— Это не наше, — прошептала Ксения. — "Бруно" тут ни при чем.

Внезапно Мауре стало трудно дышать. Вот оно, — подумала она. — Это невзрачное одеяло — первый, несомненно, инопланетный артефакт здесь, в нашей Солнечной системе. Кто положил туда одеяло? Каково было его назначение? Почему оно было так грубо закопано?

Из зонда выдвинулась рука робота, оснащенная датчиками и когтем для взятия образцов. Она пожалела, что это не ее рука, что не может сама протянуть руку и погладить этот блестящий, незнакомый материал.

Но когтем двигала наука, а не любопытство; он прошелся по самому одеялу и проделал неглубокую бороздку в реголите, который лежал поверх него, пробуя материал на вкус.

Через несколько минут были получены результаты анализа, и она услышала, как в подсобных помещениях Бутстрэпа начались споры.

— Это мелкие частицы, и они богаты ильменитом. Около сорока процентов по сравнению с двадцатью процентами в сыром реголите. — И реголит измельчен. — Это как если бы он был обогащен. Это именно то, что мы бы сделали. — Только не так. Так слишком энергозатратно...

Она кое-что об этом знала. Ильменит — это минерал, соединение железа, титана и кислорода, который часто встречается в реголите, долгое время находившемся под открытым небом на безвоздушных небесных телах, таких как Луна и астероиды. Его важность заключается в том, что он является ключевым источником летучих веществ: легких и экзотических соединений, которые на протяжении миллиардов лет накопились там под воздействием солнечного ветра — тонкого, бесконечного потока частиц, испускаемых Солнцем. Но ильменит трудно концентрировать, добывать и перерабатывать. Лучшие методы добычи, придуманные японцами на Луне, были энергоемкими и требовали большого количества тяжелого и ненадежного оборудования.

— Я так и знал! — воскликнул кто-то. — В переработанном материале нет гелия-3! Вообще нет! — То есть его нет в пределах чувствительности датчиков. — Конечно, но... — То есть они перерабатывают астероиды ради гелия-3? И это все?

Маура почувствовала странное разочарование. Если гайджины охотились за гелием-3, значит ли это, что они используют термоядерные процессы, схожие с теми, что уже известны людям, а может, и не более продвинутые? А если так, то не такие уж они и умные, верно?

В ее голове бушевали догадки.

— Я хочу сказать, насколько же эти ребята тупы? В астероидном реголите мало гелия-3, потому что астероиды находятся слишком далеко от Солнца, которое насыщает их гелием. На Луне его гораздо больше. Если бы они прилетели на пару астрономических единиц ближе... — То могли бы просто купить все, что им нужно, у японцев.

Смех.

— Но, может быть, они не могут подобраться ближе. Может быть, им нужны, не знаю, холод и темнота. — Может быть, они нас боятся. Ты об этом не думал?

— Они не так глупы. Ты видишь здесь какие-нибудь камнедробилки и солнечные печи? Именно их нам пришлось бы использовать, чтобы добиться такой же эффективности процесса добычи. Вспомни об этом покрывале, дружище. Оно наверняка работает на нанотехнологиях.

Она тоже поняла, что это значит: здесь не было грубой силы, не было огромных уродливых машин для измельчения, дробления и обжига, которые могли бы использовать люди, — ничего, кроме простой и изящной переработки реголита на молекулярном или даже атомном уровне.

— Это покрывало, должно быть, вгрызается в астероид, проникая в каждую его частицу, отделяя ильменит и высвобождая гелий-3. Невероятно. — Эй, ты прав. Может быть, оно удлиняется по мере продвижения. Зазубренный край... — Оно может прогрызть этот чертов астероид насквозь. — Или обернуть его целиком, как индейку на День благодарения... — Нам нужно взять образец. — "Бруно" это знает...

Нанотехнологии — наконец-то что-то, недоступное человеку. Что-то другое. Она вздрогнула.

Но теперь краем глаза она заметила что-то новое, что-то, что приближалось к горизонту. Оно сверкало, очень ярко выделяясь на фоне темного неба. Огромное.

Казалось, будто над грязным склоном Эллис-Айленда взошло второе солнце. Но это было не солнце.

Болтливые, далекие голоса смолкли.

Объект был около километра в длину и отлит из серебра. У него была массивная основная часть — плавно изогнутый цилиндр, за которым тянулся клубок серебристых тросов-щупалец. К щупальцам крепились двенадцатигранные формы — около двух-трех метров в поперечнике, посеребренные и безликие. Маура насчитала их сотни. Тысячи. Как насекомые, жуки.

Корабль. Внезапно она вспомнила, зачем они здесь: не для того, чтобы изучать образцы реголита, не для того, чтобы копаться в милых нанотехнологичных игрушках. Они здесь для того, чтобы установить контакт.

И вот он. Она представила, как меняется угол обзора, как легионы ученых в залах неведомого будущего наблюдают за этим ключевым моментом в истории человечества.

Она поймала себя на том, что с трудом переводит дыхание.

Корабль был огромен, он удалялся от нее, рассекая небо пополам. Его нижний край касался поверхности астероида, и там сверкала плазма.

В ухе зажужжали голоса из Бутстрэпа. — Боже мой, как красиво. — Он похож на цветок. — Должно быть, это прямоточный двигатель Буссарда. А это электромагнитная ловушка... — Он такой красивый, этот корабль-цветок... — Да. Но на таком хламе между звездами не полетаешь!

Сияющие жуки отделились от тросов. Они устремились через космос к "Бруно". Были ли эти додекаэдры отдельными гайджинами? Что у них на уме?

Серебряные тросы, словно сеть, опутывали "Бруно", пока обзор не стал оплетен этими серебристыми нитями. Казалось, что нити натянулись. Под тревожные крики жалких насекомых в центре управления полетом Бутстрэпа зонд был отброшен назад, и его мягкая хватка на астероиде ослабла, тросы и крюки разлетелись в медленном вихре сверкающей пыли.

Краткий обзор корабля гайджинов был потерян. Звезды и острое, как алмаз, Солнце кружились вокруг, скрытые пылинками и серебряными нитями.

Маура почувствовала, как ее сердце учащенно забилось, как будто она сама была в опасности. Она страстно желала, чтобы "Бруно" вырвался из пут и убежал от этих цепких гайджинов, добежав до самой Земли. Но это было невозможно. На самом деле, как она знала, "Бруно" был создан для того, чтобы его можно было захватить и даже расчленить; в нем содержались культурные артефакты, образцы технологий, попытки общения, основанные на простых диаграммах и кодах из простых чисел. Здравствуйте. Мы ваши новые соседи. Заходите, выпьем чего-нибудь, познакомимся поближе...

Но это не было похоже на дружеские объятия, на общение равных. Это было похоже на плен. Маура изо всех сил старалась сидеть неподвижно и не сопротивляться серебристым канатам, которые тянулись к ней за сотни миллионов километров.

Глава 5

Седловая точка

"Коммодор Перри" был собран на лунной орбите.

Топливные гранулы были изготовлены на лунной базе Эдо компанией "Нишизаки хэви индастриз" и доставлены на орбиту флотилией буксиров. Крупные узлы, такие как толкающая плита и каркас топливного отсека, были произведены на Земле компанией "Боинг". Их доставили с Земли с помощью европейских и японских ракет-носителей "Ариан-12" и H-VII.

После десятилетий пребывания на орбите старый модуль Международной космической станции выглядел потрепанным и обжитым. Когда ремонтная команда забралась внутрь, воздух оказался затхлым, а стены — покрытыми скользкими водорослями, и потребовалось немало работы, чтобы снова сделать его пригодным для жизни.

Различные компоненты "Коммодора Перри" были увешаны логотипами спонсоров. Мейленфанту было плевать: он знал, что через несколько месяцев большая часть краски сойдет. Но позаботился о том, чтобы звездно-полосатый флаг был крупным и хорошо заметным.

Мейленфант готовился к полету.

В своем тесном кабинете в Космическом центре имени Джонсона Бринд в последний раз попыталась его переубедить. Она смутно чувствовала, что это ее долг.

— Мейленфант, это нелепо. Теперь мы знаем о гайджинах гораздо больше. У нас есть результаты зонда...

— "Бруно".

— Да. Те кадры прекрасного корабля-цветка. Потрясающе.

— Но это было два года назад, — проворчал Мейленфант. — Два года! Гайджины по-прежнему не отвечают на наши сигналы. И мы даже не собираемся возвращаться. Правительство закрыло операции Фрэнка Паулиса после этого единственного выстрела. Национальная безопасность, международные протоколы...

Она пожала плечами.

— Вот именно, — отрезал он. — Вы пожимаете плечами. Люди потеряли интерес. Наше внимание рассеялось, как у поденок. Только потому, что гайджины не ворвались во внутреннюю систему на летающих тарелках...

— Вам не кажется, что это хорошая мысль? Гайджины не причиняют нам никакого вреда. Мы уже оправились от шока, узнав, что не одни. Что в этом такого? Мы сможем разобраться с ними в будущем, когда будем готовы. Когда они будут готовы.

— Нет. Колонизация Солнечной системы займет как минимум столетия. Гайджины ведут долгую игру. И мы должны включиться в нее, пока не стало слишком поздно. Пока нас не оттеснили навсегда.

— Как думаете, каковы их истинные намерения?

— Не знаю. Может быть, они хотят разобрать на части каменистые планеты. Может быть, разобрать на части Солнце. Что бы вы сделали на их месте?

Как ни странно, она поймала себя на том, что дрожит, сидя с болтающимся на шее пропуском в своем обыденном захламленном кабинете.

"Перри" двигался по эллиптической двухчасовой орбите вокруг Луны. На лунной поверхности мерцали огни разрастающихся японских колоний и гелиевых рудников.

Готовый корабль представлял собой связку модулей длиной пятьдесят метров. В его основании находилась массивная усиленная толкающая плита, установленная на амортизирующем механизме из пружин и деформируемых алюминиевых стоек. Основную часть корабля занимали топливные емкости. Всю конструкцию опоясывали большие сверхпроводящие кольца.

Теперь из задней части корабля за толкающую плиту выстреливались капли гелия-3 и дейтерия. Они образовывали мишень размером с точку. Блок лазеров на углекислом газе направлял сходящиеся лучи на мишень.

Происходил термоядерный взрыв длительностью 250 наносекунд. Затем еще один, и еще.

Три сотни микровзрывов в секунду обрушивали энергию на толкающую плиту. Корабль медленно и тяжело двинулся вперед.

С Земли казалось, что Луна ярко сияет в свете термоядерного пламени.

Тяга корабля была небольшой — всего несколько процентов от нормальной силы тяжести. Но он мог поддерживать такую тягу в течение длительного времени — фактически годами, — и как только "Перри" покинул лунную орбиту, его скорость начала неумолимо расти.

Внутри Рейд Мейленфант занялся привычными делами, связанными с длительным космическим полетом.

Его жилой модуль представлял собой коробку, в которой он мог выпрямиться в полный рост. Он наполнил ее светом металлогалогенных ламп — теплым белым светом, похожим на солнечный, без примеси синего оттенка. Вдоль стен располагались стеллажи с блоками систем жизнеобеспечения, рассчитанными на легкую замену. По углам жилого модуля и стенам тянулись провода, кабели и воздуховоды. Робот-паук по имени Шарлотта бегал по проводам, очищая их и отсасывая пыль из воздуха. Несмотря на все усилия Мейленфанта, в модуле вскоре стало грязно и тесно, как в захламленной подсобке. Повсюду были разбросаны предметы, прикрепленные к полу, стенам и потолку ремнями и липучками. Если он задевал стену, могли посыпаться детали оборудования, ручки, планшеты, диски с данными, банки с едой, тюбики с зубной пастой и носки.

Значительная часть основного оборудования была российского производства — например, системы регенерации. У него были мощные генераторы "Электрон", которые вырабатывали кислород из воды, дистиллированной из его мочи. Питьевую воду он получал из влаги, содержащейся в воздухе. Система поглотителей "Воздух" удаляла из воздуха углекислый газ. У него был резервный генератор кислорода, работавший на "свечах" — больших баллонах с перхлоратом лития, который при нагревании выделяет кислород. У него были аварийные кислородные маски, работавшие по тому же принципу. И так далее.

Все это было грубым и неуклюжим, но — в отличие от более совершенных систем, разработанных американскими инженерами для космической станции, — за десятилетия было доказано, что эти системы действительно работают в космосе и их можно починить в случае поломки. Тем не менее Мейленфант взял с собой по два экземпляра большинства устройств и обширный набор инструментов.

Первым делом Мейленфант каждый день протирал стены своего жилого модуля дезинфицирующими салфетками. В условиях невесомости микроорганизмы процветают, размножаясь в свободно парящих в воздухе каплях воды. На это уходили долгие и скучные часы.

После уборки наступало время физических упражнений. Мейленфант бегал на беговой дорожке, прикрепленной к кронштейну в центре жилого модуля. Через час на его груди проступали пятна пота. Мейленфанту приходилось каждый день уделять не менее двух часов интенсивным физическим упражнениям.

И так день за днем. "Пробивать дыру в небе", как говорили старые астронавты и упорные космонавты на "Салюте" и "Мире". Смотреть на звезды, мочиться в баночку. Да к черту это. По крайней мере, он куда-то движется, в отличие от них.

Он связывался со своими диспетчерами на Земле и Луне с помощью десятиваттного оптического лазера, который обеспечивал скорость передачи данных в двадцать килобит в секунду. Следил за новостями, которые поступали к нему на борт и принимались большой полупрозрачной основной антенной.

Шли месяцы, и интерес к его миссии угас. Он не ожидал чего-то другого. Никто не следил за его успехами, кроме нескольких одержимых гайджинами, включая, как он надеялся, Немото, которая, задействовав свои тайные, обширные ресурсы, помогла собрать финансирование для этой одноразовой миссии, хотя сама никогда не проявляла своего интереса.

Иногда, даже во время обычных сеансов связи, на другом конце линии связи никого не было.

Ему было все равно. В конце концов, отозвать назад его не могли, как бы им ни было скучно.

Пока он работал на беговой дорожке, его отвлекал только маленький круглый обзорный иллюминатор, расположенный в прочном корпусе рядом с ним, и он смотрел в него. Невооруженным глазом Мейленфант видел, что "Перри" был один в космосе. Земля и Луна превратились в светящиеся точки, похожие на звезды. Только уменьшающееся Солнце все еще казалось диском.

Ощущение изоляции было необычайным. Пьянящим.

У него был закуток для сна, который по-русски назывался "каютка". Там был пристегнутый к стене спальный мешок. Когда он спал, то занавешивал "каютку", чтобы создать иллюзию уединения и безопасности. Здесь он хранил свои самые личные вещи, в том числе маленькую фотографию смеющейся Эммы, сделанную на частном пляже НАСА неподалеку от мыса Канаверал.

Он просыпался от запаха пота, иногда от запаха антифриза, если протекали трубы с охлаждающей жидкостью, а иногда просто от затхлости — как в библиотеке или винном погребе.

Бринд попробовала зайти с другой стороны. — Вам семьдесят два года, Мейленфант.

— Да, но в наши дни семьдесят два — это не так уж много. И в свои семьдесят два я чертовски в хорошей форме.

— Для многолетнего космического полета это довольно почтенный возраст.

— Может быть. Но я уже несколько десятилетий соблюдаю принципы, которые помогают продлить жизнь. Придерживаюсь низкокалорийной диеты с невысоким содержанием жиров. Принимаю коэнзим Q10 — белок, который подавляет старение на клеточном уровне. Принимаю другие ферменты, чтобы поддерживать функциональность нервной системы. Многие мои кости и суставы уже восстановлены с помощью биокомпозитных материалов. Перед полетом мне предстоит обширная операция по шунтированию сердца. Я принимаю препараты, которые предотвращают накопление амилоидных фибрилл — белков, которые могут привести к болезни Альцгеймера...

— Господи, Мейленфант. Вы своего рода серый киборг, да? Вы очень целеустремленный.

— Послушайте, микрогравитация — довольно щадящая среда для пожилого человека.

— До тех пор, пока вы не захотите вернуться на Землю с ее полноценной гравитацией.

— Ну, может, и не захочу.

Через двести шестьдесят дней, на полпути к цели, импульсный термоядерный двигатель был выключен. Крошечное ускорение исчезло, и Мейленфант перестал ощущать, где верх, а где низ. Как ни странно, его подташнивало; новый приступ синдрома космической адаптации свалил его с ног на четыре часа.

Тем временем "Перри" включил маневровые двигатели на тетроксиде азота и гидразине и перевернулся с ног на голову. Настало время начать долгое торможение для выхода к солнечному фокусу.

"Перри" в этот момент двигался с максимальной скоростью около семи миллионов метров в секунду. Это составляло 2% от скорости света. На таких скоростях в полной мере проявляли себя большие сверхпроводящие кольца. Они создавали перед кораблем плазменный щит, который защищал его от разреженного межзвездного водорода, с которым он сталкивался. Этот разворот был самой опасной частью траектории, поскольку плазменным полем нужно было умело управлять, чтобы оно всегда было направлено вперед.

"Перри" был самым быстрым из когда-либо запущенных человеком объектов, и поэтому, как логично рассудил Мейленфант, он стал самым быстрым человеком в истории. Хотя дома на Земле всем было наплевать.

Его это устраивало. Это проясняло разум.

За иллюминаторами теперь была только чернота, отделявшая Мейленфанта от звезд. На расстоянии в двести семьдесят пять астрономических единиц от Солнца он был далеко за пределами последней из планет; даже Плутон удалялся от Солнца всего на сорок астрономических единиц. Его единственными соседями здесь были загадочные ледяные спутники пояса Койпера — обломки скал и льда, оставшиеся нетронутыми с момента рождения Солнца, каждый из которых окружен пустотой, превосходящей по размерам всю внутреннюю часть Солнечной системы. Еще дальше находилось облако Оорта — призрачная оболочка из комет дальнего космоса, но внутренняя граница облака Оорта, расположенная на расстоянии около тридцати тысяч астрономических единиц, была недосягаема даже для этой маломощной миссии.

После завершения разворота он направил свои большие телескопы и платформы с приборами вперед, в сторону солнечного фокуса.

— Вы, наверное, захотите вернуться домой. У вас наверняка есть семья.

— Нет.

— А теперь...

— Послушайте, Салли, с тех пор как нашли гайджинов, мы только и делали, что болтали, целых двенадцать лет. Кто-то должен что-то предпринять. Кто, если не я? Поэтому я отправляюсь на край системы, где, как полагаю, встречусь с гайджинами. — Он ухмыльнулся. — Думаю, все последующие мосты я буду переходить по мере их появления.

— В добрый путь, Мейленфант, — холодно ответила она. Она чувствовала, что больше никогда его не увидит.

"Перри" замедлил ход до относительной неподвижности. С расстояния в пятьсот пятьдесят астрономических единиц Солнце казалось слишком яркой звездой в созвездии Кита, а внутренняя система — планеты, люди, гайджины и все остальное — выглядела просто его ореолом.

Мейленфант, запертый в жилом модуле, целую неделю сканировал окружающее пространство. Он знал, что находится примерно в нужном месте, но не был уверен в точности своих расчетов. Конечно, если бы здесь был какой-нибудь огромный межзвездный материнский корабль, его было бы трудно не заметить.

Но вокруг не было ни черта.

Он отправился на поиски солнечного фокуса Альфы Центавра. Направил "Перри" вперед, используя маневровые двигатели и время от времени подавая импульсы термоядерного синтеза.

Область фокусировки гравитационной линзы оказалась на удивление узкой. Фокальное пятно для Альфы Центавра имело в поперечнике всего несколько километров по сравнению с восемьюдесятью миллиардами километров, которые преодолел Мейленфант, чтобы добраться сюда.

Он не торопился, экономно расходуя топливо.

Наконец он получил то, что хотел. В его большой оптический телескоп попало изображение Альфы Центавра А, самой крупной звезды в системе Альфа Центавра. Оно было искажено и представляло собой слабо светящееся оранжевое кольцо.

Он записал как можно больше данных и отправил их по лазерной связи на Землю. Земные процессоры смогут обработать данные и превратить их в изображение системы Альфа Центавра, состоящей из нескольких звезд, а может быть, даже планет, вращающихся вокруг двух главных звезд.

Он подумал, что одних этих данных будет достаточно, чтобы оправдать миссию в глазах спонсоров.

Но он по-прежнему не обнаружил никаких признаков активности гайджинов.

Его начал терзать новый страх. Впервые он всерьез задумался о том, что может ошибаться. Что, если здесь вообще ничего нет? Если так, то его жизнь и репутация будут потрачены впустую.

И тут его большие сверхохлажденные инфракрасные датчики уловили новый мощный сигнал.

На расстоянии миллиона километров от него пролетел объект.

Телескопы передали размытые, но манящие изображения. Объект кувыркался, отражая мерцающие лучи далекого Солнца; благодаря этим бликам процессоры смогли определить его форму.

Корабль был около пятидесяти метров в поперечнике. По форме он напоминал паука. Из двенадцатигранного центрального блока торчали восемь или десять манипуляторов, которые двигались, сгибаясь в сочленениях. Казалось, что корабль собирается в единое целое во время полета.

До того как он скрылся из виду, невозможно было определить его назначение, состав или тип двигателя. Но Мейленфант был готов поспорить, что он направлялся к поясу астероидов.

Удалось определить, откуда прилетел беспилотник. Это была точка на фокальной линии Солнца, дальше его положения, но не дальше, чем расстояние от Луны до Земли.

Мейленфант направил телескопы в ту сторону, но ничего не увидел.

И все же он почувствовал удовлетворение. Черт возьми, контакт установлен. Я был прав. Не могу понять, как и что, но там точно что-то есть.

Он еще раз включил термоядерный импульсный двигатель. Чтобы добраться туда, ему понадобится двадцать часов.

Это был просто обруч, возможно, из какого-то металла, обращенный к Солнцу. Его диаметр составлял около тридцати метров, и он был небесно-синего цвета, который здесь, в пустоте, казался ослепительным. Он был тихим, не передавал никаких сигналов ни на одной частоте и был едва различим в свете точечного источника — Солнца.

Там не было огромного корабля-матки, выпускающего дронов для добычи астероидов. Только этот загадочный артефакт.

Он описал все это для Салли Бринд в Хьюстоне. Ответа придется ждать: он находился в шести световых днях от дома.

Через некоторое время он решил, что не хочет ждать так долго.

"Перри" завис рядом с обручем гайджинов, лишь изредка корректируя положение с помощью маневровых двигателей.

Мейленфант заперся в тесном шлюзе "Перри". Ему предстояло провести здесь два часа, выводя азот из организма. Его старинный скафандр для выхода в открытый космос был рассчитан на работу с чистым кислородом при давлении в четверть от нормального атмосферного, сохраняя при этом необходимую гибкость.

Мейленфант надел термобелье, а поверх него — охлаждающе-вентилирующий комбинезон, пронизанный гофрированными трубками с циркулирующей жидкостью. Он прикрепил устройство для сбора мочи — огромный, нелепый на вид презерватив.

Он поднял нижнюю часть — это была нижняя половина его скафандра для выхода в открытый космос, брюки с прикрепленными к ним ботинками, — и с трудом в нее втиснулся. Надел на презерватив трубку, которая была прикреплена к мочеприемнику, — в нижней части скафандра был пришит мешок, в котором помещалось около литра мочи. Нижняя часть казалась тяжелой, а многослойный материал — неудобным и жестким. Может быть, он уже не в той форме, что была у меня сорок лет назад.

Теперь пришло время надеть верхнюю часть скафандра. Она была прикреплена к стене шлюза, как верхняя часть рыцарских доспехов. Мейленфант присел на корточки, вытянул руки и выпрямился. Внутри скафандра пахло пластиком и металлом. Он соединил металлические кольца на поясе и защелкнул их. Надел свой летный подшлемник с изображением Снупи, а поверх него — жесткий шлем с забралом и закрепил его на шее.

Ритуал надевания скафандра был привычным и успокаивающим. Казалось, он полностью контролирует ситуацию.

Он посмотрел на себя в зеркало. Скафандр был ослепительно белым, а на рукаве по-прежнему красовался флаг США. На ткани все еще была нашивка с эмблемой его последней миссии — STS-194. Для старого пройдохи Мейленфант выглядел неплохо.

Перед тем как загерметизировать скафандр, он убрал фотографию Эммы во внутренний карман.

Он открыл внешний люк воздушного шлюза.

Двадцать месяцев он провел в тесной камере всего несколько метров в поперечнике, а теперь его мир распахнулся в бесконечность.

Он не хотел смотреть вверх, вниз или по сторонам, и уж тем более на артефакт гайджинов. Пока нет.

Он решительно повернулся лицом к "Перри". Краска и отделка на серо-стальном корпусе, покрытом метеоритным пеплом, почти стерлись и пожелтели, но в тусклом солнечном свете казалось, что весь корабль покрыт золотом.

Его ПМУ, пилотируемое маневровое устройство, было размещено на станции технического обслуживания рядом с внешним корпусом "Перри", под слоем противометеоритной ткани. Он открыл ПМУ и забрался в него; это было все равно что втиснуться в сиденье кресла между подлокотниками. Защелками пристегнул свой скафандр. Включил системы управления и проверил заполненные азотом топливные емкости в рюкзаке. Развернул два ручных пульта управления в положение полета, затем открыл фиксаторы станции технического обслуживания.

Опробовал управление ПМУ. Левая ручка управления мягко подталкивала его вперед; правая позволяла ему поворачиваться, наклоняться и перекатываться. Каждый раз, когда включался двигатель, в наушниках раздавался тихий сигнал.

Он двигался короткими прямыми линиями вокруг "Перри". Не все реактивные двигатели работали после нескольких лет, проведенных в стеклянном шкафу в Космическом центре Кеннеди. Но, похоже, их осталось достаточно, чтобы управлять полетом. И включилась автоматическая гиростабилизация.

Это было похоже на работу с шаттлом, если бы он сосредоточился на своем непосредственном окружении. Но освещение было странным. Он скучал по огромному, успокаивающему присутствию Земли; с низкой околоземной орбиты освещенная дневным светом планета казалась постоянной, ошеломляющей, яркой, как тропическое небо. Здесь было только Солнце, удаленный точечный источник, отбрасывающий длинные, резкие тени; и повсюду вокруг он мог видеть звезды, необъятность, которая окружала его.

Внезапно — и впервые за всю эту чертову миссию — его охватил страх. Адреналин хлынул в его кровь, заставляя его трепетать, как птицу, и его бедное старое сердце заколотилось быстрее.

Пора заканчивать, Мейленфант.

Он решительно взялся за правый пульт и повернулся лицом к артефакту гайджинов.

Артефакт представлял собой пустой круг, таинственный, обрамленный только звездами. По правде говоря, он не мог разглядеть ничего такого, чего не видел бы через камеры "Перри"; это было просто кольцо из какого-то блестящего синего материала, грани которого были отполированы и едва различимы в тусклом свете Солнца.

Но внутри все было черным как смоль, не отражая ни единого фотона, отбрасываемого фонарем на его шлеме.

Он впился взглядом в темный круг. Зачем вы здесь? Почему вы здесь?

Ответа, конечно, не последовало.

Начнем с главного. Давайте проведем небольшой научный эксперимент.

Он включил двигатели и подплыл к самому обручу. Тот светился ярко-синим, словно изнутри, и был толщиной с его ладонь. Он не видел ни швов, ни каких-либо неровностей.

Он протянул руку в перчатке, обтянувшей обезьяньи пальцы, и попытался дотронуться до обруча. Что-то невидимое заставило его руку соскользнуть в сторону.

Как бы сильно он ни толкал обруч, как бы ни напрягал двигатели, он не мог приблизить перчатку к нему ближе чем на миллиметр. И снова это коварное ощущение, будто его толкает вбок.

Он попытался провести рукой по обручу сверху вниз. Там была... рябь, невидимая, но ощутимая.

Он подплыл обратно к центру обруча. Перед ним была безмолвная темная поверхность, бросающая ему вызов. Он отбрасывал тень на конструкцию, освещенную далеким Солнцем. Но там, где свет попадал на темную внутреннюю поверхность обруча, не отражалось ничего: ни блика, ни отблеска.

Негнущимися в перчатке пальцами Мейленфант порылся в нарукавном кармане. Поднял руку, чтобы посмотреть, что он достал. Это был его швейцарский армейский нож. Он метнул нож в кольцо из-под руки.

Нож вылетел по прямой.

Когда он достиг черного листа, то потускнел, и Мейленфанту показалось, что он стал красноватым, как будто подсвеченный догорающим светом.

Нож исчез.

Неуклюже, пульсируя двигателями, он облетел артефакт. Модуль ПМУ был спроектирован так, чтобы перемещать его по прямой, а не по крутой кривой; это заняло некоторое время.

На дальней стороне артефакта не было никаких признаков ножа.

Значит, это врата. Врата здесь, на краю Солнечной системы. Как уместно, — подумал он. — Как символично.

Пришло время сделать решительный шаг, Мейленфант. Он запустил передачу мгновенных сообщений и начал скользить вперед.

Врата в его видении росли, пока не окружили его целиком. Он собирался пройти через них — если будет продолжать лететь — где-то недалеко от центра.

Он оглянулся на "Перри". Его огромная, окутанная дымкой главная антенна была направлена в сторону Земли и сверкала в лучах Солнца, как паутина. Он видел, что приборные панели отстоят от пожелтевшего, обтянутого тканью корпуса жилого модуля, как зеркала заднего вида. Панели представляли собой ряды линз, и все они были направлены на него.

Всего одно нажатие на пульт управления — и он мог бы остановиться прямо здесь и вернуться.

Он добрался до центра диска. Его окутал электрический синий свет. Он наклонился вперед в своем жестком скафандре, чтобы посмотреть вверх.

Артефакт ожил. Электрический синий свет исходил от самого круга. Он заметил в нем какие-то вкрапления. Значит, свет когерентный. А когда посмотрел на свой скафандр, то увидел, что белую ткань пересекают десятки точек с электрическим синим свечением.

Лазеры. Его сканируют?

— Это меняет все, — сказал он.

Синий свет становился все ярче, пока не ослепил его. На мгновение он почувствовал боль.

Глава 6

Передача

— Мы полагаем, что корабль-цветок гайджинов — это вариант старого прямоточного двигателя Буссарда, — сказала Салли Бринд. Она развернула складной умный экран на одной из отполированных временем стен лунной пещеры Немото. Теперь — Маура прищурилась, чтобы лучше видеть, — экран заполнился изображениями старинных концепций дизайна: схематичными изображениями призрачных, невероятных летательных аппаратов, снабженных навязчивыми подписями и стрелками. — Эта идея восходит к 1960-м годам...

Дом Немото — здесь, на японской территории, в глубине обратной стороны Луны, — оказался примитивной, устаревшей подземной хижиной рядом с инфракрасной обсерваторией, где Немото впервые обнаружила следы активности гайджинов в поясе астероидов. Судя по всему, Немото прожила здесь почти два десятилетия. Маура подумала, что сама она не смогла бы выдержать здесь больше пары часов.

Маура сразу заметила, что здесь даже присесть было негде, кроме как на низкий топчан Немото, и они с Салли старательно обходили его стороной. К счастью, из-за низкой лунной гравитации каменный пол был достаточно мягким, даже для истончившейся кожи, которая теперь обтягивала хрупкие кости Мауры. Были здесь и уступки человечеству — древний и потертый кусок татами, ниша токонома с дзиндзя — небольшим легким синтоистским святилищем. Но большую часть пола и стен, даже здесь, в жилой зоне Немото, занимало научное оборудование: безликие белые коробки, которые могли быть источниками питания, датчиками или контейнерами для образцов, кабели, уложенные на полу, пара небольших старомодных умных экранов.

Пока Салли говорила, Немото — худая, изможденная, с ввалившимися глазами — занималась своими проектами. Делая крошечные осторожные шажки, она то и дело поправляла оборудование или, как ни странно, поливала небольшие растения, которые росли на кронштейнах на стенах, залитые светом ярких галогенных ламп.

Тем не менее ленивый поток воды из лейки Немото — крупные капли, покачиваясь, стекали к крошечным зеленым листьям — действовал на удивление успокаивающе.

Салли продолжила анализировать предполагаемые технологии гайджинов. — Прямоточный реактивный двигатель всегда рассматривался как один из способов решения проблемы межзвездных перелетов, потому что огромные расстояния даже до ближайших звезд потребовали бы колоссального количества топлива. А с прямоточным двигателем вам вообще не нужно брать с собой топливо.

— Видите ли, космос не пуст. Даже между звездами есть разреженные облака газа, в основном водорода. Буссард, автор этой концепции, предложил собирать этот газ, концентрировать его и использовать для термоядерной реакции — так же, как водород превращается в гелий в ядре Солнца.

Проблема в том, что эти газовые облака настолько разрежены, что воздухозаборник должен быть гигантским. Поэтому Буссард предложил использовать магнитные поля, чтобы собирать газ из огромного объема пространства в радиусе сотен тысяч километров.

Она вывела на экран еще одну картинку: воображаемый космический корабль, поразительно похожий на морское существо — возможно, на кальмара, — подумала Маура, — цилиндрическое тело с гигантскими магнитными "руками", перед которыми мелькают лучи света.

— Межзвездный газ сначала нужно зарядить электрически, чтобы его можно было отклонять с помощью магнитных "черпаков". Для этого его нужно облучать лазерными лучами, как показано здесь, чтобы нагреть до состояния плазмы, такой же горячей, как поверхность Солнца. Это экзотическая и сложная концепция, но все же она проще, чем тащить с собой все топливо.

— За исключением того, — пробормотала Немото, возясь со своими приборами, — что это никогда не сработает.

— Правильно...

Маура была знакома с подобными выводами и экстраполяциями, исходящими от Министерства обороны и Воздушно-космических сил США, и, учитывая, что резюме Салли основывалось лишь на сведениях, собранных различными группами любителей космоса с особыми интересами и бывшими сотрудниками НАСА в разных уголках Министерства сельского хозяйства, подумала, что они очень хорошо сочетались друг с другом.

Проблема с конструкцией Буссарда заключалась в том, что только сотая часть всего поступающего газа могла быть использована в качестве топлива. Остальное скопилось бы перед разгоняющимся кораблем, закупорив его магнитозаборники; прекрасный корабль Буссарда потратил бы столько энергии, пробираясь через этот затор, что никогда не смог бы достичь скоростей, необходимых для межзвездных полетов.

Салли представила различные варианты основного предложения, позволяющие обойти это фундаментальное ограничение. Наиболее перспективным был вариант ЧПМР — частично прямоточная межзвездная ракета. Здесь потребление межзвездного водорода было бы значительно сокращено и он использовался бы только для пополнения запасов водородного топлива, которые уже имелись на борту звездолета. Считалось, что конструкция ЧПМР может работать в два-три раза эффективнее системы Буссарда и развивать скорость, достигающую 10-20% от скорости света.

— И, насколько мы можем судить по данным "Бруно", — сказала Салли, — этот корабль-цветок гайджинов был сконструирован по принципу ЧПМР: выглядит экзотично, но ничего такого, что было бы нам непонятно. "Бруно" пролетел через нечто похожее на поток выхлопных газов, после чего перестал передавать данные. — Милый эвфемизм, — подумала Маура, имея в виду, что корабль был пойман в ловушку и разобран на части. — Продукты выхлопа были типичны для непосредственной реакции термоядерного синтеза дейтерия и гелия-3, которую мы уже несколько десятилетий можем воспроизвести на Земле.

Салли замялась. Она была невысокой, аккуратной, серьезной и встревоженной женщиной. — Здесь есть над чем поломать голову. Мы можем придумать с десяток способов усовершенствовать конструкцию корабля гайджинов — конечно, построить его сейчас нам не по силам, но в нем нет ничего такого, что было бы за пределами нашей физики. Например, реакция термоядерного синтеза дейтерия и гелия — одна из самых низкоэнергетичных и громоздких. Есть гораздо более продуктивные альтернативы, например реакции с участием бора или лития. Мне всегда казалось, что когда инопланетяне наконец появятся, у них будут технологии, превосходящие наши самые смелые мечты — превосходящие наше воображение. Да, корабли-цветы красивы, но мы бы не стали путешествовать на них к звездам...

— Тем более не в этом регионе, — невозмутимо ответила Немото.

— Что вы имеете в виду? — спросила Маура.

Немото едва заметно улыбнулась, и на ее лице, обтянутом тонкой, как бумага, кожей, проступили скулы. — Теперь, когда мы, хотим мы того или нет, стали частью межзвездного сообщества, нам не помешало бы разобраться в географии нашей новой среды обитания. Межзвездная среда, то есть газы, которые могли бы служить топливом для прямоточного двигателя, неоднородна. Солнце находится не в самом, гм, облачном уголке спирального рукава Ориона. На самом деле мы движемся через так называемую межоблачную среду. Не лучший источник топлива для прямоточного двигателя. Но, конечно, корабли-цветы — это не межзвездные корабли. — Она посмотрела на Мауру. — Вы, кажется, удивлены. Разве это не очевидно? Этим кораблям, развивающим лишь малую долю скорости света, потребуется не одно десятилетие, чтобы добраться даже до Альфы Центавра.

— Но есть замедление времени — часы замедляются по мере увеличения скорости... — сказала Маура.

Немото покачала головой. — Десять процентов от скорости света — это слишком медленно, чтобы такой эффект стал заметным. — Корабли-цветки — это межпланетные крейсеры, предназначенные для путешествий со скоростями, значительно меньшими скорости света, в относительно плотной среде вблизи звезд. Гайджины — межпланетные путешественники; только случайно они стали первопроходцами межзвездного пространства.

— Тогда, — резонно спросила Маура, — как они сюда попали?

Немото улыбнулась. — Тем же путем, каким Мейленфант покинул систему.

— Просто скажите мне.

— Телепортацией.

Маура привела сюда Салли Бринд, потому что ее тяготило и даже тревожило то, что прошел целый год с момента исчезновения Мейленфанта: год, в течение которого ничего не происходило.

В поведении гайджинов не изменилось ничего очевидного. Все это давно исчезло с мысленных карт большинства зрителей и комментаторов, которые списали замечательное путешествие Мейленфанта на еще один странный эпизод в медленной, довольно скучной саге, которая уже растянулась на десятилетия. Философы продолжали спорить и мучиться над значением реальности гайджинов для человеческого существования. Военные, как всегда, проигрывали в голове различные мрачные сценарии, в основном связанные с вторжением гайджинов на Землю и Луну, когда огромные вооруженные корабли-цветы обрушивали глыбы астероидов на беззащитные миры.

Тем временем правительства и другие ответственные органы власти пребывали в нерешительности.

По правде говоря, фактов было слишком мало, вопросов возникало больше, чем ответов, а представления человечества об этих инопланетных захватчиках по-прежнему основывались скорее на старых фантастических образах, чем на научных данных. Картина не складывалась, — с тревогой осознала Маура, — и история уходила все дальше от осмысленного взаимодействия с гайджинами.

Именно поэтому она и организовала эту встречу. В конце концов, Немото была первой, кто обнаружил гайджинов. Она быстро поняла, какие последствия повлечет за собой ее открытие, и сразу же выбрала того единственного человека, Рейда Мейленфанта, который, как оказалось впоследствии, лучше всего подходил для того, чтобы донести ее открытие до всего мира и даже что-то с этим сделать.

Если кто и мог помочь Мауре разобраться в хитросплетениях будущего, так это Немото.

Но все же — телепортация?

Маура закрыла глаза. Так что мне приходится представлять, как эти гайджины перелетают от звезды к звезде. Она подавила неуместный смешок.

Немото продолжала возиться со своей аппаратурой и растениями.

— Давайте проясним, — медленно произнесла Салли Бринд. — Вы считаете, что обруч, который нашел Мейленфант, был чем-то вроде узла телепортации. Тогда почему бы не разместить этот... портал... в поясе астероидов? Зачем размещать его на самом краю системы, со всеми вытекающими сложностями и затратами?

Немото промолчала, давая более молодой коллеге возможность самой дойти до ответа.

Салли щелкнула пальцами. — Но если вы телепортируетесь с другой звезды, то должны передать поток сложной информации по обычным каналам связи — то есть с помощью света или радиоволн — в звездную систему, к цели. И место, где сигнал будет принят с наибольшей точностью, — это фокус солнечного излучения звезды, где коэффициент усиления сигнала составляет сотни миллионов... Но Мейленфант не мог этого знать. Он не мог догадаться о механизме телепортации.

— Но у него сильная интуиция, — с улыбкой сказала Немото. — Он распознал портал и прошел через него. В конце концов, его целью был контакт.

— Я думала, — упрямо сказала Маура, — что телепортация невозможна. Потому что вам нужно было бы нанести на карту положение и скорость каждой частицы, составляющей артефакт, который вы хотите передать. А это нарушает принцип неопределенности, согласно которому из-за квантовой нечеткости невозможно точно отобразить положение и импульс частицы. И если нельзя создать такую карту, как можно закодировать, передать и реконструировать очень сложный объект, подобный человеку?

— Если делать это так грубо, то нельзя, — сказала Немото. — В квантовой вселенной такой классический процесс невозможен. Даже в теории мы знаем только один способ сделать это — телепортироваться. Неизвестное квантовое состояние может быть разобрано на части, а затем реконструировано на основе исключительно классической информации и сугубо неклассических корреляций...

— Немото, пожалуйста, — натянуто произнесла Маура.

— Это телепортационная машина, — сказала Немото, махнув рукой на свое громоздкое барахло. — К сожалению, я могу телепортировать только один фотон, одну крупицу света, за раз. На данный момент.

— Салли, вы хоть что-нибудь из этого понимаете?

— Думаю, да, — сказала Салли. — Послушайте, квантовая механика допускает дальнодействующую корреляцию частиц. Если два объекта соприкасались, они никогда не будут по-настоящему разделены. Существует своего рода мистическая запутанность, называемая корреляцией ЭПР.

— ЭПР?

— ЭПР — это аббревиатура фамилий Эйнштейна, Подольского и Розена, физиков, которые выдвинули эту гипотезу.

— Я не перемещаю фотон, — сказала Немото. — Я передаю описание фотона. Квантовое описание. — Она постучала по двум коробкам. — Передатчик и приемник. В них хранятся состояния, коррелированные по ЭПР, то есть когда-то они соприкасались и поэтому навсегда запутаны, как выразилась Салли.

Я позволяю своему фотону, э-э-э, взаимодействовать со вспомогательными частицами в приемнике. Фотон поглощается, его описание уничтожается. Но информация о взаимодействии, которую я извлекаю, может быть передана в приемник. Там я могу использовать вторую половину моей запутанной пары, чтобы восстановить исходное квантовое состояние.

— Приемник должен быть запутан с передатчиком, — сказала Салли, все еще пытаясь понять, как это работает. — Должно быть, строители отправили приемные врата — тот самый обруч, который нашел Мейленфант, — каким-то обычным способом, на корабле, движущемся со скоростью ниже световой, например на корабле-цветке. Врата коррелированы по принципу ЭПР с другим домашним объектом — передатчиком. Передатчик проводит совместное измерение самого себя и неизвестной квантовой системы объекта, подлежащего телепортации. Затем он отправляет приемным вратам классический результат измерения. Зная его, приемник может преобразовать состояние своего ЭПР-двойника в точную копию неизвестного квантового состояния передатчика...

— То есть теперь у вас есть два фотона, — медленно произнесла Маура, обращаясь к Немото. — Исходный фотон и его копия, которую вы воссоздали.

— Нет, — с трудом сдерживая раздражение, ответила Немото. — Я же объяснила. Исходный фотон уничтожается, когда передает свою информацию.

— Маура, — сказала Салли, — квантовая информация не похожа на классическую информацию, к которой вы привыкли. Квантовую информацию можно преобразовать, но нельзя продублировать. — Она внимательно посмотрела на Мауру, пытаясь понять, дошло ли до нее. — Но даже если мы правы в отношении этого принципа, многое из того, о чем мы говорим, нам недоступно. — Подумайте об этом. Немото может телепортировать один-единственный фотон, а врата гайджинов — что-то с массой человеческого тела. В теле Мейленфанта содержалось...

— Около десяти в двадцать восьмой степени атомов, — сказала Немото. — Это десять миллиардов миллиардов миллиардов. Следовательно, для хранения данных потребуется примерно такое же количество килобайт. Если не больше.

— Да, — согласилась Салли. — Для сравнения, Маура, все когда-либо написанные книги, вероятно, занимают всего тысячу миллиардов килобайт. Сжатие данных должно быть просто невероятным. Если бы мы только получили доступ к этой технологии, наша вычислительная и телекоммуникационная отрасли преобразились бы до неузнаваемости.

— И это еще не все, — сказала Немото. — Тело Мейленфанта было практически уничтожено. Для этого потребовалось бы извлечь и сохранить энергию, эквивалентную взрыву тысячи мегатонных бомб...

Его тело было уничтожено. — Немото сказала это так буднично.

— То есть, — медленно произнесла Салли, — сигнал, который кодирует информацию о Мейленфанте и в данный момент передается по каналу связи между передатчиком и приемником...

— Или каналами, — добавила Немото.

— Каналами?

— Неужели вы думаете, что такая технология будет ограничена одним маршрутом?

Салли нахмурилась. — Вы говорите о целой сети порталов.

— Да. Возможно, они расположены в гравитационных фокусах каждой звездной системы.

И тут Маура внезапно поняла: сеть телепортов, охватывающая огромные расстояния между звездами, гигантские информационные магистрали, по которым можно путешествовать, даже не замечая течения времени. — Боже мой, — пробормотала она. — Дороги империи.

— Итак, — сказала Салли, размышляя над словами Немото, — гайджины построили порталы. Верно?

— О нет, — мягко возразила Немото. — Гайджины слишком... примитивны. Они были ограничены своей системой, как и мы — своей. Исследуя окраины своей системы на примитивных прямоточных кораблях-цветках, они наткнулись на врата — или, возможно, их направили туда другие, как, в свою очередь, нас направили гайджины.

— Если не гайджины, то кто? — спросила Маура.

— Пока что это неизвестно. — Немото посмотрела на свой неуклюжий аппарат, словно изучая его возможности.

Салли Бринд поднялась на ноги и медленно прошлась по тесной квартирке, плавно покачиваясь в условиях низкой лунной гравитации. — Сигналу, даже телепортационному, требуются годы, чтобы преодолеть расстояние между звездами. Это значит, что никто там не разработал технологию, позволяющую перемещаться быстрее скорости света. Ни варп-двигателей, ни кротовых нор. Довольно примитивно, вам не кажется?

— В такой галактике процессы — культурные контакты, конфликты — будут разворачиваться как минимум десятилетиями, — ответила Немото. — Если Мейленфант направляется к какой-то звезде, его сигналу потребуются годы, чтобы добраться туда, и еще больше времени пройдет, прежде чем мы узнаем, что с ним случилось.

— И что же нам делать все это время? — сухо спросила Маура.

Немото улыбнулась, резко очертив скулы. — Да ничего. Просто ждать. И постараться не умереть.

В последующие годы, проведенные в тишине, Маура Делла часто думала о Мейленфанте.

Где же он?

Даже если Немото была права и его тело уничтожено — ведь подробная информация о содержимом и процессах, происходящих в его теле и мозге, устремилась к звездам, — где же его душа? Последовала ли она за предполагаемым лазерным лучом гайджинов вместе с ним? Или она уже рассеялась?

И будет ли то, что воссоздадут по этому сигналу, на самом деле Мейленфантом или просто его искусной копией?

И все же во всей этой запутанной физике было что-то, что свидетельствовало о триумфе человека. Мейленфант нашел эти таинственные врата. И прошел через них. Она вспомнила, с какой неприязнью наблюдала за тем, как гайджины спокойно присваивают ресурсы Солнечной системы в поясе астероидов и с легкостью захватывают "Бруно". Теперь Мейленфант вернулся обратно через транспортную систему, которой пользовались сами гайджины, обратно в гнездо гайджинов, и Маура почувствовала приступ дикого удовлетворения.

Привет, гайджины. Вам пришло письмо...

Но эти проблемы были не для Мауры.

Она приложила все усилия, чтобы использовать идеи Немото и другие материалы, чтобы пробудить умы и сформировать политику. Но ей пришло время уйти в отставку, наконец-то съехать с этого беличьего колеса. Она вернулась домой, в маленький городок под названием Блю-Лейк, на севере Айовы, в своем родном штате, в сердце Среднего Запада.

Ее влиянию пришел конец. Она была чертовски стара.

У меня не осталось десятилетий; нет сил оставаться в живых, ожидая, как Немото, пока вселенная будет разворачиваться перед нами; для меня история заканчивается на этом. Мейленфант, тебе просто придется жить одному.

Счастливого пути, счастливого пути.

Глава 7

Прием

Синий свет померк.

Он понял, что все это время задерживал дыхание. С шумом выдохнул; в груди саднило. Судорожно сжимал в руках манипуляторы ПМУ. Разжал пальцы; перчатки казались жесткими.

Синий артефакт опять окружал его, но был инертным. Он не заметил никакой разницы; солнечный свет отражался от его полированной поверхности, отбрасывая двойные тени.

Двойные?

Он поднял голову и посмотрел на солнце, откинув золотистый визор.

Солнце казалось чуть ярче, его свет был насыщенно-желтовато-белым. Теперь оно напоминало две булавочные головки, два драгоценных камня на бархатной оправе. Свет был таким ярким, что резал глаза, и когда он отвел взгляд, на сетчатке остались крошечные двойные пятна, ярко-желтые на фоне красного тумана.

Конечно, это было не Солнце. Это была двойная звездная система. Вокруг двух звезд виднелся туманный диск в форме линзы: облако из планетного вещества, астероидов, комет — сложная внутренняя система, освещенная светом двух звезд. Даже отсюда, по этому пятну рассеянного света, было видно, что это оживленное, многолюдное место.

Он поработал над управлением и развернулся. "Перри" за вратами уже не было. Нет, он не исчез. Просто остался припаркованным в нескольких световых годах отсюда, вот и все.

Он понятия не имел, как этот артефакт сотворил свое маленькое чудо. Да и, честно говоря, ему было все равно. Это были врата, и они сработали, перенеся его к звездам.

Да, но куда, черт возьми, ты попал, Мейленфант?

Он оглядел небо. Звезды устилали его, словно роскошный ковер, заслоняя собой знакомые созвездия.

После недолгих поисков он нашел пояс Ориона и остальную часть этого великого созвездия. Великий Охотник, насколько он мог судить, выглядел так же, как и раньше. Звезды Ориона разбросаны в пространстве глубиной в тысячу световых лет, и ближайшая из них — Бетельгейзе или, может быть, Беллатрикс, он не помнил точно, — находится не ближе чем в пятистах световых годах от Солнца.

Это кое о чем ему говорило. Если перемещаться на межзвездные расстояния, точка обзора будет смещаться так сильно, что очертания созвездий исказятся, а звезды, разбросанные по небу, будут проплывать мимо друг друга, как огни приближающейся гавани. Значит, он не мог улететь далеко — по крайней мере, по сравнению с расстояниями до гигантских солнц в созвездии Ориона. Всего несколько световых лет, не больше.

И, учитывая это, он знал, где находится. В непосредственной близости от Солнца была только одна подобная система — две звезды, похожие на Солнце, расположенные близко друг к другу. Это действительно была Альфа Центавра, удаленная от Солнца всего на четыре световых года с небольшим. Как он и предполагал.

Альфа Центавра — мечта многих поколений, первая остановка за пределами орбиты Плутона. Это название звучало в сотнях исследований о космических кораблях, в тысячах мечтаний. И вот он здесь, ей-богу. Он почувствовал, как его губы растягиваются в торжествующей улыбке.

Коротким толчком маневровых двигателей он развернулся, оглядывая небо, пока не нашел другое созвездие: аккуратную, безошибочно узнаваемую букву W, образованную пятью яркими звездами. Это была Кассиопея, знакомая ему с тех времен, когда он увлекался астрономией. Но теперь слева от нее появилась еще одна звезда, превратившая созвездие в грубый зигзаг. Он знал, что это за звезда.

Зависший в необъятном пространстве, здесь, на окраине системы Альфа Центавра, Мейленфант поднял визор и посмотрел на Солнце.

Солнце — это звезда, всего лишь звезда. Джордано Бруно, в конце концов, был прав, — подумал он.

Но если свету потребовалось четыре года, чтобы добраться сюда, то и ему, несомненно, потребовалось не меньше времени, как бы ни работал портал. Внезапно я оказался на четыре года в будущем. И даже если я сейчас вернусь домой — если предположить, что это возможно, — пройдет еще четыре года, прежде чем можно будет снова почувствовать тепло Солнца.

Как странно, — подумал он и почувствовал легкий холодок.

Движение прямо перед ним. Он снова повернулся.

Это был робот-паук, похожий на того, которого он видел по ту сторону портала. Из чего-то, напоминающего реактивные двигатели для управления, появилось облачко небольших струек кристаллов, которые блестели в свете двойной звезды. Грубая технология, — подумал он, автоматически оценивая ситуацию. Оно направлялось к вратам, его конечности были напряжены.

Казалось, оно заметило его.

Оно остановилось как вкопанное, испустив другой вихрь кристаллов, на приличном расстоянии, возможно, в километре. Но расстояния в космосе, как известно, сложно оценить, и он не имел ни малейшего представления о размерах робота.

Его сочлененные конечности все еще двигались. Форма робота была сложной, изменчивой — очевидно, функциональной, приспособленной для выполнения различных задач в условиях невесомости. Но в целом он видел, что конечности образуют нечто вроде буквы W, как созвездие Кассиопея, вокруг двенадцатигранного центрального ядра. Он понятия не имел, что делает этот робот. Возможно, тот изучал его. На самом деле Мейленфант едва мог его разглядеть: устройство было едва различимо в свете Альфы Центавра.

Мейленфант стал прикидывать.

Он не ожидал, что его встретят с почестями. Это был обычный шлюз, портал для беспилотных роботов-дронов. Возможно, сами гайджины сейчас грелись в тепле в той сложной, перенаселенной внутренней системе.

По его расчетам, система жизнеобеспечения должна была проработать еще около пяти часов. Если он вернется — при условии, что портал работает в обе стороны, — то, возможно, даже успеет добраться до "Перри".

Или он мог остаться здесь.

Однако это будет чертовски эффектное послание при первом контакте, когда обитатели системы Центавра выйдут посмотреть, что происходит, и не найдут ничего, кроме его иссохшего трупа.

Но ты проделал долгий путь ради этого, Мейленфант. И если останешься тут, живой или мертвый, они точно узнают, что мы здесь.

Он ухмыльнулся. Как бы то ни было, он добился своего. Неплохо для старого ублюдка.

Он нажал на кнопку управления левой рукой, и ПМУ мягко толкнул его вперед, к дрону.

Он не торопился. У него было пять часов, чтобы добраться до дрона. И ему нужно было оставить немного топлива для маневра на подлете, если он еще будет в состоянии это сделать.

Но дрон продолжал шевелить своими сложными конечностями, выполняя непонятные задачи. Он даже не пытался выйти ему навстречу.

И, как оказалось, его расходные материалы закончились гораздо быстрее, чем он ожидал.

К тому времени, когда он добрался до беспилотника, в его шлеме тихо и непрерывно звучал сигнал нехватки кислорода. Он оставался в сознании достаточно долго, чтобы протянуть руку в перчатке и погладить металлическую оболочку дрона.

Когда он очнулся снова, это было похоже на глубокий сон без сновидений.

Первое, что он осознал, — это то, что на его лицо легла рука. Конечно, это была его собственная рука. Она, должно быть, выскользнула из креплений на его спальном мешке.

Вот только на его руке была тяжелая перчатка космического скафандра — совсем не так, как он привык спать.

А его спальный мешок находился за много световых лет отсюда.

Тут он проснулся полностью. Он парил в золотистом свете. И медленно вращался.

Все еще был в своем автономном скафандре, но, Боже, его шлем был снят, скафандр поврежден. Пару секунд он возился, размахивая руками, и его сердце бешено колотилось.

Заставил себя расслабиться. Ты все еще дышишь, Мейленфант. Где бы ты ни был, здесь есть воздух. Если бы тебя хотели отравить, то уже сделали бы это.

Он выдохнул, а затем сделал глубокий вдох, втягивая воздух через нос и плотно сжав губы. Воздух был нейтральной температуры и прозрачный. Он не чувствовал никаких запахов, кроме едва уловимой кислинки, которая, вероятно, исходила от него самого в тесном скафандре, который носился слишком долго.

Он дрейфовал в золотистом свете, за которым виднелись звезды, слегка приглушенные, словно задымленные. Среди них выделялась ослепительно яркая двойная звезда Альфа Центавра. Значит, он забрался не так уж далеко.

Были ли вокруг него стены? Он не видел ни краев, ни швов, ни углов. Вытянул ноги и растопырил пальцы в перчатках. Пальцы уперлись в мягкую мембрану. Внезапно он отчетливо увидел стену всего в нескольких сантиметрах от своего лица: гладкую поверхность, покрытую чем-то вроде кабелей толщиной с его большой палец, но каким-то образом приваренных к стене. За кабели было не очень удобно держаться, но он все же обхватил их пальцами.

Так он почувствовал себя гораздо увереннее.

Сама стена была мягкой, ни теплой, ни холодной, и гладкой настолько, что неровности не ощущались. Она круто изгибалась вокруг него. Возможно, он находился в каком-то надутом пузыре; его диаметр не превышал нескольких метров. И пузырь не был надут до максимального напряжения. Когда Мейленфант надавил на стену, по ней пошли большие волны золотистого света, которые на мгновение закрыли звезды.

Он подцепил мембрану пальцем. На ощупь она была похожа на какой-то пластик. У него не было причин полагать, что это было что-то более совершенное; гайджины не проявили себя как технологические суперсущества. Он мог бы легко взять образец этого материала и проанализировать его с помощью небольшой портативной лаборатории. Вот только у него не было портативной лаборатории.

Что-то ударило его по ноге. — Черт, — выругался он и развернулся, цепляясь за кабели, пока не уперся спиной в стену.

Это был шлем от его автономного скафандра.

Он поднял его и повертел в руках в перчатках. У шлема было защелкивающееся металлическое кольцо для крепления к остальной части скафандра — вернее, было раньше. Крепление было разрезано, словно лазером.

Гайджины — или их дроны-роботы, оказавшиеся здесь, на краю системы Альфа, — нашли его внутри газовой оболочки: воздух по составу примерно соответствовал тому, что они, должно быть, знали о составе земной атмосферы из своего подобия спектрографических исследований. Поэтому его поместили в контейнер с таким же составом и вскрыли скафандр, а затем, вероятно, понадеялись на лучшее.

Он снял перчатки. И обнаружил, что на нем все еще надет легкий подшлемник с гарнитурой для связи. Стянул его и сунул в шлем. От его маневрового устройства не осталось и следа.

...И тут его словно ударило повторным толчком. Он прислонился к медленно колышущейся стене, освещенной золотистым светом Альфы Центавра, в четырех световых годах от дома. Он с содроганием понял, что роботы поступили умно. В конце концов, у них, в отличие от самих гайджинов, не было ничего общего с человеческой анатомией. Что, если бы они решили проверить, можно ли отсоединить его голову целиком? Он чувствовал себя очень старым, хрупким и неожиданно одиноким — чего не было за долгие месяцы полета на "Перри" к седловой точке.

Что теперь?

Сначала самое важное. Нужно справить нужду, Мейленфант.

Он заставил себя помочиться в презерватив, который все еще был на нем. Почувствовал, как теплая моча скапливается в мешочке внутри скафандра. Моча, которая каким-то волшебным образом преодолела расстояние в четыре световых года. Наверное, ему стоило разлить ее по бутылкам; если он когда-нибудь вернется домой, то, возможно, сможет ее продать — как память о первом в истории путешествии человека к звездам.

За стенкой пузыря что-то двигалось, мелькал свет. Что-то огромное, яркое, бесшумно проплывающее мимо.

Он развернулся, все еще держась за встроенные кабели, и оказался лицом к стене. Прижался лицом к стенке пузыря, как в детстве, когда смотрел в окно своей спальни в надежде увидеть снег.

Движущийся свет исходил от корабля-цветка.

Корабль гайджинов плыл в темноте, направляясь к теплому сиянию в центре системы Альфа Центавра. Тросы и нити, образующие пасть электромагнитных черпаков, были наполовину свернуты и медленно и грациозно покачивались, пока корабль медленно поворачивался вокруг своей длинной оси, возможно, совершая сложную коррекцию курса. На его склонах роились додекаэдрические фигуры, уменьшавшиеся с расстоянием до игрушечных пятнышек, быстро движущихся, сосредоточенных, целеустремленных. Они выглядели так, словно перестраивали корабль по ходу его движения — возможно, так оно и было; Мейленфант представил себе гибкую геометрию, корабль, который мог бы приспосабливать свою форму к конкурирующим потребностям: холодной неподвижности здесь, на краю этой двойной системы, и теплу в переполненном центре.

Но все же, несмотря на всю странность происходящего, он почувствовал, как сжалось его сердце, когда корабль-цветок удалился. Не оставляй меня здесь дрейфовать в космосе....

Но теперь он понял, что не был брошен на произвол судьбы. Во внешнюю поверхность его пузыря были вделаны тросы, которые собирались в неплотно сплетенный жгут, как будто этот пузырь воздуха был пойман в ловушку паутиной. Свободно намотанный трос вел через пространство — не к кораблю-цветку, а к чему-то, что было скрыто за изгибом пузыря.

Он протиснулся внутрь пузыря, чтобы выглянуть с другой стороны.

В тусклом свете далеких Альфа-солнц он мог различить только очертания: неровный шар, который, должно быть, достигал нескольких километров в поперечнике, мерцание чего-то похожего на иней во впадинах кратеров и невысоких горах.

Из одного из карманов скафандра он извлек складной умный экран, затем распаковал его и прикрепил к стенке пузыря. Устройство предусматривало телескопический обзор для просмотра при слабом освещении. Вскоре включились процедуры его улучшения, и экран превратился в окно, в которое он всматривался, поворачивая голову, чтобы изменить вид.

Объект казался ледяным шаром. Возможно, это был астероид, но он находился далеко от этих двойных солнц. Скорее всего, это был альфа-эквивалент объекта Койпера, ледяной луны, или, может быть, он даже находился в облаке Оорта этой системы, а это была голова какой-нибудь долгопериодической кометы.

И теперь он различил движение на этой ледяной поверхности: непрерывное, сложное, почти рябое. Он нажал на умный экран, заставляя его увеличить изображение.

Он увидел, что повсюду роятся роботы-дроны, их сложные конечности работают, как тараканьи лапки. Дроны перемещались взад и вперед колоннами и потоком, создавая бесконечный трафик. То тут, то там в потоке виднелись островки спокойствия, узлы, где струи собирались в узлы и завихрения. И в нескольких местах он заметил отблеск серебристых одеял, возможно, похожих на те наноодеяла, которые зонд Фрэнка Паулиса обнаружил на астероидном поясе у себя дома. Возможно, они строили новые корабли-цветы. Или, возможно, это были машины фон Неймана, — подумал он, — репликаторы, занятые в первую очередь созданием новых копий самих себя, и они будут работать до тех пор, пока каждый грамм этого удаленного шара изо льда и камня не превратится в целенаправленный механизм.

Но куда бы он ни посмотрел через свой экран, он видел бесконечное целенаправленное движение — возможно, миллионы дронов, трудящееся сообщество, образующее сверкающее роботизированное море. Его ошеломило впечатление сотрудничества — слепого, беспрекословного, слаженного и эффективного подчинения высшей общей цели. По его мнению, у этих роботов было больше общего с насекомыми — муравьями или термитами, чем с людьми.

Но, возможно, этого следовало ожидать, — подумал он. — Люди склонны к соперничеству. Но не было никаких оснований полагать, что все остальные должны быть такими же. Возможно, конкурирующее технологическое сообщество может достичь определенного уровня, прежде чем оно станет нестабильным и разрушит само себя. Гонка вооружений может завести вас далеко. Возможно, выжить сможет только кооператив. В таком случае, — подумал он, продвигаясь дальше, — мы неизбежно обнаружим еще больше такого. Колонии термитов. И, возможно, никого похожего на нас.

Черт возьми, — подумал он. — Возможно, я единственный настоящий человек во всей этой звездной системе. Какая мрачная и пугающая мысль.

Но если роботы и были репликаторами, то не очень хорошими.

Все они, казалось, были созданы по образцу того типа, с которым он познакомился впервые, с коренастым додекаэдрическим телом и конечностями, отрастающими в различных конфигурациях, по-видимому, специализированными. Но в остальном эти трудящиеся дроны выглядели несколько иначе. Различия были невелики: несколько лишних выступов здесь, легкая асимметрия там, каждый додекаэдр слегка отклонялся от геометрического идеала — но они были.

Возможно, подлинное видение фон Неймана — идентичные репликаторы, порождающие друг друга, — было невозможно без настоящих нанотехнологий, владения материалами и производством вплоть до атомарного уровня. Он представил себе флот из этих ограниченных, несовершенных роботов, выпущенных на волю по Галактике, которым было приказано путешествовать от звезды к звезде, создавать себе подобных — и с каждым поколением они все больше и больше ошибались.

Но для того, чтобы возникло такое разнообразие "мутаций", какое он наблюдал здесь, должно было смениться огромное количество поколений.

Или, — подумал он, — что, если это и есть гайджины?

Он предполагал, что за этими "простыми" машинами должно скрываться что-то более крупное, более умное, более сложное. Не хватает воображения, Мейленфант. Антропоморфизм. Думай о том, что видишь, а не о том, что, по твоему мнению, может тебя поджидать.

Ему надоело наблюдать за непонятным роем роботов, и он переключил свой усовершенствованный умный экран на Альфу Центавра.

Каждая из двух почти одинаковых звезд была поразительно похожа на Солнце, но если бы более яркую звезду, Альфу А, поместить на место Солнца, то ее компаньон, Альфа В, оказался бы в пределах Солнечной системы — ближе, чем планета Нептун.

И там были планеты. Встроенное в умный экран программное обеспечение начало прорисовывать орбиты — одну, две, три — вокруг яркой Альфы А. Это были небольшие каменистые планеты, возможно, двойники Земли, Венеры или Марса. Через пару минут были прорисованы аналогичные орбиты вокруг Альфы В.

Альфа Центавра была не просто двойной звездой, а двойной звездной системой. Если бы Землю переместили сюда, второе солнце было бы яркой звездой. Здесь были бы двойные рассветы, двойные закаты, странные затмения одной звезды другой; небо было бы ярким и разнообразным. А в нескольких световых часах от нас находилась бы целая другая планетная система — настолько близкая, что люди смогли бы совершать межзвездные путешествия уже в 1970-х годах. Он ощутил странную боль от упущенных возможностей, ностальгию по реальности, которой так и не суждено было воплотиться в жизнь.

В двойной системе был только один газовый гигант, и он был меньше по размеру, чем могучий Юпитер или даже Сатурн. Судя по всему, он двигался по странной метастабильной орбите, из-за которой десятилетиями летал туда-сюда между двумя звездами. А поскольку звезды двигались по своим собственным эллиптическим орбитам вокруг друг друга, было весьма вероятно, что через несколько миллионов лет блуждающая планета будет выброшена в космос, откуда, возможно, и прилетела.

Если гигантов было немного, то небо Альфы Центавра было полно малых планет, астероидов и ядер комет. В отличие от упорядоченных поясов астероидов на Земле, эти астероидные облака простирались прямо через пространство между звездами и окружающее их пространство. Когда программное обеспечение экрана начало отображать контуры плотности в сверкающих астероидных облаках, Мейленфант разглядел узлы, полосы, петли в форме восьмерки и даже нечто похожее на лучи, расходящиеся от центральных звезд: облака с повышенной плотностью, образованные траекториями движения скоплений астероидов, на которые влияют гравитационные силы звезд и их планетных систем. С орбиты земли, вращающейся вокруг Альфы А или Б, можно было бы увидеть линию, пересекающую небо и обозначающую плоскость эклиптики: ослепительное, манящее сияние триллионов астероидов, сулящее невообразимые богатства.

Закономерность была очевидна. Взаимное влияние Альфы А и Б препятствовало образованию планет-гигантов. Весь летучий материал, который поглотили огромные газовые гиганты Солнечной системы, здесь остался в газообразном состоянии. Мейленфант, который полжизни провел в борьбе за освоение космических ресурсов, почувствовал, как у него зачесались руки при виде этих огромных облаков парящих сокровищ. Здесь было бы легко, — с горечью подумал он.

Но это место не для человечества, и, возможно, никогда не станет таковым. На данный момент программное обеспечение вывесило крошечные синие флажки по всему периметру системы. Это были фокальные точки гравитационного линзирования, седловые точки, их было гораздо больше, чем в обычном однополярном гравитационном поле Солнца. И в этих пыльных полосах света было какое-то движение: повсюду яркие желтые искры, корабли-цветы гайджинов.

По сравнению с ними Солнечная система кажется бедной, — подумал он. — Вот где разворачивается действие в этой части космоса: на Альфе Центавра, усеянной таким количеством точек пересечения, что она похожа на Центральный вокзал, а небо в придачу заполнено летающими минами. Он чувствовал себя униженным, смущенным, как деревенский родственник, приехавший в большой город.

Перед его увеличенным полем зрения мелькнуло размытое движение.

Он откинулся назад, выглядывая из своего пузыря невооруженным глазом.

Это был робот, снующий туда-сюда на своих позиционирующих двигателях, кристаллы реакционного газа сверкали в альфа-свете. Робот остановился и завис, растопырив конечности, не более чем в десяти метрах от пузыря.

Мейленфант протиснулся к ближайшей к роботу стене, прижался лицом к мембране и уставился на него.

Поза робота наводила на мысль о настороженности. Но, вероятно, он снова придал машине человеческие черты.

Его двенадцатигранный корпус, массивный и компактный, был около двух метров в поперечнике. Он был покрыт панелями со сложной текстурой, а в серебристой оболочке виднелись отверстия, за которыми поблескивали какие-то механизмы, разглядеть которые было невозможно. У робота было множество отростков. Целый лес их, не больше сантиметра в длину, торчал из каждой грани корпуса, они были жесткими, почти как слой меха. Но две конечности были длиннее — метров по десять каждая — состояли из подвижных секций и заканчивались узлами механизмов, как манипуляторы старого космического шаттла. Он заметил небольшие сопла маневровых двигателей, расположенные вдоль конечностей. Все это напомнило ему один из старых космических зондов — возможно, "Вояджер" или "Пионер" — с его плотным массивным корпусом и тонкими штангами. Космический аппарат был похож на стрекозу.

Робот выглядел изношенным и старым: на двенадцатигранном корпусе виднелись смятые панели, похожий на антенну выступ был покрыт вмятинами и царапинами, как будто от ударов микрометеоритов, а одна из конечностей, похоже, была сломана и залатана более новым материалом. — Это старая машина, — подумал он, — и она, должно быть, путешествовала очень-очень долго; подумал, сколько солнц прожарило ее хрупкую оболочку, сколько облаков кометной пыли стерло эти тонкие структуры.

Прямо сейчас обе конечности были подняты вверх, словно в мольбе, придавая роботу форму буквы W — как у первого робота, которого он видел.

Может ли это быть та же самая машина? Или, — подумал он, — я снова очеловечиваю, стремясь к индивидуальности там, где ее нет? В конце концов, это существо ни за что нельзя было принять за что-то живое, не так ли? По крайней мере, отсутствие симметрии в нем — одна конечность была на добрых два метра длиннее другой — на каком-то глубинном уровне вызывало глубокое беспокойство.

Он поддался своей сентиментальности.

— Кассиопея, — сказал он. — Так я буду называть тебя.

Женщина, Мейленфант? Но в этом существе была определенная утонченность и грация. Значит, Кассиопея. Он поднял руку и помахал.

Он почти ожидал ответного взмаха от этих сложных рук робота, но они не двигались.

...Но теперь что-то изменилось. Из отверстия в передней части додекаэдрического торса Кассиопеи выдвинулся объект, который выглядел как телеобъектив, и нацелился на него.

Он задался вопросом, не изготовила ли Кассиопея эту систему в ответ на предполагаемую потребность в ней на каком-нибудь нанозаводе в своих недрах. Скорее всего, технология была проще, и эта "камера" была собрана из запасных частей, которые находились внутри. Возможно, "Кассиопея" была похожа на швейцарский армейский нож, — подумал он: — не бесконечно гибкая, но с набором инструментов, которые можно использовать для самых разных целей.

И тут он снова вздрогнул — на этот раз от шума внутри своего пузыря.

Это был радиопереговор. Он доносился из наушников, спрятанных в его шлеме.

Он схватил шлем, вытащил наушники и поднес один из динамиков к уху. Визг был настолько громким, что причинял боль, и хотя ему показалось, что он уловил в сигнале признаки структуры, ничего похожего на человеческую речь не было.

Он взглянул на робота Кассиопею, все еще терпеливо поддерживающую свое место рядом с его мембраной.

Она пытается что-то сказать, — подумал он. — После многих лет игнорирования радиосигналов и других сообщений, которые мы посылали ее коллегам в поясе астероидов, она решила, что со мной стоит поговорить.

Он ухмыльнулся. Цель достигнута, Мейленфант. По крайней мере, ты заставил их обратить на нас внимание.

Да, но сейчас это не принесло ему особой пользы. Принимаемый сигнал мог содержать в себе целые библиотеки межзвездной мудрости, но он не мог его расшифровать — по крайней мере, без помощи суперкомпьютеров.

Они до сих пор не понимают, с чем имеют дело, — подумал он, — насколько я ограничен. Может, мне повезло, что они не попытались воздействовать на меня сигнальными лазерами.

Если мы собираемся общаться, то только на английском. Может, они догадаются, ведь мы уже давно забрасываем их словарями и энциклопедиями. И сигнал должен быть достаточно медленным, чтобы я мог его понять.

Он порылся в кармане на штанине скафандра и достал толстый блокнот и механический карандаш.

Еще один момент контакта: первые слова, которыми обменяются человек и инопланетянин. Слова, которые, вероятно, будут помнить, если кто-нибудь когда-нибудь узнает об этом, спустя много лет после того, как забудут Шекспира.

Что же ему сказать? Стихи? Территориальный вызов? Приветственную речь?

Наконец он хмыкнул, лизнул грифель карандаша и вывел одно слово печатными буквами. Затем прижал блокнот к прозрачной мембране.

СПАСИБО

Кассиопея долго всматривалась в бумажный блок своим — то есть ее — телескопическим глазом.

Из угловатого тела Кассиопеи выдвинулась новая ложноножка. На ней был закреплен небольшой металлический блок размером и формой напоминавший блокнот.

На блоке было сообщение. по-английски. Текст был набран аккуратным шрифтом без засечек.

КОММУНИКАЦИОННЫЙ СБОЙ. ТРЕБОВАЛСЯ РЕМОНТ. РЕМОНТ ВЫПОЛНЕН. РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО.

Он нахмурился, пытаясь понять смысл. Мы не понимаем. За что вы нас благодарите? Вы бы погибли. У нас не было другого выхода, кроме как помочь вам.

Он подумал и написал: ЭТО ПРОДЕМОНСТРИРОВАЛО ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОСТЬ МЕЖДУ НАШИМИ ВИДАМИ. Не самое подходящее слово — "виды", но он не мог придумать ничего лучше. ВОЗМОЖНО, В БУДУЩЕМ МЫ НАЧНЕМ ПОНИМАТЬ ДРУГ ДРУГА. ВОЗМОЖНО, БУДЕМ ЖИТЬ В МИРЕ.

Ответ: РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО, НО НЕ ОДНОЗНАЧНОЕ. ТРЕБУЕТСЯ ИНФОРМАЦИЯ О ЦЕЛИ: ТИРАЖИРОВАНИЕ; ПРИСВОЕНИЕ РЕСУРСОВ; ЗАПРЕТ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ; ЭКЗОТИКА. ЧТО.

Мы не обязаны были оставлять тебя в живых, придурок. Мы не знали, какого черта ты здесь делаешь, и нам нужно было это выяснить. Может, ты хотел сделать кучу маленьких Мейленфантов из астероидов Альфы Центавра. Может, хотел забрать наши ресурсы для каких-то своих целей. Может, хотел помешать нам делать то, чем мы занимаемся. А может, хотел чего-то такого, о чем мы даже не догадываемся. Что ты здесь делаешь?

Подумай хорошенько, прежде чем отвечать, Мейленфант. С точки зрения гайджинов, большинство из этих вариантов не сулят ничего хорошего. Ты не должен дать им понять, что ты какой-то там робот-терминатор фон Неймана, иначе они вскроют этот воздушный мешок, а потом и твой живот.

Я ЗДЕСЬ ИЗ ЛЮБОПЫТСТВА.

Пауза. КОММУНИКАЦИОННЫЙ СБОЙ.

Что??

Он написал: ОТКУДА ТЫ ПРИШЛА? КТО ТЕБЯ СОЗДАЛ? ОНИ РЯДОМ?

Еще одна, более долгая пауза. НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ ИТЕРАЦИЙ С МОМЕНТА ИНИЦИАЛИЗАЦИИ. Ого, они отделены тысячами поколений от тех, кто начал миграцию.

Значит, это и есть гайджины, — подумал он. — Они не знают, кто их создал. Забыли. А может, их вообще никто не создавал. В конце концов, ты же веришь, что мы эволюционировали, Мейленфант, так почему бы и им не эволюционировать?

Он написал: КАКОВА ВАША ЦЕЛЬ?

КОПИРОВАНИЕ. СТРОИТЕЛЬСТВО. ПОИСК.

Значит, они все-таки прибыли сюда откуда-то еще. И последнее слово гайджинов наконец дало ему надежду на то, что он имеет дело с чем-то большим, чем просто машина, чем-то большим, чем простые механические цели.

ПОИСК, — написал он. — ЧТО ИСКАТЬ?

Ответ заставил его похолодеть. ОБЪЕКТ ПОИСКА: ВОЗМОЖНОСТЬ ИЗБЕЖАТЬ НАСТУПАЮЩЕЙ СТЕРИЛИЗАЦИИ. СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ВОЗМОЖНОСТЬ?

Боже мой, — подумал он. Мы всегда думали, что инопланетяне прилетят и научат нас. Неправильно. Эти ребята пришли к нам за ответами.

За ответами на вопросы о том, от чего они бегут. О "стерилизации".

Несколько долгих минут он смотрел на смятую, сложную оболочку Кассиопеи. Затем аккуратно написал: НАМ НУЖНО ПОГОВОРИТЬ. НО МНЕ НУЖНА ЕДА.

ВАРИАНТ: ВЕРНУТЬСЯ ДО ИСТЕЧЕНИЯ СРОКА. Мы можем вернуть тебя домой до того, как ты умрешь.

ЧТО ЕШЕ?

ВАРИАНТ: ИЗГОТОВЛЕНИЕ ЕДЫ. ИТЕРАТИВНЫЙ ПРОЦЕСС, ОЖИДАЕТСЯ УСПЕХ.

Обнадеживающе, — сухо подумал он.

СЛЕДСТВИЕ: ПРОДОЛЖАТЬ.

Он написал: ПРОДОЛЖАТЬ? ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО Я МОГУ ПРОДОЛЖИТЬ?

ВАРИАНТ: ИСХОДНЫЙ УЗЕЛ. ВАРИАНТ: ДРУГИЕ УЗЛЫ. Мы можем вернуть тебя домой. Или можем отправить тебя дальше. В другие места. Еще дальше, чем сейчас.

И еще глубже во времени. Боже мой.

Он размышлял об этом в течение шестидесяти секунд.

Я ХОЧУ ПРОДОЛЖИТЬ, — написал он. — СДЕЛАЙ МНЕ ЕДУ.

Затем добавил: ПОЖАЛУЙСТА.

Маура Делла умерла через восемь лет после того, как Мейленфант исчез в портале гайджинов, за несколько месяцев до того, как сигнал, движущийся со скоростью света, мог бы добраться до Альфы Центавра и вернуться обратно.

Но когда эти месяцы прошли — когда пришли новые сигналы с новостями с Альфы Центавра, — огромные корабли-цветки из пояса астероидов наконец расправили свои электромагнитные крылья, и тысяча их устремилась к густонаселенному центру Солнечной системы, к Земле.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПУТЕШЕСТВЕННИКИ

2061-2186 гг. н. э.

Он сказал себе: все это — парус с нейтронной звездой, трудолюбивое сообщество — триумф жизни над слепой космической жестокостью. Мы больше этого не потерпим.

Но когда он подумал о Кассиопее, его охватил гнев. Почему?

Прошло всего несколько минут с тех пор, как она обняла его на той травянистой искусственной равнине... не так ли?

Откуда ты знаешь, Мейленфант? Откуда знаешь, что не был заморожен в каком-нибудь глубоком хранилище данных на десять тысяч лет?

И... откуда знаешь, что это не первый раз, когда проявляешься подобным образом?

Откуда он мог знать? Если бы его личность снова сформировалась, а затем распалась, какой след это оставило бы в его памяти? Какой была его память? Что, если бы он просто перезапускался каждый раз, очищался, как компьютер при повторной инициализации? Откуда бы он узнал?

Но это не имело значения. Я сам во всем виноват, — подумал он. — Я хотел быть здесь. Приложил немало усилий, чтобы оказаться здесь. Из-за того, что мы узнали за прошедшие годы: что за гайджинами последует огромная волна посетителей, и что гайджины даже не были первыми — как и предполагала Немото с самого начала. И ничто из того, что мы узнали об этих ранних пришельцах и о том, что с ними стало, не утешало нас.

Постепенно, по мере того как люди начинали путешествовать к звездам, они научились бояться Вселенной и существ, которые в ней жили. Жили и умерли.

Глава 8

Послы

Мадлен Мичер едва удалось выбраться из Нджамены живой.

Нигерийские и камерунские войска приблизились к взлетно-посадочной полосе как раз в тот момент, когда у "Зенгера" включились двигатели. Она услышала отдаленный треск автоматной очереди, увидела, как машины съезжаются к ней. Где-то позади раздался грохот, далекий и приглушенный, как будто шальная пуля попала в "Зенгер".

Затем космический самолет рванул по взлетно-посадочной полосе, вдавив ее в кресло. Его рывок вперед был стремительным, как у газели. "Зенгер" приподнялся на шасси, и в дело вступили большие двигатели RB545, работающие на жидком водороде. Самолет взмыл почти вертикально. Треск выстрелов тут же стих.

Она взмыла в облака и через секунду вынырнула в ясном солнечном свете.

Посмотрела вниз: земля уже была далеко внизу, превратившись в изогнутый купол тускло-коричневого цвета, характерного для пустынь, с вкраплениями серых пятен городской застройки. Истребители — вероятно, нигерийские или израильские — казались маленькими серебристыми точками в огромном небе вокруг нее, оставляя за собой инверсионные следы. Они не смогли бы приблизиться к Мадлен, разве бы только ей сильно не повезло.

Она включила гиперзвуковые двигатели, ее сильно тряхнуло, и истребители исчезли из виду.

Небо окрасилось в темно-фиолетовый цвет. Турбулентность уменьшилась, как только самолет перешел в сверхзвуковой режим. На высоте 30 000 метров, продолжая набирать высоту, она вывела двигатели RB545 на максимальную тягу. Ускорение составляло 1 Мах в минуту; во время этого суборбитального перелета в Сенегал она разгонится до 15 Махов, прежде чем начнет снижаться.

Она уже поднялась так высоко, что видела звезды. Вскоре должны были включиться двигатели системы ориентации, и она полетит как космический корабль.

В любом случае, ближе к космосу она уже не поднимется.

Впервые с тех пор, как она прибыла в Чад с грузом снарядов для легкой артиллерии, у нее появилось время расслабиться. "Зенгер" не пострадал от обстрела.

"Зенгер" — хороший, надежный немецкий самолет, разработанный компанией Мессершмитт-Бельков-Блом. Он был создан для работы в зонах боевых действий, а Мадлен — нет. Теперь, в безопасности своего высокотехнологичного кокона, она на пару минут дала волю накопившемуся напряжению.

Пока ее все еще трясло, "Зенгер" подключился к сети и загрузил ее почту. Жизнь продолжалась.

И тут она увидела сообщение от Салли Бринд.

Бринд не сообщила Мадлен, кого она представляет и чего хочет. Мадлен должна была встретиться с ней в Космическом центре имени Кеннеди. Вот так просто, без вариантов.

За годы работы Мадлен получала множество подобных бесцеремонных сообщений. Обычно их присылали либо потенциальные работодатели с заманчивыми предложениями, либо полицейские или налоговики. В любом случае лучше было явиться на встречу.

Она подтвердила получение сообщения и поручила своим поисковым алгоритмам выяснить, кто такая Бринд.

Она щелкнула переключателем, и двигатели RB545 с громким хлопком отключились. Когда ускорение прекратилось, ее бросило вперед, аварийные ремни натянулись. Теперь она летела по баллистической траектории, как брошенный камень. Пролетая над верхней частью траектории в почти полной тишине, она перестала ощущать скорость и движение.

И в самой высокой точке полета она увидела далекий проблеск света, сложный и безмятежный: это был корабль-цветок гайджинов, спокойно вращавшийся вокруг Земли.

Вернувшись в Штаты, Мадлен полетела в Орландо. Чтобы добраться до Космического центра Кеннеди, она поехала на север по шоссе 3, вдоль острова Мерритт. Раньше там были контрольно-пропускные пункты, а теперь остался только ржавый забор, прямо через который проходило новое дорожное покрытие из смарт-бетона.

Она припарковалась у здания вертикальной сборки. Было раннее утро. Вокруг никого не было. Принесенный ветром песок покрывал пустую парковку, собираясь в миниатюрные дюны.

Она подошла к старой трибуне для прессы — деревянной конструкции, как на бейсбольном стадионе. Села и посмотрела на восток. Солнце светило прямо в глаза и уже припекало; она чувствовала, как от его лучей ее лицо становится напряженным, как натянутая струна. Справа, на юге, виднелись стартовые площадки для ракет. В дымке они казались плоскими и бесцветными. Большинство из них были заброшены и частично разобраны, превратившись в музейные экспонаты. В воздухе витало ощущение запустения и заброшенности.

Салли Бринд работала на Бутстрэп, остатки корпорации, которая тридцать лет назад отправила космический зонд на базу гайджинов в поясе астероидов.

Мадлен не особо интересовалась гайджинами. Она родилась через несколько лет после их прибытия в Солнечную систему, и они были лишь частью ее жизни, причем не самой яркой. Но она знала, что спустя сорок лет после первого обнаружения гайджинов — и целых девятнадцать лет после того, как они впервые приплыли из пояса астероидов, очевидно, в ответ на донкихотское путешествие Рейда Мейленфанта, — у них с человечеством наладилось нечто вроде торговли.

Они привнесли некоторые технологические новшества: робототехнику, вакуумную промышленность, несколько нанотехнологических разработок, таких как "одеяла" для добычи полезных ископаемых на астероидах, — всего этого было достаточно, чтобы произвести революцию в десятке отраслей и сколотить сотни состояний. Они также доставляли земных ученых с исследовательскими миссиями на другие планеты: Марс, Меркурий и даже на спутники Юпитера. Но, как ни странно, не на Венеру, несмотря на неоднократные просьбы. Кроме того, гайджины начали поставлять значительную часть земных ресурсов из космоса: сырье с астероидов, в том числе драгоценные металлы, и даже энергию, передаваемую в виде микроволн с огромных небесных коллекторов.

Людям — или, скорее, правительствам и корпорациям, которые сотрудничали с гайджинами, — приходилось "платить" за все это ресурсами, которые были распространены на Земле, но редко встречались в других местах, в частности тяжелыми металлами и некоторыми сложными органическими соединениями. Гайджинам также разрешили садиться на Земле и предложили наладить культурный обмен. Как ни странно, гайджины проявили интерес к некоторым человеческим идеям, и ряд писателей, философов, богословов и даже несколько сомнительных авторов научной фантастики были приглашены побеседовать с инопланетными "послами".

Правительственные власти и корпорации, получавшие прибыль, похоже, считали всю эту сделку выгодной. С исчезновением с лица Земли крупных загрязняющих производств — энергетики, горнодобывающей промышленности — появился хороший шанс на то, что экологическое оздоровление, хотя и с запозданием, может стать серьезным делом.

Не все согласились с этим. Все эти закрытые шахты и выведенные из эксплуатации электростанции привели к появлению экономических и экологических беженцев. И было также множество беженцев в буквальном смысле этого слова — например, все те бедняги, которых переселили с огромных пространств экваториальной суши, отданных под приемные станции микроволнового излучения.

Таким образом, приход гайджинов, как и следовало ожидать, вызвал нищету, даже голод и войну.

Конечно, именно благодаря последней Мадлен зарабатывала себе на жизнь. Но выживать приходилось всем.

— Интересно, знаете ли вы, на что смотрите? — раздался голос у нее за спиной.

На трибуне, в ряду позади Мадлен, сидела женщина. Ее костлявые запястья торчали из защитного биокомпьютерного комбинезона. Ей было, должно быть, лет шестьдесят. С ней был мужчина, не моложе ее, невысокий, темнокожий и плотный.

— Вы Бринд.

— А вы Мадлен Мичер. Итак, мы встретились. Это Фрэнк Паулис. Он глава Бутстрэпа.

— Помню ваше имя.

Он ухмыльнулся, но взгляд его оставался суровым.

— Для чего я здесь, Бринд?

Вместо ответа Бринд указала на восток, на линию деревьев за Банана-Ривер. — Раньше я работала в НАСА. В те времена, когда НАСА еще существовало. Там раньше располагались два огромных стартовых комплекса: 39-В слева, 39-А справа. 39-А — это старый стартовый комплекс для программы "Аполлон". Позже его переоборудовали для запуска шаттлов. — Солнце светило ей прямо в лицо, отчего оно казалось плоским и помолодевшим. — Ну, стартовых площадок больше нет, их снесли и переплавили. Основание 39-А все еще там, если хотите посмотреть. Там есть табличка, которую рабочие установили в честь последнего запуска: "Вперед, "Дискавери"!" Правда, она уже выцвела.

— Что вам нужно?

— Вы знаете, что такое барстер?

Мадлен нахмурилась. — Никогда не слышала о таком оружии.

— Это не оружие, Мичер. Это звезда.

Мадлен на мгновение почувствовала возбуждение.

— Послушайте, Мичер, у нас к вам предложение.

— Почему вы думаете, что оно меня заинтересует?

Голос Бринд был хриплым и полным угрозы. — Я много о вас знаю.

— Откуда?

— Если хотите знать, через налоговое бюро. Вы управляли своими... — Она пренебрежительно махнула рукой, — делами в более чем дюжине стран на протяжении многих лет. Но платили налоги едва ли с десяти процентов дохода, который мы можем отследить.

— Никогда не нарушала закон.

Бринд посмотрела на Мадлен так, словно она сказала что-то совершенно наивное. — Закон — это оружие правительства, а не защита для таких, как вы. Вы, конечно, это понимаете.

Мадлен попыталась понять Бринд. Ее биокомпьютерный костюм выглядел эффективным, а не дорогим. Бринд была наемным работником, а не предпринимателем. — Вы из правительства? — догадалась она.

Лицо Бринд окаменело. — Когда я была маленькой, мы называли то, чем вы занимаетесь, торговлей оружием. Хотя не думаю, что вы сами так к этому относитесь.

Замечание застало Мадлен врасплох. — Нет, — ответила она. — Я пилот. Все, чего я когда-либо хотела, — это летать; это лучшая работа, которую я могла найти. В другой вселенной я была бы...

— Астронавтом, — сказал Фрэнк Паулис.

Глупое, архаичное слово дошло до Мадлен. Именно здесь, в этом месте.

— Видите ли, мы знаем о вас, — сказала Салли Бринд почти с сожалением. — Все о вас.

— Астронавтов больше нет.

— Это неправда, Мичер, — сказал Паулис. — Пойдемте с нами. Давайте покажем вам, что мы планируем.

Бринд и Паулис отвезли ее на пусковой комплекс 41, старую площадку ВВС США "Титан" в северной части ряда межконтинентальных баллистических ракет. Здесь сотрудники Бринд смонтировали старинную пусковую установку "Протон" советских времен.

Ракета-носитель представляла собой тонкий черный цилиндр высотой пятьдесят три метра. Вокруг первой ступени располагались шесть расширяющихся к основанию боковых ускорителей, и Мадлен разглядела над ними следующие ступени меньшего размера. Пассажирская капсула и жилой модуль должны были находиться сверху, под металлическим конусом обтекателя.

— Наша капсула немногим совершеннее "Аполлона", — сказала Бринд. — Она нужна только для того, чтобы вывести вас на орбиту и сохранить вам жизнь на пару часов, пока за вами не прилетят гайджины.

— За мной?

— Хотите посмотреть на свой жилой модуль? Его готовят в старом монтажно-испытательном корпусе...

— Ближе к делу, — сказала Мадлен. — Куда вы собираетесь меня отправить? И что такое барстер?

— Это тип нейтронной звезды. Очень интересный тип. Гайджины отправляют туда корабль. Они пригласили нас — то есть ООН — отправить своего представителя. Наблюдателя. Они впервые предлагают отправить наблюдателя за пределы Солнечной системы. Мы считаем, что важно ответить на это приглашение. Мы можем отправить нашу собственную научную платформу и научим вас ею управлять. Мы даже можем создать собственные врата в седловой точке в системе нейтронной звезды. Это часть более масштабного торгового и культурного соглашения, которое...

— То есть вы представляете ООН?

— Не совсем.

— Нам нужен человек с квалификацией и опытом, чтобы справиться с таким путешествием, — сказал Паулис. — Вы примерно подходящего возраста, вам нет сорока. У вас нет иждивенцев, которых мы могли бы отследить. — Он вздохнул. — Сто лет назад мы бы отправили Джона Гленна. Сегодня лучше всего подошли бы такие, как вы. Вам хорошо заплатят. — Он посмотрел на Мадлен. — Поверьте, очень хорошо заплатят.

Мадлен задумалась, пытаясь просчитать все варианты. — Этому "Протону" шестьдесят лет, а конструкция еще старше. У вас ведь не такой уж большой бюджет, верно?

Паулис пожал плечами. — Мои карманы уже не так глубоки, как раньше.

Бринд это задело. — Какое значение имеет бюджет? Ради всего святого, Мичер, неужели в вашей душе нет места для чуда? Я предлагаю вам шанс отправиться к звездам. Боже мой, если бы у меня была ваша квалификация, я бы ухватилась за этот шанс.

— И вы не первая, — сказал Паулис. — Рейд Мейленфант...

— ...пропал без вести. В любом случае это не совсем то же самое, что быть астронавтом, — кисло заметила Мадлен. — Разве? Быть живым грузом на корабле-цветке гайджинов — это не в счет.

— На самом деле многие с вами согласны, — сказал Паулис. — Вот почему нам так сложно найти финансирование. В нынешних обстоятельствах никому не интересны пилотируемые космические полеты. Большинство людей рады просто ждать, пока гайджины сбросят с неба еще больше межзвездных вкусностей...

— Почему бы вам просто не отправить автоматическую платформу с оборудованием? Зачем вообще отправлять человека?

— Нет. — Бринд решительно покачала головой. — Мы специально разрабатываем систему для человека-оператора.

— Почему?

— Потому что мы хотим, чтобы там был человек. Такой человек, как вы, да поможет нам Бог. Мы считаем, что важно попытаться встретиться с ними на равных.

Мадлен рассмеялась. — На равных? Мы с трудом выходим на орбиту и встречаемся с гигантским инопланетным прямоточным реактивным двигателем, способным долететь до внешней границы Солнечной системы?

— Символизм, Мичер, — мрачно сказал Паулис. — Символы — это все.

— Откуда вы знаете, что гайджины реагируют на символы?

— Может, и не реагируют. Но люди реагируют. А меня интересуют именно люди. Честно говоря, Мичер, мы ищем выгоду. Не все считают, что мы должны полностью зависеть от гайджинов. У вас будет много свободы действий. Нам нужен кто-то с... деловой хваткой. Возможно, там откроются новые возможности.

— Какие возможности?

— Вызволить человечество из-под гнета гайджинов, — ответил Паулис. Впервые в его голосе прозвучали гнев и страсть.

Мадлен начала понимать.

Существовали различные теневые группировки, недовольные сделками, которые правительства и корпорации заключали с гайджинами. Эти торговые отношения нельзя было назвать равноправными. К тому же гайджины, должно быть, преследовали какие-то свои, не разглашаемые цели. А как же то, что они приберегали для себя? Что будет, когда экономика человечества полностью перейдет на поток "полезностей" с неба? А что, если гайджины вдруг решат перекрыть кран или, что еще хуже, начнут сбрасывать на Землю камни?

Кроме того, ситуация в целом продолжала ухудшаться из года в год. Все больше и больше соседних звезд на расстоянии до тридцати световых лет подавали радиосигналы и другие сигналы. Было очевидно, что на человечество надвигается мощная волна миграции, которая катится по спиральному рукаву Ориона-Лебедя. Предположительно, эти колонисты перемещались через седловые точки и обнаруживали, что целевые системы пустынны или неразвиты, как Солнечная система. И как только они прибывали на место, то начинали строить и транслировать сигналы.

Люди ничего не знали о других новоприбывших — с Сириуса, Эпсилона Эридана, Проциона, Тау Кита и Альтаира. Возможно, людям повезло, что именно гайджины нашли их первыми, первыми, кто вмешался в ход человеческой истории. А может, и нет. В любом случае, перед лицом этого изменчивого и быстро меняющегося будущего некоторым людям казалось неразумным полностью полагаться на добрую волю первых прибывших. Очевидно, эти группы теперь пытались потихоньку что-то предпринять.

Но главным приоритетом Мадлен была целостность ее собственной шкуры.

— А далеко ли до этого барстера?

— Восемнадцать световых лет.

Мадлен знала о релятивистских выводах. Она вернется в будущее, отстоящее на тридцать шесть лет. — Я не буду этого делать.

— Или это, или Залив, — спокойно сказала Бринд.

Залив. Вот дерьмо. После двадцати лет обостряющейся войны за последние запасы нефти Персидский залив стал похож на поверхность Ио: остекленевшие кратеры от ядерных взрывов перемежались нефтяными скважинами, которые будут гореть десятилетиями. Даже с биокомпьютерной броней продолжительность ее жизни сократилась бы до нескольких месяцев.

Она повернулась и подставила лицо солнцу Флориды. Казалось, у нее не было выбора.

Но, как она подозревала, это даже было радостно. Что-то внутри нее зашевелилось при мысли об этом невероятном путешествии.

И, во всяком случае, пересечь Галактику с гайджинами может оказаться немного безопаснее, чем лететь на самолете в Нджамену.

Паулис, казалось, почувствовал, что она колеблется. — Потратьте немного времени, — сказал он. — Мы познакомим вас с нашими людьми. И...

— И расскажете мне, как собираетесь сделать меня богатой.

— Именно так. — Он ухмыльнулся. У него были очень ровные зубы с коронками.

Ее переправили на Кефалинию, Ионический остров, который гайджины получили в качестве базы на планете Земля. С воздуха остров выглядел так, будто его нарисовали на голубой морской глади — неровный серо-голубой участок суши, изрезанный бухтами и заливами, похожий на фрактальную демонстрацию. У побережья она заметила военные корабли — серые металлические глыбы, в основном боевую группу ВМС США.

Солнце стояло высоко, воздух был горячим, неподвижным и очень ярким, как застывший свет, а скалы спускались от горного хребта к морю, где не было приливов и отливов.

Считалось, что люди жили здесь шесть тысяч лет. Но теперь, конечно, это было не так — по крайней мере, не для коренных жителей. После заключения соглашения ООН с гайджинами греческое правительство эвакуировало кефалинийцев, большинство из них — на материковую часть Греции, остальных — за границу. Те, кто приехал в Америку, громко заявляли о себе. Они считали себя беженцами, ведь их землю украли, а их культуру уничтожило вторжение инопланетян. И правильно делали, — подумала Мадлен.

Но кефалинийцы были не единственными обездоленными на планете Земля, и их бедственное положение, хоть и заслуживало освещения в прессе, не привлекало особого внимания.

В крошечном аэропорту она впервые увидела вблизи настоящую технологию гайджинов: шаттл для полетов с поверхности на орбиту, приземистый конус из какого-то мерцающего металлического материала. Он выглядел слишком хрупким, чтобы выдержать суровые условия входа в атмосферу. И все же он стоял там как ни в чем не бывало, рядом с реактивными самолетами "Лирджет" и допотопными летательными аппаратами для перелетов между островами.

Из аэропорта ее отвезли в центральный комплекс ООН, расположенный недалеко от старой столицы Аргостоли. Комплекс представлял собой несколько наспех возведенных зданий и бункеров, соединенных переходами и туннелями. Центральное здание, в котором находились сами гайджины, представляло собой грубую алюминиевую коробку.

Вокруг убежища гайджинов располагались часовни, храмы и мечети, посольства различных правительств и межправительственных организаций, научный парк, представительства большинства крупнейших мировых корпораций. Все эти группы, как она предположила, так или иначе пытались урвать свой кусок пирога.

Она узнала, что старшего представителя правительства США здесь называют офицером обороны планеты. Эта должность была учреждена в 1990-х годах для координации карантинных мер при обращении с образцами марсианской породы, доставляемыми на Землю, и тому подобного. С появлением гайджинов не очень серьезная должность стала приобретать несколько большее значение.

По всему комплексу было рассредоточено большое количество военных. Круглосуточно дежурили пешие патрули и бронетехника. Над головой постоянно кружили вертолеты, наполняя неподвижный воздух своим грубым стрекотом, а под голубым куполом неба пролетали истребители, один за другим.

В какой-то степени эта демонстрация военной мощи, призванная показать, что гайджинов сдерживают с помощью человеческих военных технологий, была попыткой успокоить общественное мнение. Смотрите: мы ведем себя с этими ребятами на равных. Контролируем ситуацию. Не сдались... Мадлен даже слышала, как старшие офицеры называли гайджинов "страшилками" и "железяками" и запрашивали разрешение на продолжение военных учений с отработкой гипотетических сценариев нападения гайджинов. Но она сама повидала достаточно военных действий и понимала, что в полномасштабном конфликте с гайджинами у людей не будет ни единого шанса на победу. Для победы тем, вероятно, хватило бы старой тактики сбрасывания космических камней на крупные города. Таким образом, более умные военные умы должны понимать, что у человечества не было иного выбора, кроме как приспособиться.

Но на бетоне рядом с комплексом гайджинов виднелось темное пятно: по-видимому, это были следы почти успешного нападения протестующих на гайджинов, инцидента, который никогда широко не освещался. К счастью, гайджины не выказали ни малейшей человеческой реакции на подобный инцидент, ни желания отомстить. Это заставило Мадлен осознать, что местные военные решают двойную задачу: защитить человечество от инопланетных пришельцев и наоборот.

Она стояла на пропитанном жаром бетоне и смотрела на небо. Даже сейчас, в ярком свете средиземноморского дня, можно было видеть призрачные очертания кораблей-цветов, их ковши шириной в сотни километров, плывущие по небу Земли. В тот момент мысль о том, что люди могут сдерживать гайджинов, вступать с ними в диалог, контролировать ситуацию, казалась смехотворной.

Им пришлось надеть защитные хлопчатобумажные комбинезоны, бахилы и головные уборы и их провели через воздушный шлюз. Мадлен сказали, что в хостеле гайджинов уровень чистоты был примерно таким же, как в операционной.

Внутри больших прямоугольных зданий было тихо и спокойно, как в церкви, но в каком-то особенном, минималистичном стиле: приглушенный свет, люди в униформе, бесшумно снующие туда-сюда в атмосфере благоговения.

Мадлен поняла, что сравнение с церковью вполне уместно. Ведь гайджины попросили о встрече с Папой Римским.

— И с другими религиозными лидерами, конечно, — сказала Дороти Чаум, пожимая Мадлен руку. — Странно, не правда ли? Мы всегда думали, что инопланетяне сразу же обратятся к ученым, занимающимся поиском внеземного разума, как Карл Саган, и начнут "лечить" нас от религии и других болезней нашего примитивного сознания. Но все оказалось совсем не так. Похоже, у них больше вопросов, чем ответов...

Чаум оказалась американкой, католической монахиней, которую Ватикан назначил вести дела гайджинов с момента их обнаружения. Это была коренастая, рассудительная на вид женщина лет пятидесяти с сединой в вьющихся волосах. Мадлен была потрясена, узнав, что ей больше ста лет. Очевидно, Ватикан мог позволить себе самые современные методы продления жизни.

Они направились к большим отсекам, отгороженным шторами. Разделяющая их штора представляла собой почти прозрачную ткань, натянутую от потолка до пола, от стены до стены.

А там, за шторой, залитый светом, стоял гайджин.

Машина, а не живое существо — таким было ее первое впечатление. Она узнала знаменитое двенадцатигранное ядро. Оно было усилено по краям — предположительно, чтобы противостоять гравитации Земли, — и нелепо покоилось на грубом трейлере с Y-образной рамой. Из оболочки двенадцатигранника торчали различные приборы — камеры и другие датчики, а сама оболочка была покрыта тонкими щетинистыми проволочками. Из корпуса торчали три большие роботизированные руки, каждая из которых была сочленена в двух или трех местах. Две руки лежали на земле, а третья раскачивалась в воздухе, манипуляторы на ее конце работали.

Она тщетно пыталась найти симметрию.

Из-за гравитации люди эволюционировали таким образом, что научились распознавать симметрию в живых организмах — по крайней мере, слева направо. Живые существа симметричны, неживые — нет. Это базовое человеческое предубеждение, заложенное в нас с тех времен, когда умение разглядеть хищника на размытом фоне было жизненно важным. Этот гайджин в своих движениях казался живым, но был угловатым, почти неуклюжим и совершенно несимметричным. Он не вписывался в общую картину.

Исследователи-люди выстроились в ряд, прижавшись носами к шторе. Огромное количество камер и других устройств было нацелено на каждое движение гайджина. Она знала, что непрерывное изображение гайджина транслируется в сеть 24 часа в сутки. Были даже бары, где круглые сутки показывали только изображения гайджина на огромных экранах во всю стену.

Гайджин читал книгу, перелистывая страницы с холодной сосредоточенностью. Ничего себе, — с тревогой подумала Мадлен.

— Гайджины — это машины из глубокого космоса, — сказала Бринд. — Или формы жизни, как хотите. Но они выносливы и могут выживать в нашей атмосфере и при нашей гравитации. Здесь, на этой базе, их трое — единственные на поверхности планеты. Мы, конечно, не знаем, сколько их там, на орбите или еще дальше...

— Мы думаем, что привыкли к машинам, — сказала ей Дороти Чаум. — Но это жутковато, правда?

— Если это машина, — сказала Мадлен, — то она создана не человеком. И никто из нас ею не управляет. Зловещая. Да, вы правы. — Она поймала себя на том, что, как ни странно, вздрогнула, когда эта грубая механическая конечность лязгнула. Она всю жизнь имела дело с техникой, но этот гайджин пугал ее на каком-то примитивном уровне.

— Знаете, мы разговариваем с ними на латыни, — пробормотала Дороти Чаум. Она улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки, отчего она стала выглядеть моложе. — Это самый логичный человеческий язык из всех, что мы смогли найти. Гайджинам сложно даются неправильные конструкции и идиомы современных языков, таких как английский. У нас есть программы-переводчики. Но, конечно, для меня это большое подспорье. Я всегда знала, что долгие часы учебы в семинарии окупятся.

— О чем вы разговариваете?

— О многом, — ответила Бринд. — Они задают больше вопросов, чем отвечают сами. В основном мы многое узнаем из намеков, скрытых в их случайных оговорках.

— О, я сомневаюсь, что в гайджинах есть хоть что-то случайное, — сказала Чаум. — Их речь, безусловно, непохожа на нашу. Она монотонная, сухая, насыщенная фактами, строго структурированная и совершенно незапоминающаяся. В ней нет ни ритма, ни поэзии — никакого ощущения повествования. Просто скучный перечень фактов, вопросов и сухой логики. Как листинг компьютерной программы.

— Это потому, что они машины, — проворчал Паулис. — Они не обладают сознанием, как мы.

Чаум мягко улыбнулась. — Хотела бы я быть настолько уверенной. Гайджины, несомненно, разумны. Но обладают ли они сознанием? Мы знаем примеры разумных существ, не обладающих сознанием, прямо здесь, на Земле: общественные насекомые, такие как колонии муравьев, термиты. И вы могли бы возразить, что сознание может существовать и без особого интеллекта, как у мыши. Но возможен ли развитый интеллект без какого-либо сознания?

— Господи, — с отвращением сказал Паулис. — Этим лязгающим железным дровосекам подарили целый остров, они здесь уже целых пять лет, а вы даже на такие вопросы ответить не можете?

Чаум уставилась на него. — Если бы я была уверена, что вы в сознании, если бы я даже точно знала, что это значит, то согласилась бы с вами.

— В сознании вы или нет, но они отличаются от нас, — сказала Бринд. — Например, гайджины могут отключать свой мозг.

Это поразило Мадлен.

— Это правда, — сказала Чаум. — Когда они отдыхают, то, насколько мы можем судить, деактивированы. Мадлен, если бы у вас на голове был выключатель — даже если бы вы были уверены, что его снова включат, — вы бы им воспользовались?

Мадлен замялась. — Вряд ли.

— Почему нет?

— Потому что я не понимаю, как бы я узнала, что это все еще я, после перезагрузки.

Чаум вздохнула. — Но гайджинов, похоже, это не беспокоит. На самом деле гайджинов, кажется, очень удивляют наши большие мозги. Мадлен, ваш мозг постоянно работает. Он не отдыхает даже во сне, он потребляет столько же энергии, сколько лампочка, — а это большая нагрузка на ресурсы организма, — и так все время. Вот почему нам приходилось есть мясо еще со времен Homo erectus.

— Но без мозга мы не были бы собой, — возразила Мадлен.

— Конечно, — сказала Чаум. — Но для гайджина быть собой — это своего рода роскошь.

— Мисс Чаум, чего вы от них хотите?

Фрэнк Паулис громко рассмеялся. — Она хочет знать, существовал ли Иисус-гайджин. Верно?

Чаум улыбнулась без тени обиды. — Гайджины, похоже, действительно очарованы нашими религиями.

Мадлен была заинтригована. — А есть ли у них религия?

— Невозможно сказать наверняка. Они не слишком много рассказывают.

— Это неудивительно, — кисло заметил Паулис.

— Они очень аналитичны, — сказала Чаум. — Похоже, они считают наш образ мышления патологическим. Мы делимся друг с другом идеями — правильными или неправильными, полезными или вредными — как неприятным психическим заболеванием.

Бринд кивнула. — Это старая идея мема.

— Да, — сказала Чаум. — Очень циничный взгляд на человеческую культуру.

— И, — сухо спросил Паулис, — преодолели ли ваши добрые католические мемы межвидовой барьер для гайджинов?

— Насколько я могу судить, нет, — сказала Дороти Чаум. — Они мыслят упорядоченно. Накапливают свои знания шаг за шагом, проверяя каждый новый элемент — во многом так, как это умеют делать наши ученые. Возможно, их разум слишком организован, чтобы позволить нашим мемам процветать. Или, возможно, у них есть свои собственные мемы, достаточно мощные, чтобы противостоять нашим слабым представлениям о пришельцах. Честно говоря, я не уверена, что гайджины думают о наших ответах на важнейшие вопросы бытия. Кажется, их интересует, что у нас вообще есть ответы. Я подозреваю, что они не...

— Похоже, вы разочарованы тем, что нашли здесь, — сказала Мадлен.

— Возможно, так оно и есть, — медленно произнесла Чаум. — В детстве я мечтала встретиться с инопланетянами: кто бы мог подумать, какие научные и философские открытия они могут принести? Что ж, похоже, что этим гайджинам по меньшей мере миллионы лет. Но в культурном и научном отношении они действительно мало чем отличаются от нас.

Мадлен почувствовала, что начинает испытывать симпатию к этой серьезной, вдумчивой женщине. — Возможно, мы найдем по-настоящему умных людей среди звезд. Возможно, они уже в пути.

Чаум улыбнулась. — Я, конечно, завидую вам, у вас есть шанс увидеть все своими глазами. Но даже если мы и найдем таких удивительных существ, результат может оказаться для нас сокрушительным.

— Как так?

— Бог показывает Свои цели через нас и наш прогресс, — сказала она. — По крайней мере, такова одна из трактовок христианского учения. Но что, если наше духовное развитие сильно отстает от развития инопланетян? Возможно, где-то в другом месте Он достиг такого совершенства, к которому нам нечего добавить.

— И тогда мы перестанем что-либо значить.

— Для Бога — да. И, возможно, для самих себя — тоже.

Они отвернулись от разочаровавших их инопланетян и вышли на залитую ярким светом полуденную равнину Кефалинии.

Позже Фрэнк Паулис отвел Мадлен в сторону.

— Хватит заниматься ерундой, — сказал он. — Давайте поговорим о деле. Вы перемотаете время на тридцать шесть лет вперед. Если вы умная, то воспользуетесь этим.

— Как?

— Сложные проценты, — ответил он.

Мадлен рассмеялась. После встречи с такими странностями прямолинейные коммерческие расчеты Паулиса показались ей нелепыми. — Вы шутите.

— Конечно. Подумайте об этом. Инвестируйте из своего гонорара столько, сколько сможете. В конце концов, вы не будете прикасаться к деньгам, пока вас не будет. При скромных пяти процентах вы получите пятикратную выплату за свои тридцать шесть лет. Если сможете заработать десять процентов, сумма увеличится в тридцать один раз.

— Правда?

— Конечно. Что еще вы собираетесь с ними делать? Вы вернетесь на несколько месяцев старше, субъективно говоря, и обнаружите, что ваши деньги выросли, как Топси. И подумайте вот о чем. Предположим, вы совершите еще одно путешествие такой же продолжительности. Вы могли бы увеличить этот коэффициент в тридцать раз, почти до тысячи. Вы могли бы летать туда-сюда между Землей и, скажем, Сириусом, становясь богаче с каждым разом, просто оставаясь в живых на протяжении веков.

— Да. Если дома все останется по-прежнему. Если банк не обанкротится, законы не изменятся, валюта не обесценится, не будет войны, восстания, чумы или захвата человечества инопланетными роботами.

Он ухмыльнулся. — До этого еще далеко. Жизнь, наполненная относительностью, — это совершенно новый способ зарабатывать деньги. Вы будете первой, Мичер. Подумайте об этом.

Она внимательно посмотрела на него. — Вы ведь правда хотите, чтобы я отправилась в это путешествие, да?

Его лицо посуровело. — Черт возьми, да, я хочу, чтобы вы отправились в это путешествие. Или, если не можете вытащить голову из задницы, пусть это сделает кто-нибудь другой. Мы должны найти свой собственный путь, способ справиться с гайджинами, с этими жующими металл киборгами, гигантскими межпланетными жуками и со всем остальным, что движется к нам из центра Галактики.

— Это правда, Паулис?

— О, вы так не думаете?

— Может, вы просто разочаровались, — поддразнила она его. — Многие люди были разочарованы тем, что гайджины не оказались эдакими небожителями, которые снизойдут до нас. Они не стали сразу же делиться с нами высокими технологиями, мудростью и правилами, чтобы мы могли жить в мире, любви и взаимопонимании. Гайджины просто существуют. Вас это действительно беспокоит, Паулис? Это инфантильное желание просто отказаться от ответственности за себя?

Он пристально посмотрел на нее. — Вы действительно полны дерьма, Мичер. Ну давайте же. Вы все равно должны увидеть звезду этого шоу уродов. — Он повел ее обратно в здание. Они дошли до другого угла, еще одного отгороженного занавесом загона для гайджинов. — Мы зовем этого парня Джипси Роуз Ли, — сказал он.

За занавесом был еще один гайджин. Но он был разбит на части. Центральный додекаэдр был цел, за исключением нескольких панелей, но большая часть этих прекрасных шарнирных рычагов лежала наполовину разобранной на полу. Последняя прикрепленная рука уверенно отрывала от поверхности додекаэдра проволочные выступы, один за другим. Линзы разных размеров были разбросаны по полу, как выдолбленные глазные яблоки.

Исследователи-люди в белых изолирующих костюмах ползали по полу, осматривая инопланетное оборудование.

— Боже мой, — сказала Мадлен. — Он саморазрушается.

— Культурный обмен в действии, — кисло сказал Паулис. — Мы отдали им на разборку человеческий труп — добровольца, между прочим. Взамен мы получаем вот это. Гайджин — сложное существо; это продолжается уже шесть месяцев.

Пара исследователей — две серьезные молодые женщины — услышали слова Паулиса и повернулись к нему.

— Но мы многое узнали, — сказала одна из них. — Самый главный вопрос, на который нам нужно ответить: живые ли гайджины? С точки зрения их сложности, можно сказать, что да, но у них, похоже, нет механизма наследственности, который, по нашему мнению, является необходимым условием для любого живого существа...

— По крайней мере, так мы думали поначалу. Но то, как устроена эта штука, заставило нас усомниться...

— Мы полагали, что гайджины могут быть машинами фон Неймана, идеальными репликаторами...

— Но, возможно, идеальная репликация в принципе невозможна. Неопределенность, хаос...

— В каждом поколении будет происходить дрейф. Как при генетическом дрейфе. А там, где есть изменчивость, возможен отбор и, следовательно, эволюция...

— Но мы до сих пор не знаем, что здесь является единицей репликации. Возможно, это более низкий уровень, чем у отдельных гайджинов...

— Возможно, это субкомпоненты, из которых они состоят. Может быть, гайджин — это своего рода средство для репликации своих компонентов, подобно тому, как мы, люди, являемся средством для самовоспроизведения наших генов...

— Размножающиеся, эволюционирующие машины? — Мадлен невольно вздрогнула.

— Теперь вы понимаете? — спросил Паулис. — Мы имеем дело с чем-то по-настоящему чуждым, Мадлен. Эти ребята могут говорить на латыни синтезированными голосами, но они не такие, как мы. Они пришли из места, которое мы даже представить себе не можем, и мы не знаем, куда они направляются, и уж точно не знаем, что они ищут здесь, на Земле. Вот почему мы должны найти способ с ними справиться. Давайте. Посмотрите внимательно.

Гайджин оторвал тонкую пластинку из мягкого металла, похожего на алюминий, от своей собственной шкуры; она отделилась с мягким, всасывающим звуком, обнажив внутренности, похожие на драгоценные камни. Возможно, это продолжалось бы до тех пор, пока не осталась бы только цепкая рука робота, — подумала Мадлен, — а затем рука тоже стала бы распадаться на части, палец за пальцем, пока не осталось бы ничего, что могло бы двигаться.

Глава 9

Лето слияния

Бринд составила контракты. Мадлен привела в порядок свои дела; подготовка к разрыву как минимум в тридцать шесть лет навевала мысли о неизбежности конца. Она попрощалась с плачущей матерью, сдала квартиру, продала машину. Взяла авансом оплату и вложила ее, как могла, с помощью Паулиса.

Она решила дать своей крохотной капсуле позывной "Дружба-7".

И, прежде чем она осознала это, прежде чем почувствовала, что готова к этой маленькой релятивистской смерти, наступил день запуска.

Защитный обтекатель "Дружбы-7" раскрылся. Кабину залил голубой свет Земли. Мадлен увидела осколки льда, отлетевшие от корпуса ракеты-носителя; они блестели вокруг аппарата, как снег. И видела поверхность Земли, раскинувшуюся под ней, словно светящийся ковер, яркую, как тропическое небо. На древнем "Протоне" это было то еще приключение. Но вот она — наконец-то — на орбите, и ее настроение взлетело до небес. К черту гайджинов, к черту Бринд и Паулиса. Что бы ни случилось дальше, они не смогут отнять у нее это воспоминание.

Она совершила один виток вокруг Земли. Вокруг экватора громоздились плотные облака. Континенты на ночной стороне были очерчены цепочками городских огней.

Даже отсюда, с орбиты, она видела масштабные проекты по восстановлению окружающей среды. На континентах северного полушария виднелись участки буйной зелени, высаженные в рамках проектов по лесовосстановлению. Южные континенты были покрыты раскаленной коричневой пустыней, а их побережья — серыми городскими постройками. Серые пятна в морях, граничащих с сушей, обозначали места катастрофических попыток закачивать углекислый газ в глубинные слои океана. Над Антарктидой светились красные лазерные установки, уничтожающие тропосферные хлорфторуглероды. Персидский залив превратился в грязное пятно, утопающее в нефтехимическом смоге. И так далее.

Отсюда она видела тревожную правду: космос не приносил Земле никакой пользы. Несмотря на то, что в то время активно развивались внеземные колонии и торговля с межзвездными путешественниками, большая часть усилий человечества была направлена на поддержание ограниченной, разрушающейся экосистемы или тратилась на решение проблем закрытой экономики: борьбу за истощающиеся ресурсы в океанах и на окраинах расширяющихся пустынь.

Она с тревогой думала о том, что ее ждет по возвращении домой через тридцать шесть лет.

Мадлен будет жить в старом шаттле "Спейслэб" — крошечной многоразовой космической станции, которой уже семьдесят лет и которая дважды побывала на орбите. Ее достали со склада Космического центра Кеннеди, демонтировали все лишнее и переоборудовали. В передней части располагался небольшой герметичный жилой отсек, а в задней — две платформы с наборами приборов, которые будут установлены вблизи нейтронной звезды: коронографами, спектрогелиографами, спектрографическими телескопами.

Бринд дала ей мощный процессор, чтобы она могла в некоторой степени общаться со своими хозяевами-гайджинами. Это был биопроцессор — небольшой куб. Биопроцессор был высокотехнологичным устройством, и на него ушла значительная часть денег Паулиса. И это была технология людей, а не гайджинов. Мадлен была очарована. Она долго изучала технические характеристики биопроцессора. Он был основан на амфифилах, длинных молекулах с водянистыми головками и жирными хвостами, которые плавали слоями, называемыми пленками Ленгмюра-Блоджетта. Активные молекулы использовали слабые взаимодействия — водородные связи, ван-дер-ваальсовы силы и гидрофобное распознавание — чтобы собрать себя в трехмерную структуру, супрамолекулярные массивы длиной в тысячи молекул.

Играть с биопро было лучше, чем думать о том, что с ней происходит, куда она направляется.

Однако, впервые загрузив биопро, она не обрадовалась, когда обнаружила, что пользовательский интерфейсом служит двумерное виртуальное изображение обветренного лица Фрэнка Паулиса.

— Паулис, вы — эгоистичный ублюдок.

— Просто хочу, чтобы вы чувствовали себя как дома. — Изображение слегка замерцало, и его кожа стала объемной — очевидно, сгенерированной в цифровом формате. Оказалось, что "Паулис" поддерживается сложной программой, интерактивной и эвристической. Он мог бы откликаться на то, что говорила ему Мадлен, учиться и расти.

Он был бы своего рода компанией.

— Вы поддерживаете контакт с гайджинами?

Он заколебался. — Да, в некотором роде. В любом случае, буду держать вас в курсе. А пока, лучшее, что вы можете сделать, — это следовать своей учебной программе. — Он начал загружать какой-то контрольный список; тот был напечатан на старинном телетайпе.

— Вы, должно быть, шутите.

— Вам еще предстоит много тренировок по работе с оборудованием, — сказал виртуальный Паулис.

— Потрясающе. А стоит ли мне изучать нейтронные звезды, барстеры, что бы это, черт возьми, из себя представляло?

— Лучше бы этого не делать. Мне нужны ваши непосредственные реакции. Если я буду слишком много вас инструктировать, это сузит ваше восприятие. Помните, что вы будете наблюдать от имени всего человечества. Возможно, у нас никогда не будет другого шанса. Сейчас. Может быть, начнем с процедуры развертывания спектрогелиографа...

Когда она в очередной раз пролетала над сверкающим восточным побережьем Северной Америки, ее уже ждал корабль гайджинов.

На околоземной орбите корабль-цветок гайджинов выглядел не так впечатляюще. Он был похож на отлитого из серебра гигантского кальмара длиной в километр, с массивной основной частью в качестве "головы" и множеством тянущихся за ней "щупалец".

Двенадцатигранные серебристые безликие формы отделились от тросов и сгрудились вокруг старинного корабля Мадлен. Ее корабль втянули в серебристую сеть. Нити прилипли к корпусу, и вскоре все вокруг было усеяно сверкающими нитями, а сам корабль стал частью конструкции корабля гайджинов. Мадлен почувствовала нарастающую клаустрофобию, когда ее корабль вплели в структуру инопланетного судна. Как Мейленфант выдержал все это?

Затем корабль-цветок раскрыл свои лепестки. Они образовали электромагнитный ковш шириной в тысячу километров. Нижний край ковша коснулся верхних слоев атмосферы Земли, и в воздухе засверкала плазма.

Мадлен почувствовала, что ей не хватает воздуха. Это все по-настоящему, — подумала она. — Эти безумные инопланетяне и правда собираются это сделать. И я действительно здесь.

Она боролась с паникой.

Корабль сделал пару расширяющихся петель вокруг планеты, Мадлен вышла за пределы земной орбиты и оказалась в непривычной среде.

Поглощая межпланетный водород, корабль-цветок за 198 дней добрался до седловой точки нейтронной звезды, в восьмистах астрономических единицах от Солнца.

Врата в седловой точке должны уничтожать объекты, которые они перемещают.

Восемнадцать лет сигнал пересекал космос, направляясь к приемным вратам, которые были доставлены в систему нейтронной звезды. Восемнадцать лет Мадлен не существовало. По сути — хотя и не по закону — она была мертва.

Так Мадлен Мичер пересекла межзвездное пространство.

Не было ощущения пробуждения — неужели все закончилось? — она была там, а вокруг нее, как обычно, жужжали и щелкали системы "Спейслэба", словно на маленькой оживленной кухне. Ее сердце бешено колотилось, как и секунду назад — восемнадцать лет назад.

Все было по-прежнему. И все же...

— Мичер. — Это был голос виртуального Паулиса. — С вами все в порядке?

Нет. Она чувствовала себя необыкновенно: обновленной, возрожденной. Помнила каждое мгновение: вспышку острой боли, ощущение сборки заново, искристости. Возможно ли, что она каким-то образом сохранила сознание во время перехода?

Боже мой, — подумала она. — Это может стать привычкой.

Новый, сложный свет скользнул по тыльной стороне ее ладони. Она вдруг вспомнила, где находится. И потянулась к перископу.

Из тускло освещенной, пустынной окраины Солнечной системы она перенеслась в оживленное пространство. На самом деле она плыла над поверхностью звезды.

Фотосфера, расположенная всего в десяти тысячах километров под ними, представляла собой плоский бесконечный ландшафт, усеянный гранулами, каждая из которых была достаточно велика, чтобы поглотить Землю, а хромосфера — внешняя атмосфера толщиной в тысячу километров — представляла собой тонкую дымку над всем этим. Поляризационные фильтры в перископе иллюминатора приглушали свет до оранжевого свечения. На глазах у Мадлен одна из гранул взорвалась, и ее вещество разлетелось по поверхности звезды. Соседние гранулы были отброшены в сторону, и на фотосфере остался светящийся бесформенный шрам, который постепенно затягивался за счет извержения новых гранул.

Из спутанного клубка проводов на изящном псевдоподии-отростке выдвинулась какая-то приборная капсула. Приборы гайджинов всматривались в тень звездного пятна под ней.

— Это белый карлик спектрального класса F, Мичер, — сказал Паулис. — Близкий родственник Солнца, доминирующий партнер в двойной системе.

Я могла бы и не прилетать сюда, — подумала она. Ее охватила странная запоздалая паника. — Бринд могла бы выбрать кого-то другого. Я могла бы ей отказать. Могла бы погибнуть, даже не подозревая, что такое возможно.

Но я только что потеряла восемнадцать лет, — подумала она. — Почти половину своей жизни. Именно так. Она попыталась представить, что происходит на Земле прямо сейчас. Попыталась, но не смогла.

У виртуального Паулиса были свои проблемы. — Замечательно, — сказал он.

— Что?

В голосе Паулиса слышалась тоска. — Мичер, мы не хотели заострять на этом внимание перед вашим отлетом, но вы первый человек, который прошел через телепорт в седловой точке, не считая Мейленфанта, а он так и не вышел на связь. Мы не знали, что произойдет.

— Может быть, я прибыла бы сюда в виде свежего мяса. Все огни горят, но дома никого нет. Вы ожидали этого?

— Такая вероятность была. С философской точки зрения.

— Гайджины постоянно перемещаются туда-сюда.

— Да, но, возможно, у них нет души, как у нас.

— Души, Фрэнк? — В ее голосе слышалось подозрение. -Там ведь не только вы, верно? Не могу представить, чтобы Фрэнк Паулиc рассуждал о теологии.

— Я — составной. — Он ухмыльнулся. — Но я — то есть Паулис — выиграл битву за право быть фронтменом.

— Вот это уже похоже на Фрэнка.

— Тысячи лет мы задавались вопросом о существовании души. Выходит ли разум из тела, или душа существует отдельно, но каким-то образом связана с физическим телом? Рассмотрим мысленный эксперимент. Если я создам вашу точную копию, вплоть до последнего протона, электрона и квантового состояния, но сдвину ее на пару метров влево, будет ли эта копия вами? Будет ли у нее разум? Будет ли она обладать сознанием?

— Но именно это мы и сделали. Не так ли? Но вместо пары метров...

— Восемнадцать световых лет. Да. Но, тем не менее, насколько я могу судить, вы — я имею в виду ваш внутренний мир — остались невредимы. Механизм телепортации — это чисто физическое устройство. Он перенес механизмы вашего тела, но, похоже, ваша душа тоже прибыла нетронутой. Все это, по-видимому, доказывает, что мы, в конце концов, не более чем машины, не более чем сумма наших частей. Этот простой факт поставит под сомнение целый ряд религиозных верований.

Она заглянула внутрь себя. — Я все еще Мадлен. Все еще в сознании. — Но, с другой стороны, — подумала она, — я бы так и считала, верно? Может быть, я на самом деле не в сознании. Может быть, мне только кажется, что я в сознании.

Корабль покачнулся, когда "ковш-цветок" врезался в скопления богато ионизированного газа; Вселенная грубо вторгалась в философию.

— Я не понимаю, как получилось, что седловая точка не находилась на каком-нибудь отдаленном краю, как в Солнечной системе.

— Мичер, гравитационная карта этой двойной системы сложна, намного сложнее, чем у Солнечной. Вблизи каждой из точек гравитационного равновесия системы находится солнечный фокус. Мы вышли из точки Лагранжа L4, стабильной точки, которая предшествует нейтронной звезде на ее орбите, и туда же вернемся.

— На краю системы должны быть и другие фокусы. Другие седловые точки, использовать которые было бы гораздо безопаснее.

— Конечно. — Виртуальный Фрэнк ухмыльнулся. — Но гайджины — не люди, не забывайте. Похоже, они абсолютно уверены в своих технологиях, в защите, в надежности и управляемости своих прямоточных реактивных кораблей. Мы должны исходить из того, что гайджины знают, что делают...

Мадлен повернулась к пультам управления. Вскоре на ее мониторах появились данные об альфа-излучении водорода, ультрафиолетовых спектрах, ультрафиолетовых и рентгеновских изображениях, спектрограммах активных областей, зодиакальном свете, спектрогелиограммах. По мере того как она погружалась в рутинные задачи, на смену благоговению приходило привычное дело.

— Мичер. Посмотрите вперед.

Она снова потянулась к перископу. Рассмотрела приближающийся горизонт, над которым занимался рассвет. Рассвет на звезде?

Над горизонтом к ней устремился мощный поток ионизированного газа. Он обрушился на поверхность звезды, и истерзанные атомы заметались в ее магнитном поле. Через несколько секунд это повторилось, а затем еще раз, с убийственно регулярными интервалами. Потоки плазмы становились все более мощными.

— Боже мой, Фрэнк.

— Нейтронная звезда восходит, — тихо сказал Паулис. — Просто смотрите. Смотрите и учитесь. И сохраните в памяти — ради всех нас.

Из-за горизонта показалась нейтронная звезда, надменно скользя по поверхности своей компаньонки. Расстояние между ними составляло всего треть расстояния между Землей и Луной. Когда нейтронная звезда проходила мимо, первичная звезда вздымалась ввысь, словно в порыве страсти. Раскаленный газ образовал столб, который поднимался вверх, сужаясь до нескольких сотен метров в поперечнике. Огромные сгустки раскаленного вещества отрывались от звезды и устремлялись к ее центру — крошечному объекту такой невыносимой яркости, что перископ накрыл его защитным затемнением.

А потом произошел взрыв.

Темнота.

Мадлен вздрогнула. — Какого черта...

Умный перископ отключился. Темнота медленно рассеялась, и стало видно облако разлетевшихся обломков, сквозь которое невозмутимо плыла нейтронная звезда.

— Это барстер, — сухо сказал Паулис.

Вокруг нейтронной звезды снова начал формироваться покров из материи.

Вспышка.

Перископ снова погас.

— Вы к этому привыкнете, — сказал Паулис. — Это происходит каждые четырнадцать секунд, регулярно, как биение вашего сердца. Рентгеновская вспышка, достаточно яркая, чтобы ее можно было увидеть с Земли.

Она изучила свои приборы. Поступали данные, необработанные, не интерпретированные. -Паулис, я не интеллектуал. Скажите мне, что происходит. Материя первичной звезды...

Вспышка.

— ...взрывается при столкновении с нейтронной звездой, верно?

— Да. Водород первичной звезды превращается в гелий, когда попадает на поверхность нейтронной звезды. За считанные секунды гелий скапливается над корой, образуя нечто вроде атмосферы метровой толщины. Но это временная атмосфера, которая со взрывом быстро преобразуется в углерод, кислород и другие сложные атомы,

Вспышка.

— ... при этом выбрасывая остатки водорода.

Нейтронная звезда с шумом устремилась к кораблю-цветку, волоча за собой огромный звездный горб, и...

Вспышка.

— ревела, издавая термоядерные вопли. Гайджины втянули лепестки корабля-цветка еще глубже, и его пасть сжалась в тугой круг.

Круг, который устремился к нейтронной звезде.

— Что они делают?

— Постарайтесь не бояться, Мичер.

Корабль-цветок подлетел ближе к главной звезде; красные вакуоли метались под Мадлен, как перепуганные рыбы. Она проплыла под нейтронной звездой, огибая огненную пасть, которую та разверзла в теле главной звезды.

Ее организм решил, что пришло время для очередного приступа синдрома космической адаптации.

Станция утилизации отходов была еще одним пережитком эпохи шаттлов, и с ней пришлось повозиться. Выйдя из нее, Мадлен открыла аптечку и достала скополамин с декспиреном.

— Мичер, у вас право на легкую тошноту. Вы заслужили возможность увидеть нейтронную звезду своими глазами. Я горжусь вами.

— Фрэнк, я летаю уже двадцать лет, из них пятнадцать — профессионально. Я долетала до края космоса. Но такого полета у меня еще не было.

— Конечно, не было. За всю историю человечества такого не делал ни один человек.

— Ни один человек, кроме Рейда Мейленфанта.

— Да. Кроме него.

Она заглянула в себя и, несмотря на тошноту, поняла, что ее зацепило.

Может быть, не так уж важно, что она найдет дома. Может быть, она решит продолжать в том же духе, как Рейд Мейленфант. Снова и снова погружаться в эту прекрасную синюю боль. И путешествовать в такие места, как это...

— Послушайте, Мичер. Вам нужно подготовиться к следующей встрече с нейтронной звездой. Период обращения нейтронной звезды вокруг своей родительской звезды составляет всего одиннадцать минут. — Его изображение начало расплываться.

— Фрэнк, кажется, я вас теряю.

— Нет. Я просто сейчас перенаправляю много вычислительных ресурсов... У меня есть кое-что странное, связанное с пролетом мимо нейтронной звезды. Мне нужна ваша помощь.

— Какая помощь?

— Интерпретация. Посмотрите на это.

Он вывел изображение нейтронной звезды в рентгеновском диапазоне. Выделил участок поверхности и увеличил его. По изображению побежали полосы пикселей, усиливая и дополняя его.

— Мичер, вы что-нибудь знаете о нейтронных звездах? Такая звезда — это побочный продукт взрыва сверхновой, то есть бурного коллапса массивной звезды в конце ее жизни. Эта звезда весит столько же, сколько Солнце, но ее диаметр составляет всего около двадцати километров. Вещество внутри нее вырожденное: электронные оболочки атомов сжались под действием давления. Сила тяжести на поверхности составляет миллиарды g, хотя там может существовать обычная материя, связанная атомными связями. Поверхность звезды на самом деле твердая — это металлическая кора.

Она присмотрелась к изображению повнимательнее. Там были едва различимые шестиугольники. — Похоже, на поверхности нейтронной звезды есть узоры.

— Да, — сказал Паулис. — Теперь взгляните на это.

Он переключился на другие длины волн. Эти объекты были видны даже на оптических частотах: узоры из аккуратных шестиугольников диаметром около метра каждый. На серии снимков, показанных в хронологическом порядке, она могла видеть, как узоры на самом деле расширяются, их шестикратная симметрия разрастается по кристаллической поверхности нейтронной звезды.

На ее ненаучный взгляд, они росли, как вирусы. Или как колония бактерий.

Жизнь, — подумала она и погрузилась в изумление.

— Гайджины, похоже, не удивлены, — сказал виртуальный Фрэнк.

— Действительно?

— Жизнь зарождается везде, где только может. Так говорят... Метаболизм звездных существ основан на атомных связях. Как и наш с вами. Их пути роста следуют по силовым линиям магнитного поля нейтронной звезды, которое обладает огромной мощностью. Очевидно, что сложные тяжелые атомы, образующиеся в результате термоядерных реакций, способствуют их развитию и стимулируют его. Но в конечном счете...

— Думаю, я догадываюсь.

На множестве экранов шестиугольники разделялись и множились, образуя узоры невероятной сложности, которые постоянно менялись. По мере формирования примитивной и недолговечной атмосферы звезды изображения становились все более размытыми.

— Только представьте, Мичер, — сказал Паулис. Его изображение было зернистым, по лицу, словно насекомые, ползали скопления угловатых пикселей; почти вся огромная вычислительная мощность биопроцессора была направлена на интерпретацию данных о нейтронной звезде. — Их предает сам воздух, в котором они движутся; он становится слишком плотным и взрывается, стирая с поверхности их мира все живое.

— Ну, не совсем так, — сказала Мадлен. — Они каким-то образом выживают до следующего цикла.

— Да. Я предполагаю, что на поверхности звезды или под ней должен быть отложен эквивалент спор. Однако, чтобы выжить в этих глобальных пожарах, происходящих каждые четырнадцать секунд, они должны быть довольно примитивными — вероятно, не более развитыми, чем лишайники. Интересно, чего могли бы достичь эти мелкие неистовые создания, если бы из их мира убрали термоядерный цикл...

Она наблюдала за волнами на обреченной нейтронной звезде, за гипнотическим ритмом катастрофы в мире, похожем на ловушку.

Она пошевелилась. Неужели так и должно было быть?

— Мичер, — сказал Паулис.

— Заткнитесь, Фрэнк.

Возможно, она все-таки не собиралась оставаться пассивным наблюдателем в этой миссии. Но сомневалась, что Джон Гленн одобрил бы план, который она задумала.

Гайджины сообщили Паулису, какими бы косвенными каналами они ни пользовались, что планируют провести на орбите еще два дня.

Мадлен позвала Паулиса. — Нам нужно принять решение, — сказала она.

— Решение?

— О месте контролируемого нами телепортационного шлюза.

— Да. Очевидно, что рекомендуется разместить шлюз в точке Лагранжа L5, задней стабильной точке Лагранжа...

— Нет. Послушайте, Фрэнк. В этой системе должна быть седловая точка на линии между нейтронной звездой и ее донором — где-то в середине того столба водорода, который вытягивается с первичной звезды.

— Конечно. — Он с подозрением посмотрел на нее. — Там есть точка гравитационного равновесия — точка Лагранжа L1.

— Именно там я хочу разместить врата.

Он задумался — или, скорее, его лицо ничего не выражало, и она представила, как миллионы инструкций в секунду перенаправляются на канал передачи данных, соединяющий его с гайджинами. — Но точка Лагранжа L1 нестабильна. Будет сложно удерживать врата в нужном положении. В любом случае через врата в передатчик на стороне Солнечной системы будет поступать поток горячего водорода. Мы не сможем использовать врата для двусторонних перемещений.

— Фрэнк, ради всего святого, это не так уж важно. Мы все равно не сможем добраться до седловых точек Солнечной системы без помощи гайджинов. Послушайте, вы отправили меня в эту экспедицию, чтобы я нашла преимущество. Кажется, я его нашла. Доверьтесь мне.

Он внимательно посмотрел на нее. — Хорошо. — Он снова замолчал. — Гайджины хотят получить больше обоснований.

— Хорошо. Мы нарушим поток водорода от первичной звезды к ее спутнику — нейтронной звезде. Как это повлияет на нейтронную звезду?

Паулис медленно произнес: — Без постоянного притока водорода, который вступает в термоядерную реакцию на поверхности, гелиевый слой перестанет расти и взрываться. Барстера не будет.

— Но лишайниковые формы жизни выживут. Разве нет? Больше не будет термоядерных взрывов каждые четырнадцать секунд.

Он задумался. — Возможно, вы правы, Мичер. И, избавившись от периодических импульсов вымирания, они смогут развиваться. Боже мой. Какое достижение. Это все равно что создать целую новую расу... Но какая от этого польза гайджинам?

— Они говорят, что прилетели к нам в поисках ответов, — быстро ответила она. — Может быть, здесь они их и найдут. Новая раса, новые умы.

За окном что-то мелькнуло. Она выглянула, прижавшись носом к холодному стеклу. Гайджины копошились на корпусе своего корабля-цветка, словно металлические жуки, угловато размахивая конечностями. Они сливались, превращаясь в жуткое металлическое море, которое извивалось и колыхалось.

— Кажется, гайджины... заинтригованы, — осторожно сказал Паулис.

Она подождала, пока он подключится к потоку данных, идущему от гайджинов.

— Они согласны, Мичер. Надеюсь, вы знаете, что делаете, — сказал он.

— Я тоже надеюсь, Фрэнк. Я тоже.

Гайджины раскрыли лепестки корабля-цветка, и Мадлен снова пронеслась вокруг тонкого столба звездного вещества.

Как только шлюз был установлен в седловой точке и начал функционировать, результат оказался поразительным.

Шлюз был установлен в самой тонкой части столба раскаленного водорода, оторванного от звезды. Он вспыхнул ярко-синим светом, непрерывно телепортируя материю. По словам Паулиса, по меньшей мере пятьдесят процентов водорода звезды исчезало в пасти телепортационного шлюза. Казалось, будто какой-то космический садовник аккуратно подравнял столб материи, превратив его в почти плоскую поверхность.

— Отлично, — сказала Мадлен. — Сработало... Мы снова движемся. — Она вернулась к перископам.

Корабль приблизился к нейтронной звезде. Ее красноватая поверхность мягко мерцала, когда остатки вещества звезды попадали в ее гравитационный колодец. Замысловатые шестиугольные узоры снова заструились по поверхности звезды, но, как ни странно, через десяток секунд лишайник словно замер, будто в ожидании грядущего разрушения.

Но термоядерная вспышка не произошла, и существа с явным облегчением устремились в новые уголки своего мира.

Цикл их роста составлял четырнадцать секунд, но вскоре он растворился в буйстве их жизни. Следуя вдоль силовых линий магнитного поля, лишайник быстро преобразил звездный мир: большие участки его поверхности изменили цвет и текстуру.

Зрелище было потрясающим.

Она ощутила прилив воодушевления. Данные, которые она привезет с собой, займут ученых на десятилетия. Может быть, — подумала она, — именно так чувствуют себя интеллектуалы в момент открытия.

Или бог, вмешавшийся в ход событий.

...И вдруг рост прекратился.

Сначала это проявилось на периферии: колонии лишайников начали сжиматься, возвращаясь к своим истокам. Затем узоры разных длин волн стали бледнеть, а аккуратная гексагональная структура приобрела хаотичный вид.

Смысл происходящего был очевиден. По звезде распространялась смерть.

— Фрэнк. Что происходит?

— Я этого ожидал, — ответила метафора интерфейса.

— Правда?

— Некоторые из моих прогнозов предсказывали это с разной степенью вероятности. Мичер, лишайники не могут выжить без термоядерного цикла. Наше вмешательство с орбиты было несколько грубоватым. В какой-то степени антропоцентричным. Возможно, потребности этих маленьких существ не так просты, как мы думали. Что, если термоядерный цикл необходим для их роста и существования, но мы этого не понимаем?

Термоядерный цикл доставлял на поверхность слои сложных атомов. Возможно, кристаллической почве на поверхности требовалось термоядерное лето, чтобы очиститься и набраться сил. В конце концов, массовые вымирания на Земле приводили к увеличению биоразнообразия в сообществах, сформировавшихся из выживших видов.

А Мадлен все это уничтожила. Ее охватило чувство вины.

— Не принимайте это близко к сердцу, Мадлен, — сказал Паулис.

— Чушь собачья, — ответила она. — Я лезу не в свое дело.

— Ваш порыв был благородным. Стоило попробовать. — Он виртуально улыбнулся ей. — Я понимаю, почему вы это сделали. Даже если настоящий Фрэнк не... Думаю, мы возвращаемся домой, Мичер. Через пару минут будем у шлюза в точке Лагранжа. Приготовьтесь.

— Спасибо. Слава Богу. Вытащите меня отсюда.

Пара минут — и я перенесусь на восемнадцать лет в будущее...

— И знаете, — сказал Паулис, — возможно, есть более глубокие вопросы, которые мы здесь не задавали. — Это было не похоже на Фрэнка Паулиса, скорее на одного из его более склонных к рефлексии коллег. Возможно, в нем было что-то от Дороти Чаум. — Гайджины могли доставить вас — первого человека после Мейленфанта — куда угодно. Почему сюда? Почему они решили показать вам это? Все, что делают гайджины, имеет смысл. У них все продумано.

Она вспомнила то жуткое, медленное разрушение на Кефалинии и содрогнулась.

— Возможно, мы здесь потому, что это и есть истина, — сказал составной Паулис. — Истина о Вселенной.

— Это? Этот мрачный круговорот катастроф? Беспомощные формы жизни, снова и снова превращающиеся в слизь?

— Возможно, на каком-то символическом уровне это и есть истина для всех нас.

— Не понимаю, Фрэнк.

— Может, и к лучшему, что не понимаете.

Истина? Нет, — подумала она. — Может быть, для этих несчастных существ здесь, на этой причудливой звездной реликвии. Но не для нас, не для людей, не для Солнечной системы. Даже если такова жестокая логика космоса, почему мы должны ей подчиняться? Может быть, мы должны найти способ все исправить.

Может быть, Рейд Мейленфант уже знает ответ на эти вопросы — где бы он ни был, если он еще жив. — Она задумалась, удастся ли когда-нибудь его найти.

Но теперь все это не имело значения, потому что ее окутал электрический синий свет, как в термоядерном лете.

Глава 10

Путешествия

И вот Мейленфант, вдали от дома, совсем один, если не считать неба, полного гайджинов, кружил вокруг планеты, которая могла быть Землей, и звезды, которая могла быть Солнцем.

Долгие часы он всматривался в планету через телескопические линзы своего умного дисплея. Да, это могла быть Земля: чуть более тяжелая, чуть более теплая, но тем не менее до боли знакомая, с мозаикой из серо-коричневых континентов, голубых океанов, белых облаков с прожилками и даже ледяных шапок, и все это сияло невыносимо ярко. Неужели эта фактурная зелень — настоящий лес? А на этих экваториальных равнинах растет что-то похожее на траву? А эти широкие тени — огромные стада травоядных, бизоны или северные олени этого экзотического мира?

Но, как он ни старался, не смог найти никаких признаков разумной жизни: ни городских построек, ни искусственного освещения, ни даже струйки дыма или отблесков костра.

Это была не точная копия Земли. Конечно, нет, да и как такое возможно? Он знал, что здесь нет ни Африки, ни Америки, ни Австралии; эти странные инопланетные континенты следовали своему собственному долгому тектоническому вальсу. Но эти океаны действительно состояли из жидкой воды — по крайней мере, в основном из нее, — а воздух представлял собой смесь азота и кислорода, чуть более плотную, чем на Земле.

Содержание кислорода нестабильно: если не поддерживать его уровень, он вскоре должен вступить в реакцию с горными породами планеты. Значит, что-то должно было насыщать атмосферу кислородом. Свободный кислород был верным признаком наличия жизни — жизни, которая не так уж сильно отличалась от земной.

Но атмосфера здесь была более плотной и туманной, чем на Земле; синева океанов и серость суши имели зеленоватый оттенок. А если посмотреть сквозь атмосферу на край планеты, можно было увидеть бледно-желто-зеленое свечение — болезненный, неприятный цвет. Зеленый цвет означал наличие хлора.

Он попытался объяснить своей спутнице-гайджину Кассиопее, что именно заставляло его так пристально вглядываться в этот новый мир даже после того, как он исчерпал все аналитические возможности своего зрения. — Посмотрите туда. — Он указал вниз и представил, как программа-интерпретатор совмещает его палец с направлением взгляда.

ЭТО ПОЛУОСТРОВ.

— Верно... — Полуостров, отделившийся от большого континента, омывается голубым экваториальным морем и окружен бело-голубыми отблесками его очертаний — должно быть, это что-то вроде кораллового рифа. — Он напоминает мне Флориду. Это регион в Америке...

Я ЗНАЮ О ФЛОРИДЕ. ЭТОТ ПОЛУОСТРОВ — НЕ ФЛОРИДА. За субъективные месяцы, что они провели вместе, Кассиопея значительно улучшила свой английский и теперь говорила с ним синтезированным человеческим голосом, передаваемым через его старую гарнитуру автономного скафандра.

— Но он похож на Флориду. По крайней мере, достаточно похож, чтобы я почувствовал...

— Что?

Он вздохнул.

Ему потребовалось сорок лет, чтобы добраться сюда с Альфы Центавра, включая около шести месяцев субъективного времени, пока он курсировал между различными внутренними системами и промежуточными шлюзами. Система за системой, мир за миром. Шесть месяцев он пытался познакомиться с гайджинами, а они — с ним.

Им казалось очень важным понять, как он видит вселенную, что им движет. Что касается его самого, то он знал, что понимание — это единственный способ, которым люди смогут справиться с этими пришельцами с неба.

Но это было нелегко.

Кассиопея никогда бы не обратила внимания на случайное сходство этого полуострова с Флоридой. Он предположил, что даже если бы за нее это сделала какая-нибудь рутинная картографическая работа, это ничего бы не значило, разве что как пример конвергентных процессов в геологии. Конечно, гайджины искали закономерности — трудно было представить науку, которая не включала бы элементы распознавания образов, корреляции и анализа тенденций, — но они не отвлекались на них, как люди.

Несомненно, это было просто результатом различного эволюционного происхождения. Гайджины эволюционировали в величественной тишине глубокого космоса, где, как правило, было время все обдумать. Люди же эволюционировали в быстро меняющейся, перенаселенной среде, где умение вглядываться в тени деревьев, в сложную визуальную среду из пятен и полос, чтобы быстро заметить тигра, было очень кстати.

Но в итоге он просто не мог объяснить Кассиопее, почему ему так нравится искать аналог Флориды у берегов какого-то безымянного континента на планете, находящейся в световых годах от Земли.

Кассиопея все еще ждала ответа.

— Неважно, — сказал он. Он затемнил мембрану и начал готовиться ко сну.

Разговоры с инопланетянами:

Не помогало и то, что он понятия не имел, с кем или с чем разговаривает.

Он не представлял, насколько сложна структура отдельного гайджина. Была ли Кассиопея эквивалентом автомобиля, бактерии, человека или чего-то большего?

Конечно, этот вопрос мог и не иметь смысла. То, что он общался с обособленной сущностью, которую называл Кассиопеей, вовсе не означало, что за его проекцией должен скрываться кто-то вроде человека. Возможно, он разговаривал с конечностью, рукой или пальцем какого-то более крупного организма — сверхсущества или некоего более свободного "интернета" разумов.

Тем не менее он нашел отправную точку. Первым делом он занялся навигацией.

И он, и Кассиопея были конечными, обособленными существами, вписанными в более обширную вселенную. И эта вселенная делилась на очевидные категории: пространство, звезды, планеты, ты, я. Было несложно договориться о том, как называть Солнце, Землю и ближайшие звезды, даже несмотря на то, что у гайджинов это было не принято. Они считали каждую звезду точкой на динамической четырехмерной карте, определяемой не по названию, а по ориентации относительно некоего локального начала координат. Так, их обозначение для Солнца звучало примерно так: "Доберитесь до Альфы Центавра и отклонитесь влево на четыре световых года"... с той лишь разницей, что Альфа Центавра, локальный центр деятельности гайджинов, сама определялась по ориентации относительно другого, более удаленного начала координат, и так далее, рекурсивно, пока не достигалось абсолютное начало координат — отправная точка, родной мир гайджинов.

Разумеется, эта рекурсивная система направлений и обозначений постоянно менялась по мере того, как звезды перемещались по небу, меняя свое положение относительно друг друга.

Это была логичная система мышления, которая, очевидно, была полезна для вида, эволюционировавшего для навигации среди звезд, — в гораздо большей степени, чем земная привычка искать закономерности в беспорядочно разбросанных небесных светилах, так называемые созвездия, которые смещаются из-за перспективы, если удалиться от Земли более чем на пару световых лет. Но эта система была слишком сложна для человеческого разума.

Еще одна точка соприкосновения: ты. Я. Один. Два. В этой вселенной, похоже, невозможно было не научиться считать.

Математические познания Мейленфанта простирались — пусть и не без натяжек — до дифференциального исчисления, основного инструмента, который математики используют для моделирования реальности. Судя по всему, Кассиопея воспринимала мир в том же ключе. Разумеется, математические модели Кассиопеи были гораздо более совершенными, чем у любого человека. Ключом к такому моделированию было выделение правильных абстракций из сложного контекста: они должны были быть достаточно близки к реальности, чтобы давать осмысленные ответы, но при этом не настолько детализированными, чтобы перегружать вычисления. Для гайджинов границы абстракции и упрощения были гораздо шире, чем у людей, а их модели — гораздо более сложными.

Были и более фундаментальные различия. Кассиопея гораздо лучше справлялась с решением уравнений, чем Мейленфант или любой другой человек. Ему удалось изложить ей уравнения гидродинамики — одну из его специализаций в колледже, — и она, похоже, поняла их на качественном уровне: сразу увидела, что эти уравнения, которые сами по себе описывали лишь взаимодействие отдельных потоков воды, подразумевают такие явления, как турбулентность и ламинарный поток, на понимание которых у людей ушли годы — с использованием сложных математических и вычислительных инструментов.

Могла ли Кассиопея взглянуть на уравнения теории относительности и увидеть предполагаемую вселенную, состоящую из звезд, планет и черных дыр? Могла ли она взглянуть на уравнения квантовой механики и увидеть сложную химию живых организмов?

Конечно, такое повышение уровня интеллекта должно привести к качественному скачку в понимании. Шимпанзе мыслили не проще, чем Мейленфант; они вообще не могли понять некоторые из его концепций. Очевидно, что в некоторых областях Кассиопея просто работала над несчастной головой Мейленфанта.

Кассиопея потратила много времени, пытаясь рассказать ему о явлении, которое было немного за пределами его кругозора, — чем теория хаоса могла быть для инженера, скажем, 1950-х годов. Это было как-то связано с возникновением сложности. Гайджины, казалось, были способны увидеть, как сложность, даже жизнь, естественным образом возникает из самого простого начала: не фундаментальные физические законы, а нечто более глубокое — насколько он мог понять, фундаментальная математическая логика, лежащая в основе всего сущего. Ученые-гуманитарии догадывались об этом. Его собственная ДНК каким-то образом содержала в своих нескольких миллиардах оснований достаточно информации, чтобы создать мозг с тремя триллионами связей...

Но у гайджинов этот принцип шел дальше. Это было все равно что получить таблицу простых чисел и на ее основе сделать вывод о существовании атомов, звезд и людей как неизбежном следствии существования простых чисел. А поскольку простые числа, разумеется, существуют повсюду, то и жизнь, и люди, и гайджины есть везде, где только можно.

Жизнь прорастает повсюду, как сорняки в трещинах мостовой. Это была удивительная, пугающая мысль.

— Отведи меня к себе домой, — сказал он однажды.

Кассиопея назвала свой удаленный дом Нуль-нуль-нуль-нуль — точкой отсчета координат на огромной небесной карте.

— Я — НАСЛЕДНИЦА ЦЕПИ РЕПЛИКАНТОВ, ВОЗНИКШЕЙ ТАМ, — сказала она. Она была потомком эмигрантов? Не совсем, потому что она продолжила их дело. — Я СОХРАНИЛА ЗАПИСИ О НУЛЕ-НУЛЕ-НУЛЕ-НУЛЕ. — Память? Неужели каждый гайджин приходит в сознание с копиями памятью тех, кто его породил — или сконструировал? Значит, это ее память или просто копия? — ВОЗМОЖНО ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В НУЛЬ-НУЛЬ-НУЛЬ-НУЛЬ. В ЭТОМ НЕТ СМЫСЛА.

— Я бы хотел его увидеть.

— ЕСТЬ ЗАПИСИ, КОТОРЫЕ...

— Ваши записи показывают мне твой мир только вашими глазами. Если мы хотим когда-нибудь понять друг друга, вы должны позволить мне увидеть все своими глазами.

Последовала долгая пауза.

— В КОНЦЕ, — сказала она затем.

— Что?

— ЕСТЬ МНОГО МЕСТ, КОТОРЫЕ СТОИТ ПОСМОТРЕТЬ. МНОГО МИРОВ. ДО НУЛЯ-НУЛЯ-НУЛЯ-НУЛЯ.

— Я понимаю. Однажды...

Однажды.

Но не сегодня, — подумал Мейленфант, открывая глаза навстречу свету чужого солнца. — Не сегодня. Сегодня мы оба далеко от дома.

Кассиопея выдала ему скафандр — свободный комбинезон из чего-то похожего на высококачественный пластик. На нем не было молний; Мейленфант научился застегивать его, проводя большим пальцем по открытым швам. Он надел на голову шлем, похожий на капюшон. На нем была прозрачная лицевая панель и слегка затемненный фильтр возле рта.

Автономной системы подачи воздуха не было, только один слой ткани. Все это шло вразрез с представлениями Мейленфанта о том, какая защита ему понадобится, чтобы передвигаться по чужой планете. Но Кассиопея заверила его, что этого будет достаточно. К тому же единственной альтернативой был его потрепанный автономный скафандр, который все еще был при нем, втиснутый в угол посадочного модуля, — его единственное имущество, давно выработавшее свой ресурс.

— Открой дверь. Пожалуйста.

Люк посадочного модуля открылся. За ним простирался зелено-черный мир.

Пол кабины модуля находился почти на одном уровне с землей, и он шаг за шагом вышел наружу, проверяя свой скафандр. Сила тяжести была чуть выше земной, что успокаивало и казалось привычным, а давление воздуха — чуть выше уровня моря на Земле.

Первые впечатления:

Он был один в открытом лесу, похожем на парк. Вокруг виднелись объекты, в которых угадывались деревья размером с земные, а под ногами у него была трава. Над головой по небу, усеянному высокими перистыми облаками, плыло солнце.

Он закрыл глаза. Слышались мягкое шуршание ветра в траве и далекий свист, похожий на птичью трель, а когда вдохнул, его легкие наполнились прохладным, свежим воздухом.

Это могло бы быть на Земле.

Но когда он открыл глаза, то увидел зловещее желто-зеленое небо. Оно было похоже на пелену промышленного смога. Растительность была очень темно-зеленой, почти черной.

И чувствовался запах хлора.

Кроме следовых количеств, его фильтр удалял все соединения хлора, загрязнявшие атмосферу, в том числе фосген — токсичное вещество, которое люди когда-то использовали для взаимного истребления. Если бы не его комбинезон, этот дружелюбный на вид мир вскоре убил бы его.

Хлор — вот в чем было главное отличие. Большая часть земного хлора была сосредоточена в океанах в виде стабильного хлорид-иона. Этот мир, судя по всему, изначально был похож на Землю. Но кое-что, одна небольшая деталь, отличалась: здесь что-то выбросило весь хлор в атмосферу.

Он пошел вперед по траве, которая мягко пружинила под ногами.

Добрался до узкой долины, где протекал бурный ручей. Рядом росли деревья. Дно ручья было покрыто мягкой глинистой грязью, без каких-либо камней. Вода была бесцветной и прозрачной. Он с трудом опустился на колени и погрузил пальцы в воду. Она была холодной и мягко обволакивала его руки в перчатках.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. РАСТВОР ХЛОРИДА ВОДОРОДА. СОЛЯНАЯ КИСЛОТА.

Он отдернул руку. Как в бассейне, — подумал он. — Хлор плюс вода дают раствор кислоты и отбеливатель. Должно быть, здешние скалы подвергаются очень сильному выветриванию; неудивительно, что уцелели только глины.

Он выпрямился, чтобы осмотреть дерево. Потрогал ветки, листья, ствол и даже цветок. Но его пальцы в перчатках ощущали только скользкие, мыльные листья.

Из дупла в стволе дерева на уровне его глаз выглянула маленькая мордочка размером и формой напоминавшая мышиную, но с центральным ртом и тремя симметрично расположенными вокруг него глазами. Рот открылся, обнажив плоские жевательные поверхности, и это небольшое существо зашипело, выпустив облачко зеленоватого газа. Затем оно нырнуло обратно в дупло и скрылось из виду.

Ствол на ощупь не был похож на дерево. Он протянул руку и надломил веточку; она хрустнула, но не сломалась. Внутри она была упругой и волокнистой. Листья и ствол дерева были сделаны из какого-то природного пластика — возможно, из поливинилхлорида. Если бы он почувствовал запах цветов, то наверняка почувствовал бы вонь токсичных отходов.

Это была гротескная модель дерева, сделанная из пластика и промышленных отходов. И все же ветерок убедительно трепал ее, а солнечный свет играл на черно-зеленой траве под ней.

Кассиопея с орбиты начала читать ему лекцию о биохимии. ЖИВЫЕ СУЩЕСТВА ЗДЕСЬ СОСТОЯТ ИЗ КЛЕТОК — АНАЛОГИЧНО ЖИВЫМ СУЩЕСТВАМ НА ЗЕМЛЕ И ВАМ. ИХ МЕТАБОЛИЗМ НЕ ВКЛЮЧАЕТ ХЛОР. НО ОНИ ВЫРАБОТАЛИ ЗАЩИТУ НА КЛЕТОЧНОМ УРОВНЕ...

Он прервал ее. — Здесь есть деревья, — сказал он. — Трава. Цветы. Животные. — Вы видите биохимию. А я вижу цветок, — подумал он.

Повисло долгое молчание.

Таков был взгляд гайджинов на реальность: от уравнений квантовой механики к миру. Но Мейленфант мыслил иначе. Похоже, люди лучше гайджинов справлялись с широким охватом, быстрее абстрагировали простое от сложного. Предмет, лежавший перед Мейленфантом, не был деревом, потому что деревья росли только на Земле. Но Мейленфанту было проще мыслить в таких категориях, искать закономерности и соотносить их с тем, что он знал.

Гайджины постепенно учились подражать его мышлению.

ДА, — пришел ответ. — ЗДЕСЬ ЕСТЬ ДЕРЕВЬЯ.

— Кассиопея. Зачем ты привела меня сюда, на эту пропитанную хлором свалку?

ЧТОБЫ СОБРАТЬ БОЛЬШЕ ДАННЫХ, МЕЙЛЕНФАНТ.

Мейленфант хмуро посмотрел в небо.

Похоже, гайджины пытались его чему-то научить в своих целях. Они показали ему множество миров, совершенно непохожих друг на друга, но все они были обитаемы. И все в той или иной степени были повреждены.

Гайджины считали, что Вселенная — это огромная компьютерная программа, алгоритм для создания жизни и, предположительно, разума везде и всегда, где и когда это возможно.

Проблема была в том, что в программе были ошибки.

Он хмыкнул. — Ладно. Куда? Как?

ПРОЙДИ КИЛОМЕТР, К СОЛНЦУ.

Бормоча жалобы, потягивая прохладную воду из трубки под капюшоном, чтобы избавиться от запаха хлорки в бассейне, он двинулся дальше.

И задолго до того, как был пройден километр, он встретил людей.

Их была целая толпа, человек сто или больше, собравшихся вокруг чего-то, похожего на яму в земле. Они двигались в каком-то подобии танца, цепочки людей то появлялись, то исчезали под тихое, как дуновение ветра, бормотание.

Большинство танцующих, казалось, были примерно его роста. Некоторые были выше, но некоторые были намного меньше — дети? Старики, иссохшие от старости?

Не люди Земли, конечно. Но да, люди.

Он огляделся в поисках укрытия. Но Кассиопея успокоила его.

ЭТО НАРУШЕНИЕ ВОСПРИЯТИЯ, МЕЙЛЕНФАНТ. Он перевел для себя: "Они тебя не видят".

— Почему бы и нет?... О, капитан Кук.

СБОЙ КОММУНИКАЦИИ.

Рассказывали — вероятно, это апокриф, — что на одном из островов, которые посетил Кук, туземцы даже не могли разглядеть его огромные исследовательские корабли. Они никогда раньше не видели таких больших плавучих объектов. И только когда команда Кука высадилась на берег в шлюпках, туземцы смогли их понять.

Таким образом, Мейленфант был слишком странным элементом в мире танцоров, чтобы они могли его воспринять.

— Не берите в голову. У людей тоже есть свои ограничения.

Немного осмелев, он шагнул вперед и присмотрелся внимательнее.

Он выбрал одну из танцующих. Она — он решил, что это женщина, — стояла прямо. У нее были четко очерченные торс и голова, а также верхние и нижние конечности. Но у нее было по три конечности каждого типа — три руки, три ноги, — и они двигались вперед-назад сложным, грациозным движением, которое его нервировало. Она не шла, переваливаясь с ноги на ногу, как это делал он. Она кружилась на месте, вращаясь вокруг своей оси и слегка касаясь земли то одной, то другой ногой. Движения были быстрыми и сложными для восприятия, как будто пытаешься понять, как бежит лошадь; но через несколько секунд он уже не видел в них ничего необычного.

Ее голова, расположенная на верхушке туловища, находилась примерно там же, где и у него. Он увидел три глаза, что-то похожее на рот, другие отверстия, которые могли быть ушами, и ноздри. Она была почти обнажена, если не считать переброшенного через одно из трех плеч ремня, похожего на кушак. Он заметил, что на ремне болтаются какие-то инструменты: кусок кварцеподобного камня, который мог быть ручным молотом, и что-то похожее на лук из натурального пластика, похожего на дерево. Технологии каменного века, — подумал он.

...Конечно же, каменного века. Большинство металлов здесь просто разъело бы. Золото сохранилось бы, но попробуй сделай из него нормальный топор. Даже с огнем возникли бы проблемы: из-за большого количества хлора пламя не разгорелось бы. Поэтому здесь не могло быть керамики.

Из-за особенностей биохимии эти люди навсегда застряли в каменном веке. А поскольку большая часть камня подверглась бы коррозии, его здесь было не так уж много.

Возможно, у этих людей была богатая культура, устная традиция, танцы. Но это все, что у них могло быть. Он с восхищением и жалостью наблюдал за тем, как кружится это существо, похожее на женщину.

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНЫ ЭТИ БЕСПОРЯДОЧНЫЕ ЗВУКИ, КОТОРЫЕ ОНИ ИЗДАЮТ?

— Без закономерностей... — Мейленфант улыбнулся. — Несоответствие восприятия, Кассиопея. Преобразуй свои данные. Посмотри на частотный состав, соотношения между тонами... Мы уже обсуждали это. — Гайджины анализировали звук в цифровом формате, а не с помощью аналоговых микрофонных систем, как человеческое ухо. Поэтому паттерны, которые они считали приемлемыми — во всяком случае, ценными, — представляли собой сложные числовые конструкции, а не гармонии, которые приятны человеческому уху.

Долгое молчание. — ЭТО ФОРМА МУЗЫКИ, — заявила Кассиопея.

— Да. Они поют, Кассиопея. Поют, вот и все.

Теперь танцы достигли кульминации, гул голосов усилился. Одна из танцующих отделилась от группы и, кружась по убывающей орбите, направилась к яме, вокруг которой они все кружились.

Затем быстрым скользящим движением она перевернулась на живот и грациозно скользнула в отверстие.

Танцоры продолжали танцевать тридцать секунд, минуту, две, три, четыре. Мейленфант просто наблюдал.

Наконец спелеолог вернулась. Мейленфант увидел, как трио рук свесилось с края ямы. Она, похоже, попала в беду. Танцоры бросились врассыпную, четверо или пятеро из них поспешили вытащить свою партнершу из ямы.

Она лежала на спине, вздрагивая и явно испытывая беспокойство. Но вот подняла что-то к свету. Это было что-то длинное, темно-коричневое, в ямках и сильно проржавевшее. Это была кость — больше любой человеческой, в половину роста Мейленфанта и со странным выступом на одном конце, — но все равно это была кость.

— Кассиопея, что с ней?

ОТРАВЛЕНИЕ ХЛОРОМ. ХЛОР — ТЯЖЕЛЫЙ ГАЗ. ОН СКАПЛИВАЕТСЯ В НИЗКИХ МЕСТАХ.

— Например, в той дыре в земле.

ДА.

— И вот, когда она спустилась туда за этой костью...

Танцовщица задохнулась. Она была устойчива к хлору, но не могла дышать им.

Спелеолог передала кость другому. Мейленфант увидел, что в том месте, где ее длинная, похожая на ласт рука обхватила кость, та подверглась коррозии. А когда танцовщица взяла ее в руки, поверхность кости зашипела и задымилась от ее прикосновения. Карбонат, горящий на воздухе.

Вот что здесь произошло бы с моими костями, медленно, но верно. Эта кость не могла принадлежать ни одному из ныне существующих существ на этой пропитанной хлором планете.

ОНА ПОЖЕРТВОВАЛА ЖИЗНЬЮ, — сказала Кассиопея.

— Почему? Какой в этом смысл?

Кассиопея, казалось, колебалась. МЫ НАДЕЯЛИСЬ, ЧТО ТЫ НАМ РАССКАЖЕШЬ.

Он повернулся спиной к кружащимся в танце поющим людям и побрел обратно к своему посадочному модулю.

Он чувствовал себя измотанным и подавленным.

— Это место не всегда было хлорной свалкой. Так ведь, Кассиопея?

ДА, — ответила она.

Ключом стала та яма с костями. Она и скудная биосфера.

Когда-то этот мир был очень похож на Землю, а хлор содержался в океане. Потом его... засеяли. Понадобился всего один штамм хлорфиксирующих микробов. Эти микроорганизмы оказались в благоприятной, нейтральной среде, где в океане было много хлоридов, которые только и ждали, чтобы их использовали. Так все и началось.

Это произошло очень давно, сто миллионов лет назад или даже раньше. У живых организмов было достаточно времени, чтобы адаптироваться. Некоторые из них выработали защиту от распространяющегося хлора. Другие научились включать хлор в свои клетки, чтобы стать несъедобными для тех, кто хотел их съесть. Некоторые даже использовали хлор в качестве средства против хищников или добычи, как в случае с древесной мышью, которая плюнула ему в лицо. И так далее. Таким образом, возникла биосфера, устойчивая к хлору.

Но в костеносном слое сохранились остатки изначальной местной жизни, уничтоженной хлором. Должно быть, эти останки миллионы лет пролежали под слоем известняка, но в конце концов известняк растворился под воздействием дождя, похожего на аккумуляторную кислоту, и обнажил кости.

Гайджины полагали, что заселение планеты фиксаторами хлора, вероятно, было преднамеренным.

МЫ НАШЛИ МНОЖЕСТВО СПОСОБОВ УНИЧТОЖИТЬ ПЛАНЕТУ, МЕЙЛЕНФАНТ. ЭТОТ СПОСОБ — ОДИН ИЗ САМЫХ ИЗОЩРЕННЫХ.

Изощренный и замаскированный: фиксаторы хлора могли появиться естественным путем, и по прошествии такого количества времени было бы сложно доказать обратное. Но гайджины уже сталкивались с подобным методом.

Эта мысль потрясла его сильнее, чем он мог себе представить. Этот мир не был естественным, он был похож на задушенный труп.

МЫ ЗНАЕМ, КАК УНИЧТОЖИТЬ ПЛАНЕТУ, — сказала Кассиопея. — МЫ ДАЖЕ ПОНИМАЕМ, ЗАЧЕМ.

— Из-за конкуренции за ресурсы?

НО МЫ НЕ ПОНИМАЕМ, ПОЧЕМУ ЭТА ТАНЦОВЩИЦА ПОКОНЧИЛА С СОБОЙ.

— Это был ритуал, Кассиопея. Насколько я могу судить. Возможно, религиозный. — Танцоры не могли знать историю своего мира и значение древних окаменелостей. Возможно, они думали, что это кости великанов, создавших их мир.

Но для гайджинов это было самым чуждым из всего.

МЕЙЛЕНФАНТ, ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ РАЗУМНОЕ СУЩЕСТВО ЖЕРТВОВАТЬ ВОЗМОЖНОСТЬЮ ТРИЛЛИОНА ЛЕТ СОЗНАТЕЛЬНОЙ ЖИЗНИ РАДИ ОДНОЙ ИДЕИ?

— Черт, я не могу объяснить вам это.

НО ТЫ ПОСТУПИЛ ТАК ЖЕ, КОГДА ПРОШЕЛ ЧЕРЕЗ ВРАТА СОЛНЦА. ТЫ НЕ МОГ ЗНАТЬ, ЧТО ТЕБЯ ЖДЕТ ПО ТУ СТОРОНУ. ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ ГОТОВ УМЕРЕТЬ.

— Это что, курс антропологии для первокурсников? Неужели это так важно для вас?

Ответ поразил его.

МЕЙЛЕНФАНТ, ВОЗМОЖНО, ЭТО САМОЕ ВАЖНОЕ ИЗ ВСЕГО.

Планета уменьшалась, превращаясь в голубую точку, до боли знакомую. Но это было место, где произошло чудовищное преступление, биоцид такого масштаба, который он едва мог себе представить, — и совершено оно было невероятно давно.

— Как странно, — пробормотал он. — На Земле и в Солнечной системе нет ничего подобного.

Гайджин не ответила, и он ощутил глубокое, непреодолимое беспокойство.

Но Солнечная система была первозданна. Это было очевидно.

Или нет?

Глава 11

Аномалии

Кэрол Лернер выплыла из шлюза.

Она была пристегнута металлическими карабинами к тросу и подтягивалась по нему, перехватываясь руками. Трос соединял ее корабль с крошечным спутником. Он казался тонким и ненадежным, натянутым между космическим кораблем и спутником — двумя объектами, которые парили в пустом трехмерном пространстве, не имея никакой опоры.

Но в этом пространстве доминировала огромная ослепительная сфера, ведь Кэрол Лернер находилась на орбите Венеры.

До того как Кэрол прилетела сюда — став первым человеком, посетившим Венеру, планету-близнеца Земли, — никто даже не знал, что у Венеры есть спутник. Всю свою жизнь ее мать изучала Венеру и ничего не знала о спутнике. Возможно, она даже не мечтала о том, чтобы оказаться здесь, вот так.

Не ощущая движения, паря в космосе, она вместе со своим кораблем облетела вокруг планеты, войдя в ее тень, которая сузилась до тонкого полумесяца. Вблизи терминатора — размытой линии, отделяющей день от ночи, — она увидела смутные очертания: чередующиеся полосы слабого света и тьмы, туманные дуги. А у экватора виднелись желтоватые пятна, чуть более темные, чем фон. Но эти детали не имели никакого отношения к особенностям поверхности. Все эти завитки и призрачные очертания были порождены странной, сложной структурой огромных облачных слоев Венеры — или, возможно, возникли в ее воображении, когда она пыталась разглядеть что-то сквозь толщу воздуха.

Теперь, в верхней точке своей петлеобразной траектории, она вошла глубоко в тень планеты, и полумесяц еще больше сузился, превратившись в яркую линию на фоне темноты. Когда Солнце коснулось облачных слоев, на мгновение наступил поразительный закат, и слои облаков стали видны как наложенные друг на друга плавно изгибающиеся пласты, переходящие от белого к желто-оранжевому. А затем вокруг планеты вспыхнуло слабое, призрачное кольцо: солнечный свет преломлялся в плотном воздухе.

Когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела, как одна за другой появляются звезды, обрамляя этот черный круг. Но одна звезда, словно блуждающее светило, зловеще двигалась по экватору этого черного диска, сияя оранжево-желтым светом. Это был корабль-цветок гайджинов, один из небольшого флота, который следовал за ней от самой Луны.

— Верхушки облаков Венеры, — прошептала Немото, и из-за плохой радиосвязи ее голос прозвучал как шорох сухих осенних листьев. — Завидую вам, Кэрол.

Кэрол хмыкнула. — Еще один триумф человека в космосе. — Она ждала несколько долгих минут, пока ее слова, закодированные в лазерный луч, пересекали внутреннюю часть Солнечной системы, направляясь к Луне.

— Вы иронизируете, — наконец ответила Немото. — Это неуместно. Знаете, я выросла рядом с железной дорогой, огромной транспортной артерией. Лежала в маленькой квартирке своих родителей и слышала гудки ночных товарных поездов. Мои родители были городскими жителями, их жизнь была размеренной, неизменной. Но ночные поезда каждую ночь напоминали мне о том, что есть транспорт, который может увезти меня далеко-далеко, в горы, в лес или к морю.

Гайджины пугают меня. Но когда я вижу их огромные корабли, плывущие в ночи, во мне просыпается призрак жажды странствий, которую испытывала или от которой страдала в детстве. Завидую вам и вашим приключениям, дитя...

Невероятно, — подумала Кэрол. — Я пролетела сто миллионов километров, не обменявшись ни словом с этой иссохшей старой развалиной, а теперь она хочет излить душу.

Она развернулась в пространстве и оглянулась на свой корабль.

Он представлял собой сложное нагромождение деталей: цилиндр, выпуклые баки, конус, гигантский зонт, каменный щит — закрепленных на открытом ажурном каркасе из лунного алюминия. Щит был изготовлен из вспененной лунной породы: серый, внушительный, а теперь — сильно обгоревший и оплавленный. Этот щит защитил ее при подлете к Венере, когда корабль нырнул в верхние слои атмосферы, погасив межпланетную скорость за счет трения о воздух. Большой центральный цилиндр был жилым модулем — тесной каморкой, в которой она совершила долгий перелет. За жилым модулем тянулся ракетный двигатель — поблескивающие трубы и баки вокруг зияющего обугленного сопла и большие мягкие баки с водородом и кислородом, топливом, которое должно было вывести ее с орбиты Венеры и вернуть домой, на Луну. Перед всем этим комплексом на длинных опорах был установлен широкий тонкий зонт. Усыпанный похожими на драгоценные камни фотоэлектрическими элементами зонт служил солнцезащитным экраном, коллектором солнечной энергии и антенной дальнего действия.

К жилому модулю был прикреплен посадочный аппарат — небольшой приземистый серебристый конус с массивным и тяжелым теплозащитным экраном. Посадочный аппарат был размером и формой похож на старый командный модуль "Аполлона". Этот крошечный, но сложный аппарат должен был доставить ее сквозь облака Венеры к скрытой от глаз поверхности, сохранить в живых несколько дней, а затем — после того как большая часть топлива будет потрачена в атмосфере Венеры — вернуть ее на орбиту.

По сравнению с изящными технологиями гайджинов, корабль выглядел неуклюжим, грубоватым и явно сделанным руками человека. Но после столь долгого путешествия в его тесном чреве Кэрол испытывала к кораблю необъяснимую привязанность. В конце концов, ему нелегко далось путешествие. Покрывавшие его поверхность толстые противометеоритные щиты пожелтели и покрылись крошечными вмятинами от ударов. Краска тоже пожелтела от солнечного света и потрескалась от нагрева реактивных двигателей. Большой зонт не раскрылся как следует — одна из распорок сломалась при развертывании, — и кораблю пришлось совершать хитроумные маневры, чтобы оставаться в его скудной тени.

Да, привязанность. Перед отлетом с Луны Кэрол не успела дать кораблю имя. Она считала это сентиментальной привычкой из прошлого, к которому не имела отношения. Теперь она об этом жалела.

— ...Неудивительно, что мы не заметили спутник, — говорила Немото. — Он крохотный, очень легкий и движется по орбите, которая еще более вытянутая и эллиптическая, чем у вас, Кэрол. К тому же он ретроградный. И слабо связан с Венерой, по энергетическим показателям он близок к тому, чтобы вообще от нее отделиться...

Она повернулась лицом к спутнику. Он плыл в темноте. Это была неровная сфера диаметром всего сто метров, ее темная пыльная поверхность была испещрена кратерами.

Кэрол понимала, что даже номинально не руководит этой миссией. Но именно она была здесь, совершая экстравагантный виток вокруг Венеры. — Вы уверены, что это необходимо, Немото? Я прилетела сюда ради Венеры, а не ради этого.

Но Немото, конечно, еще не услышала ее вопроса. — ...Возможно, это захваченный астероид? Это объяснило бы его орбиту. Но форма у него слишком правильная. И кратеров мало. Сколько ему лет? Меньше миллиарда, больше пятисот миллионов. И плотность аномально низкая. Следовательно... Ах. Но что такое необходимость? У вас, Кэрол, даже сейчас большой запас топлива — его более чем достаточно, чтобы вернуться домой. И мы здесь не ради чистой науки, а чтобы исследовать аномалии. Посмотрите на эту штуку, Кэрол. Этот объект слишком мал и слишком симметричен, чтобы быть естественным. А его плотность настолько мала, что он должен быть полым.

Кэрол, это артефакт. Он находится здесь, на орбите Венеры, уже сотни миллионов лет. Вот в чем его значимость.

Она вытянула руки перед приближающимся спутником Венеры.

Гравитации почти не ощущалось. Это было похоже не на прыжок на поверхность планеты, а скорее на подлет к темной пыльной стене.

Когда ее перчатки коснулись поверхности, под пальцами оказался тонкий слой пыли. Этого легкого давления было достаточно, чтобы замедлить ее движение, и вскоре она почувствовала под собой твердую породу. Вокруг ее рук взметнулись сверкающие крупинки. Некоторые из них прилипли к ее перчаткам, мгновенно испачкав их серебристую чистоту, а другие улетели прочь, не удерживаемые слабой гравитацией этого странного спутника.

Это был удивительно волнующий момент. Я преодолела сто миллионов километров, — подумала она. — Всю эту пустоту. И вот я здесь, прикасаюсь к этому обломку. Наверное, так чувствуют себя все путешественники, — размышляла она.

Пора за работу, Кэрол.

Она достала из-за пояса крюк, наспех собранный из крепежных деталей корабля. Предназначенным для Венеры геологическим молотком забила крюк. Затем прикрепила к нему страховочный трос.

— Похоже на лунную пыль, — сообщила она далекой Немото. Взяла образец пыли и пропустила его через переносной лабораторный прибор для быстрого анализа. Затем поднесла прибор к голой скале и позволила сверкающему лазерному лучу испарить небольшое пятно, чтобы посмотреть, могут ли цвета образовавшегося каменного тумана выдать его природу.

Затем, крюк за крюком, она начала прокладывать трос от своей опорной точки, двигаясь по складкам и выступам этого изрытого, сильно искривленного миниатюрного ландшафта к полюсу спутника. Там, по словам Немото, та обнаружила нечто похожее на впадину, кратер, слишком глубокий для своего размера: это была аномалия на этом аномальном спутнике.

Немото, анализируя свои первые наблюдения и снимки, начала что-то шептать ей на ухо, словно далекое насекомое. — Да, это лунный реголит. И эта порода очень похожа на материал лунных возвышенностей: в основном плагиоклазовый полевой шпат, силикат кальция и алюминия. Кэрол, похоже, это обломок породы лунного типа — часть более крупного тела, возможно, настоящего спутника Венеры? — предположительно, его извлекли, расплавили, придали нужную форму и отправили на орбиту... Но почему? И почему такая удаленная, петляющая траектория?..

Немото продолжала говорить, размышлять, строить теории. Кэрол перестала ее слушать. В конце концов, еще несколько минут — и все узнает сама.

Она добралась до впадины. Это был кратер диаметром около двух метров, но если большинство здешних кратеров, образованных ударами, представляли собой аккуратные неглубокие воронки, то этот был гораздо глубже своей ширины, — около четырех-пяти метров.

Почти цилиндрической формы.

Когда она спускалась в эту древнюю темную яму, сердце бешено колотилось, ее охватил суеверный страх.

Ловкими движениями закрепила на краю ямы небольшой радиорелейный блок. Затем натянула на яму тонкий слой полупрозрачного пластика, удерживающего газ. Конечно, тем самым замуровала себя в этой дыре в породе. Это было нелогично, но она убедилась, что сможет проделать отверстие в пластике, прежде чем закрепить его на месте.

Увидела, как что-то движется в небе над ней. Она ахнула и пошатнулась, подняв облако пыли.

Мимо проплыл корабль-цветок со сложенными электромагнитными лепестками, похожие на драгоценные камни гайджины перемещались по его извилистым бортам.

Она нахмурилась. — Мне нужна компания, — сказала она. — Но вы не в счет.

Отвернулась и позволила себе опуститься на дно.

Приземлилась на ноги. Дно оказалось твердым, как скала. Но пыли здесь было больше, вероятно, она задерживалась в этой впадине. Подняв глаза, она увидела круг звезд в черном обрамлении, слегка искаженный из-за пластика.

Ничего не произошло. Если она ожидала, что эта "дверь" откроется при прикосновении, то была разочарована.

Но Немото не удивилась. — Этот артефакт, если это действительно так, мог быть создан еще до появления первых млекопитающих, Кэрол. Вы же не ожидали, что сложное оборудование будет функционировать так долго, не так ли? Но должен быть резервный механизм. И я готова поспорить, что он все еще работает.

Кэрол встала на четвереньки, пытаясь удержаться от того, чтобы не оттолкнуться от дна, и принялась шарить по пыли, вскоре испачкав руки в перчатках.

Она нашла углубление.

В диаметре оно было около полуметра. Посередине проходил рычаг. Он был приподнят над углублением и закреплен на одном конце с помощью какого-то шарнирного механизма.

Сердце снова бешено заколотилось, и она почувствовала пульсацию в висках. До сих пор не было ничего, что могло бы однозначно подтвердить предположение Немото о том, что спутник является артефактом. Но невозможно представить себе естественный процесс, в результате которого на спутнике мог бы вырасти рычаг с шарниром.

Она обхватила рычаг обеими руками и потянула.

Ничего не произошло. Рычаг не сдвинулся с места, как будто был намертво приварен к каменистому спутнику — что, конечно, было вполне возможно после столь долгого времени.

Закрепила крюк в "двери", уперлась в него и толкнула. Ничего. Безуспешно попыталась повернуть рычаг по часовой стрелке.

Затем попыталась против часовой стрелки.

Рычаг плавно повернулся. Она услышала щелчок какого-то скрытого механизма — возможно, отодвигались болты. Пол под ней провалился.

Она быстро отпустила рычаг. И осталась парить в воздухе, окруженная пылью, над бездонной пропастью. Вокруг нее клубился какой-то пар.

Убедившись, что крючья надежно закреплены, она проскользнула мимо скалистых стен в открытый проем.

Предложение Немото было простым. — Этот полет сделает вас богатой, — пообещала она.

Кэрол отнеслась к этому скептически. В конце концов, она собиралась всего лишь слетать на Венеру, а это все равно что прогуляться вокруг квартала по сравнению с путешествиями длиной в световые годы, которые совершали те немногие межзвездные путешественники, что последовали за Рейдом Мейленфантом через великие врата седловых точек, — даже несмотря на то, что никто из них так и не вернулся спустя двадцать лет после отлета Мадлен Мичер, первой из них.

Но Немото оказалась права. Едва заметный вызов, который Немото бросила негласному запрету гайджинов на полеты на Венеру, очевидно, задел за живое, и недолгая слава Кэрол действительно открыла перед ней заманчивые возможности, которыми она не постеснялась воспользоваться.

Но не деньги убедили Кэрол посвятить три года своей жизни этому невероятному путешествию.

— Подумайте о своей матери, — прошептала Немото, и ее похожее на маску лицо расплылось в улыбке. — Вы же знаете, что я однажды встречалась с ней на семинаре в Вашингтоне. Нас познакомил сам Рейд Мейленфант. Она была очарована Венерой. Она бы с радостью отправилась туда, в новый мир.

Чувство вины — мощный мотиватор.

Но Немото была права. Ее мать полюбила Венеру, этот сложный, несовершенный мир-близнец Земли. Она часто рассказывала дочери на ночь фантастические истории о том, каково это — спуститься к подножию этих высоких кислотных облаков, встать на самой Венере, погрузившись в воздушный океан.

Но исследования ее матери основывались на скудных данных, полученных с помощью нескольких автоматических зондов, отправленных правительствами разных стран в незапамятные догайджинские времена прошлого века. Когда появились гайджины, все это, разумеется, прекратилось.

Теперь люди летают на кораблях-цветках гайджинов на Марс, Меркурий и даже на спутники Юпитера. Там, где гайджины предоставляли доступ, поток данных резко возрастал, и человечество быстро продвигалось в своих знаниях. Но гайджины явно контролировали ситуацию, и это вызывало сильное недовольство в научном сообществе. Ученые хотели видеть все, а не только то, что считали нужным показать гайджины.

К тому же в том, что предлагали гайджины, были серьезные пробелы. Особенно это касалось Венеры. Ни один человек не посещал Венеру под эгидой гайджинов, хотя по изучению активности кораблей-цветков с помощью телескопов было очевидно, что планета является для гайджинов важным местом деятельности.

Мало кого это волновало. Тратить всю жизнь на работу в каком-нибудь малоизвестном научном направлении, когда очевидно, что гайджины обладают гораздо большими знаниями, было угнетающе. Кэрол не пошла по стопам матери. Вместо этого она занялась теологией — одной из многих философских дисциплин, переживавших в то время бум. А ее мать так и умерла, не реализовав себя, оставив Кэрол с чувством смутной вины.

По правде говоря, для Кэрол все эти проблемы — упадок науки, загадочная деятельность и амбиции гайджинов — казались чем-то далеким, пережитком прошлого века и исчезнувших поколений. На дворе был 2081 год — прошло шестьдесят лет с тех пор, как Немото открыла гайджинов. Для Кэрол, которая росла в то время, гайджины были здесь и сейчас, они всегда были здесь и всегда будут. Поэтому она, как и любой ребенок, постаралась забыть о чувстве вины перед матерью.

Пока не появилась Немото.

Немото: сама по себе странная историческая реликвия, раздираемая едва объяснимыми навязчивыми идеями, ютящаяся на Луне, ухаживающая за своим хрупким телом с помощью набора все более экзотических технологий борьбы со старением. Немото постоянно выступала против самоуспокоенности правительств и других организаций в отношении гайджинов и их деятельности. — У нас нет чувства истории, — говорила она. — Мы пережили шок от открытия гайджинов. Мы не видим тенденций. Возможно, гайджины рассчитывают на то, что наша короткая, словно у поденок, жизнь, позволит им со временем развеять наш скептицизм. Но те из нас, кто помнит времена до появления гайджинов, знают, что это неправильно...

И Немото беспокоилась о Венере.

Одна вещь, которая была хорошо известна о гайджинах, заключалась в том, что их предпочтительные места действий находились в темноте, среди астероидов или величественных орбит планет-гигантов, или в еще более холодных кометных облаках, расположенных еще дальше. Им, похоже, не нравилась Солнечная система, расположенная ближе орбиты Земли, заполненная пылью и блуждающими астероидами, пропитанная теплом и светом слишком близкого Солнца, где гравитационный колодец был настолько глубоким, что кораблю приходилось расходовать огромное количество энергии даже на простейший маневр.

Так почему же гайджинов так тянуло на Венеру?

Немото начала получать финансирование из самых разных, в том числе теневых, источников, для запуска целого ряда проектов, более или менее направленных против гайджинов, в том числе и этого.

Вот почему первый астронавт-человек на Венере находился под контролем Немото: он летел не на корабле-цветке гайджинов, а на построенном людьми неуклюжем и грубоватом космическом корабле, который, насколько могла судить Кэрол, мало чем отличался от "Аполлона-13": корабль был запущен в космос с огромной электромагнитной грузовой пусковой установки на Луне.

Кэрол предполагала, что гайджины могли бы ее остановить. Но хотя они и следовали за ней всю дорогу, но не проявляли желания вступать с ней в открытый конфликт. Возможно, это произойдет позже.

А может быть, для гайджинов Кэрол и ее хрупкий корабль просто не имели значения.

Ее окружала темнота, и единственными источниками света были индикаторы на шлеме и на нагрудной панели. В проеме над ней виднелось звездное поле, обрамленное открытой дверью.

Немото, с задержкой во времени, начала размышлять о парах, которые оказались в ловушке под полупрозрачным листом. — Много серной кислоты, — сказала она. — Другие соединения... какие-то глинистые частицы... немного свободного кислорода! Как странно...

На поясе у Кэрол висела пара миниатюрных фонарей. Теперь она зажгла их. Эллиптические блики света отражались от стен камеры, которые изгибались вокруг нее. Она заметила неровную, с гладкой текстурой внутреннюю поверхность, какую-то структуру, охватывающую интерьер.

Она сообщила Немото. — Этот малыш выдолблен. Камера имеет примерно сферическую форму, хотя стены не гладкие. Эта единственная камера, должно быть, занимает большую часть объема спутника. Толщина стен не может превышать нескольких метров в любом месте... — Она направила лучи в центр пещеры. Там была темная масса размером с небольшой автомобиль. Она была закреплена на месте с помощью ряда шестов, которые радиально, подобно спицам колеса, выступали из стен камеры по экватору этого небольшого спутника. Спицы выглядели так, словно были сделаны из камня. Возможно, их просто оставили на месте, когда вырубали пещеру.

Она описала все это, не вдаваясь в подробности о назначении сооружения. Затем включила свой реактивный двигатель и подплыла к стене.

Стена выглядела вырезанной. Она увидела котловины, долины, небольшие горы и хребты, все в масштабе метров. Это было похоже на полет над уменьшенным ландшафтом в каком-нибудь тематическом парке.

— ...Центральная конструкция, очевидно, является источником энергии, — говорила Немото. — Там есть дейтерий. Возможно, термоядерный синтез. Миниатюрное солнце, подвешенное в центре этого пустого мира. И, судя по рельефу этой внутренней поверхности, кажется, что впадины и лощины спутника были вырезаны для хранения жидкости. Вода? Миниатюрное солнце, модель рек и морей — или, по крайней мере, озер. Возможно, спутник был развернут, чтобы обеспечить искусственную гравитацию... Кэрол, это мир-пузырь, созданный для поддержания какой-то формы жизни, независимой от внешней Вселенной.

— Но в этом нет смысла, — ответила Кэрол. — Мы вращаемся вокруг Венеры. Там, по другую сторону этой стены гигантское солнце дает всю энергию, которая может потребоваться кому-нибудь. Зачем кому-то прятаться в этой... пещере?

Но Немото, с задержкой во времени, конечно же, продолжала говорить, не обращая внимания на ее вопросы.

Кэрол остановилась примерно в метре от стены. Она развернула свою портативную лабораторию и направила лазерный луч на стену.

Провела рукой по поверхности стены. По текстуре та совсем не напоминала лунный грунт и реголит, из которых состояла внешняя поверхность спутника. Вместо этого под поверхностью обнаружился слой кристаллических веществ, которые блестели и переливались — возможно, кварц. Тут и там к кристаллическому слою прилипла грязная глина. Несмотря на то, что "грязь" высохла в вакууме, Кэрол увидела в ней цветные вкрапления — сложные соединения, смешанные с основным материалом. Это напомнило ей вязкую грязь в вулканическом горячем источнике.

На экране ее лаборатории начали появляться первые результаты анализа. Да, кварц и корунд — оксид алюминия. И повсюду, особенно в следах глины, она обнаружила следы серной кислоты.

Немото сразу все поняла.

— ...Серная кислота. Конечно. Это ключ к разгадке. Что, если эти искусственные озера и реки когда-то были заполнены кислотой? Существование кислотной биосферы не так уж маловероятно, как кажется. Серная кислота остается жидкой при температуре, в три раза превышающей температуру воды. Конечно, кислоты растворяют большинство органических соединений — вы когда-нибудь видели, чтобы кусочек сахара опускали в кислоту? Но алканы — простые углеводороды с прямыми цепями — могут выжить. Или, возможно, существует биохимия, основанная на силиконах, длинноцепочечных молекулах, основанных на паре кремний-кислород... Кислой среде могут противостоять лишь немногие из обычных минералов: кварц, корунд и несколько сульфатов. Эти стены подверглись атмосферным воздействиям. Ваша мама поняла бы это... Видите ли, на Венере много кислоты. Облака полны ее капелек. Это хорошее место, если вам нужна кислота...

Кэрол смотрела на пустые озерные впадины и пыталась представить существ, в жилах которых течет кислота. Но этому игрушечному миру, по словам Немото, сотни миллионов лет. Если кто-то из их потомков выжил, — подумала она, — время, должно быть, совершенно изменило их, и они так же отличаются от тех, кто построил этот маленький спутник, как я от своих безмозглых мезозойских предков.

И если бы мы их нашли — если бы хоть как-то соприкоснулись, — то уничтожили бы друг друга.

— ...Этот мир-пузырь, конечно же, не должен был вечно дрейфовать вокруг Венеры. Можно предположить, что это была всего лишь строительная площадка, а Венера — шахта по добыче ресурсов. Пузырь уже вышел на орбиту, близкую к орбите ухода из гравитационного поля Венеры. Еще немного энергии — и он мог бы покинуть орбиту Венеры и, возможно, даже выйти из гравитационного поля Солнца. Вы видите?

— Думаю, да...

— Этот блуждающий спутник мог бы за несколько столетий добраться до ближайших звезд, а его обитатели, защищенные от межзвездного холода своим миниатюрным внутренним солнцем, могли бы...

Они были мигрантами в Солнечной системе, родившимися в каком-то отдаленном кислотном море. Возможно, прибыли на одном-единственном древнем спутнике, на одной-единственной споре, которая опустилась здесь в рамках более масштабной миграции. Они нашли на орбите Венеры сырье — возможно, спутник или захваченные астероиды, — которое можно было разобрать и использовать. Создали еще сколько-то пузырей-миров, наполнили мини-океанами серной кислоты, добытой из облаков Венеры, и отправили их в путь — тысячи, даже миллионы лунных кораблей, следующая волна колонизации, продолжающая неуклонное расселение их вида.

— Отличный метод, — сказала Немото. — Эффективный, надежный. Низкотехнологичный способ покорить звезды...

— Может, это были гайджины? — спросила Кэрол.

— ...Но как удачно, — продолжала Немото, — что эти пожиратели серы прибыли в Солнечную систему и нашли именно то, что им было нужно: планету вроде Венеры, из облаков которой они могли добывать серную кислоту для своих кислотных океанов, и удобный спутник, который можно разобрать. И откуда бралась энергия для всего этого?... О, нет, Кэрол, это были не гайджины. Каковы бы ни были секреты сернокислотной биологии, они не имеют ничего общего с природой гайджинов. И все это намного старше гайджинов.

Не гайджины, — подумала Кэрол, — похолодев. Более ранняя волна иммигрантов, сотни миллионов лет назад. Гайджины были даже не первыми.

— Мы не можем знать, почему они остановились, не завершив свой проект, — тихо сказала Немото. — Война. Катаклизм. Кто знает? Возможно, мы узнаем это на Венере. Возможно, именно это и предстоит выяснить гайджинам.

Поколение моей матери выросло в убеждении, что Солнечная система была первозданной — практически не тронутой разумом до того, как мы выбрались из первобытного хаоса. А теперь, едва начав поиски, мы обнаружили вот это: руины гигантского проекта по колонизации и эмиграции, существовавшего задолго до появления людей на Земле.

— Вы ожидали найти это, — медленно произнесла она. — Не так ли, Немото?

— ...Конечно, — наконец ответила Немото. — Было логически неизбежно, что мы обнаружим нечто подобное — не в деталях, но в общих чертах — где-то в Солнечной системе. Это нарушение. И тайная деятельность гайджинов привела меня сюда, чтобы я это нашла.

И еще кое-что, — прошептала Немото. — Благодаря вашим данным я смогла точнее определить возраст артефакта. Ему восемьсот миллионов лет. — Немото тихо рассмеялась. — Да. Конечно, так и есть.

Кэрол нахмурилась. — Не понимаю. Какое это имеет значение?

— Ваша мать знала бы ответ, — сказала Немото.

Глава 12

Планета-сестра

Кэрол падала на Венеру с высоты четырехсот километров. В спускаемом аппарате не было иллюминаторов: условия на всем пути были слишком суровыми. Но внутренние стены были покрыты умными экранами, чтобы Кэрол могла видеть, что происходит за защищающей ее ячеистой металлической оболочкой. Таким образом, капсула превратилась в залитую светом хрупкую клетку с экранами, и вселенная Кэрол была разделена на две части: звезды вверху, сияющая планета внизу.

Спуск состоял из череды рикошетов, подскоков и долгих планирований по мере того, как аппарат избавлялся от орбитальной энергии. Ощущения были такими мягкими, а панорама — такой простой, что это было почти как виртуальная симуляция на Земле. Но это была не игра и не симуляция: она действительно была здесь, одна в этой хрупкой капсуле, словно камень, брошенный в бескрайний воздушный океан Венеры, в сотне миллионов километров от любой возможной помощи.

И все же она падала. Облачные слои под ней оставались однообразными, но постепенно превращались в идеально ровную поверхность, словно в какой-то геометрической демонстрации. Подняв голову, она увидела огромный конус раскаленной плазмы, тянущийся за спускаемым аппаратом, который рассекал верхние слои атмосферы. Представила, как выглядит со стороны: искусственный метеорит, сияющий на фоне гладкого лика Венеры.

По мере снижения плотность воздуха увеличивалась, и торможение становилось все более ощутимым, а тряска — все более сильной. Теперь появился шум: тонкий свист раскаленного воздуха, молекулы которого распадались под воздействием высокой температуры при спуске, а в виртуальных иллюминаторах вспыхивали плазменные разряды, похожие на фотовспышки. Температура разреженного воздуха снаружи поднялась до земных значений — 20-30 градусов по Цельсию.

Но воздух был не таким, как на Земле. Вокруг нее уже сгущалась серная кислота — крошечные капельки, образовавшиеся в результате воздействия солнечного света на соединения серы и следы кислорода, просочившиеся из воздушного океана внизу.

На высоте 70 километров она вошла в первые облака.

Звезды погасли, и ее окутал густой желтый туман. Вскоре даже Солнце стало заметно тусклее, словно его заслоняли высокие зимние облака на Земле. Большая часть воздушного океана Венеры все еще оставалась под ней. Но она уже находилась в главном облачном слое толщиной в двадцать километров — непрозрачном покрывале, которое до появления космических зондов скрывало поверхность Венеры от человеческих глаз.

Тряска усилилась. Но капсула пробивалась сквозь этот разреженный, неспокойный воздух, и вскоре удары мощных высотных штормов прекратились.

Раскрылся основной парашют; ее резко откинуло назад в кресле, и снижение замедлилось. Послышался треск — это от обшивки капсулы отделились и полетели по своим траекториям крохотные беспилотные зонды.

Видимость оказалась лучше, чем она ожидала: пожалуй, было видно на один, а то и два километра. Различались слои в облаке, пласты, похожие на туман, сквозь которые она падала, один за другим.

Теперь по обшивке забарабанили какие-то частицы: мягкие, почти как град, едва различимые за шумом ветра. Она увидела на умном экране, как они ударяются: длинные кристаллы, похожие на осколки кварца. Может, это кристаллы твердой серной кислоты? Возможно ли такое?

Град вскоре прекратился. На высоте пятидесяти километров она вынырнула из облачного слоя в чистый воздух.

Она взглянула вверх на стропы и гигантские оранжевые купола. Капсула медленно раскачивалась, подвешенная на мощной парашютной системе. Облака над ней были плотными и цельными, с замысловатыми кучевыми структурами, похожими на туманные люстры, почти как земные облака. Солнца не было видно, и свет был окрашен в глубокий желтый цвет, переходящий в оранжевый на размытом горизонте, как будто она падала в ночную тьму. Но внизу по-прежнему не было видно никаких признаков твердой поверхности, только густая светящаяся дымка.

С треском сработали пироболты, и парашюты, колыхаясь, как медузы, отцепились. Она продолжала снижаться, погружаясь в сгущающуюся дымку. Воздух уже был настолько плотным, что казалось, будто она падает в океан: на такой глубине на Венере парашюты были ни к чему.

Свет тускнел, становясь все более красным.

Загорелись индикаторы, сигнализирующие о включении защитных систем капсулы. Температура снаружи стремительно росла и уже превысила точку кипения воды, хотя капсула все еще находилась на высоте в два раза большей, чем самые высокие перистые облака на Земле. Стенки спускаемого аппарата были ячеистыми и достаточно прочными, чтобы выдержать внешнее давление, достигающее ста атмосфер. В самом аппарате имелись поглотители — резервуары с химическими веществами, такими как гидраты нитрата лития, которые, испаряясь, могли поглощать значительную часть поступающей тепловой энергии. Но основным поглотителем тепла был охлаждающий лазер, который каждые несколько минут выстреливал горизонтальные импульсы, создавая температуру, намного превышающую даже температуру воздуха на Венере.

Я плыву в море кислоты, — подумала она, — в передвижном холодильнике. — Все это казалось абсурдным — система громоздких устройств. Трудно было поверить, что гайджины могли сделать это таким образом.

И все же это было по-своему прекрасно.

Теперь по обшивке корабля снова что-то застучало. Снова град? Нет, дождь — огромные капли барабанили по виртуальным стенам, стекали по ним и быстро испарялись. — Это был настоящий кислотный дождь, — подумала она, — капли серной кислоты, образовавшиеся на высоте в несколько километров. Дождь усилился, по обшивке забарабанила внезапная гроза, капли сливались и стекали, затуманивая обзор. На мгновение ей стало страшно, она почувствовала себя одинокой в этом грозовом небе.

Но дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Было так жарко, что капли испарялись. Чуть глубже сильный жар разрушил бы сами молекулы кислоты, оставив после себя туман из оксидов серы и воды.

Внезапно туман под ней рассеялся. Словно глядя на дно какого-то оранжевого моря, она разглядела внизу очертания: неясные формы, тени, что-то похожее на речную долину.

Земля.

Подвешенная на воздушном шаре, она парила над континентом.

— Это Афродита, — прошептала Немото с далекой Луны. — Размером с Африку. По форме напоминает скорпиона — посмотрите на карту, Кэрол, видите клешни на западе и жалящий хвост на востоке? Но этот скорпион длиной четырнадцать тысяч километров тянется почти до половины экватора планеты...

Кэрол — в своем охлаждаемом спускаемом аппарате, летящем как воздушный шар на большой высоте, — двигалась с запада, мимо клешней скорпиона. Она увидела огромное плато: почти три тысячи километров в поперечнике, как она узнала, его поверхность возвышалась над окружающими равнинами примерно на три километра, а затем резко уходила вниз. Но поверхность плато была далеко не гладкой. Она увидела хребты, впадины и купола — невероятное разнообразие форм рельефа, хаотично разбросанных по холмистому, изрезанному пересекающимися хребтами и бороздами ландшафту.

— Поверхность выглядит так, будто ее раскололи, — сказала она. — А потом собрали заново. Как паркет.

— ...Да, — наконец прошептала Немото. — Это самый древний ландшафт на Венере. Он свидетельствует о том, что планета когда-то была очень горячей и пережила множество катаклизмов. Мы увидим здесь множество следов геологической активности.

Куда бы она ни посмотрела, мир вокруг был мутно-красным, и небо, и земля, и все вокруг было неподвижным и безветренным. Небо над головой напоминало затянутое облаками земное небо, свет был тускло-красным, как при глубоком закате, — ярче, чем она ожидала, но больше похожим на марсианский, чем на земной. Само Солнце было невидимым, если не считать едва различимого сияния низко над горизонтом. "День" здесь длился более ста земных дней — величественное сочетание орбитального движения Венеры вокруг Солнца и ее медленного вращения вокруг своей оси. По сути, "день" здесь, на Венере длился дольше, чем год.

За большим плато она пересекла высокогорный регион, изрезанный огромными долинами — впечатляющий, ошеломляющий, но в то же время навсегда скрытый километрами облаков над головой, спрятанный на этой проклятой планете, где его не могли увидеть чьи-либо глаза. Самая восточная часть Афродиты представляла собой широкий вытянутый купол, очевидно вулканического происхождения, с трещинами, меньшими куполами, потоками лавы и огромными щитовыми вулканами. Но самой впечатляющей достопримечательностью было огромное вулканическое образование под названием Маат-Монс: самый большой вулкан на Венере, триста километров в ширину и восемь километров в высоту. Это был близнец Мауна-Лоа, крупнейшего вулкана Земли, но без скрывающего океана.

Это был мир вулканизма. Обширные равнины были покрыты разлившимися базальтами — застывшими озерами лавы, похожими на лунные моря, — и изрезаны тысячами небольших вулканов щитовидной формы, образовавшихся в результате многократных излияний лавы. Но были и такие щитовые сооружения, подобные гавайским вулканам, например, гора Маат, которые возвышались на пять-восемь километров над равнинами, покрытые повторяющимися потоками лавы.

Удаляясь все дальше на восток, от Афродиты, над гладкой базальтовой низменностью, Кэрол научилась различать черты, которым не было аналогов на Земле. Там были купола с крутыми склонами и плоской вершиной, образованные вязкой лавой, которая изливалась из трещин в коре планеты. Там были вулканы, склоны которых были изрезаны огромными оползнями, оставившими после себя гребни, похожие на торчащие ноги насекомых. Там были купола, окруженные паутиной трещин и гребней. Там были вулканы с потоками лавы, похожими на лепестки, которые растекались по равнинам.

И, что самое впечатляющее, там были короны — совершенно неземные кольца из гребней и трещин. Некоторые из них достигали в поперечнике тысяч километров — гигантские образования, каждое из которых по площади могло бы почти сравниться с континентальной частью Соединенных Штатов. Возможно, они образовались из-за того, что поднимающиеся потоки магмы выталкивали планетную кору вверх, а затем растекались, позволяя центральной части схлопнуться, как неудавшийся пирог. Кэрол казалось, что эти кольца вздувшейся, деформированной и растрескавшейся коры похожи на разрастание какой-то гигантской хтонической плесени из глубин Венеры.

Там даже были реки.

Ее воздушный корабль пролетал над долинами шириной в несколько километров и длиной в тысячи километров — настоящими Амазонками с поймами, дельтами, меандрами и перешейками в мире, где жидкая вода не могла существовать уже миллиарды лет, если вообще когда-либо существовала. Одна из них, Балтис Валлис, была длиннее Нила и являлась самой протяженной речной долиной в Солнечной системе. Возможно, эти реки образовались из-за экзотической разновидности лавы — например, из богатой углеродом солевой породы под названием карбонатит, — которая могла изливаться в более горячем прошлом Венеры.

Подвешенная на воздушном шаре, Кэрол могла бы целую неделю дрейфовать над этим безжизненным миром, пока ее глаза и датчики посадочного модуля изучали странные ландшафты внизу. А потом, возможно, совершить посадку.

Она была очарована, несмотря ни на что. На Венере не было ни воды, ни жизни, но все же это был сад: сад вулканов и причудливых скал. Моя мама поняла бы все это, — подумала Кэрол, и в ее душе снова шевельнулось давнее чувство вины. — Но моей мамы здесь нет. Здесь я.

Но Немото холодно посоветовала ей искать закономерности. — Вы не туристка. Не смотрите только на то, что бросается в глаза, Кэрол. Что вы видите?

Кэрол увидела морщины и кратеры.

Морщины: поверхность планеты была испещрена хребтами и трещинами, некоторые из них тянулись на сотни километров, словно вся планета была абрикосом, который слишком долго пролежал на солнце.

И кратеры: они были повсюду, их были сотни, они равномерно распределялись по всей поверхности планеты. Очень больших кратеров было немного, как и совсем малых — диаметром менее пяти-десяти километров.

— ...Видите ли, это следы насилия, — сказала Немото. — Глобального насилия. Эти морщины в низинах, как и мозаичные трещины в горах, свидетельствуют о том, что вся литосфера, внешняя кора этой планеты, была растянута или сжата — и все это одновременно. Что могло привести к такому?

Что касается кратеров, то здесь почти нет ветровой эрозии, Кэрол. Воздух на дне этого бурлящего газового океана очень неподвижен, поэтому кратеры остались такими же свежими, какими были в момент образования. Лишь немногие из них малы, потому что плотный воздух отсеивает более мелкие метеориты, разрушая их до того, как они достигнут поверхности. Но, с другой стороны, и крупных кратеров тоже немного. Конечно, ни один из них не сравнится с гигантскими лунными бассейнами. Но те огромные лунные кратеры образовались в первые дни существования Солнечной системы, когда в небе еще было полно гигантских блуждающих планетезималей. И поэтому мы можем с уверенностью сказать, что все эти кратеры,..

— ...молодые, — сказала Кэрол.

— ...ни один из них не старше восьмисот миллионов лет, — сказала Немото, не расслышав ее. — На самом деле, на поверхности этой планеты нет ничего старше восьмисот миллионов лет. Восемьсот миллионов лет — вам может показаться, что это очень много, но планеты в пять раз старше. Кэрол, восемьсот миллионов лет назад с Венерой что-то произошло — что-то, что изменило всю ее поверхность, стерло с нее все следы прошлого, уничтожило геологическое наследие четырех миллиардов лет. Мы никогда не узнаем, что было утрачено, какие следы континентов и морей были безжалостно расплавлены...

Восемьсот миллионов лет, — подумала Кэрол. — Столько же, сколько и артефактам полого спутника. Вот что было важно для Немото. По коже Кэрол побежали мурашки.

Что же произошло с Венерой восемьсот миллионов лет назад?

Она погрузилась в долгую венерианскую ночь. Но это не принесло облегчения от изнуряющей жары, настолько эффективно огромное воздушное одеяло перераспределяло тепло: в полночь воздух был всего на несколько градусов прохладнее, чем в полдень.

Автоматические зонды Немото, как узнала Кэрол, обнаружили жизнь на Венере, на этой выжженной, застывшей планете.

Точнее, следы жизни.

Как и теплолюбивые земные микробы, обитающие в гидротермальных источниках на дне океана, эти существа когда-то плавали в горячем соленом океане. Кэрол узнала, что ученые давно ожидали найти здесь такие организмы, которые теперь, должно быть, вымерли повсюду, а их потенциал был утрачен навсегда из-за катастрофического повышения температуры на планете. Не осталось ничего, кроме микроскопических окаменелостей в древнейших породах...

Небо постепенно окрашивалось в темно-красный цвет. Когда глаза Кэрол привыкли к темноте, она увидела, что здесь все еще есть свет, но ни один луч звездного света не мог пробиться сквозь огромный столб воздуха над головой. Светилась сама поверхность: Кэрол видела, как из темноты зловеще выступают складки, хребты и вулканические конусы.

Даже ночью на Венере скалы были настолько раскалены, что светились.

Но это слабое свечение не казалось чем-то адским. Казалось, будто она плывет над сказочной страной, наполовину нереальной, и эта перспектива — тьма вверху, свет внизу — выглядела очень странно.

Когда она достигла линии терминатора, произошло медленное и едва заметное изменение: свечение земли сменилось сиянием неба, и мир снова стал привычным.

Немото велела ей готовиться к посадке. Она явно была взволнована. И направила Кэрол к горам. С помощью автоматических зондов Немото нашла подходящее место для их единственной попытки приземления.

Иштар-Терра — континент размером с Австралию, возвышающийся над равнинами. Кэрол подлетела с запада, со стороны плато Лакшми-Планум, которое в два раза больше Тибета и изобилует огромными вулканическими кратерами. По периметру Планум окружено неровными горными хребтами — длинными изогнутыми грядами с глубокими впадинами между ними. Эта местность напомнила ей Аппалачи, если смотреть на них с воздуха. А ее южный периметр представлял собой огромную скалистую гряду высотой три километра с уклоном более двадцати градусов, склоны которой были усеяны оползнями.

На востоке местность начинала подниматься к огромному горному хребту Максвелл-Монтес. Она пролетела на юг над одной из его вершин. Высота хребта составляла одиннадцать километров, что больше высоты Эвереста, а на его склоне виднелся гигантский ударный кратер. Она спустилась к юго-западной оконечности горного массива.

Посадка была мягкой и безупречной.

Первый человек на Венере. Мама, видела бы ты меня сейчас.

Кэрол шагнула вперед, осторожно ступая между разрозненными каменными плитами. Ветра не было. Но когда ее ноги в металлических ботинках застучали по камням, звук получился очень резким и пронзительным; казалось, что в этом плотном, упругом воздухе он разносится очень далеко.

Мир был красным.

Над ней возвышалось небо — огромный рассеянный купол тусклого, давящего красного цвета. Воздух был плотным — он сопротивлялся ее движениям, как жидкость, словно она погрузилась в море, — но был прозрачным и неподвижным. Скалы были темно-красными. Казалось, что на них был какой-то иней; то тут, то там они тускло поблескивали. Как такое могло быть?

Она прошла вперед. Попыталась описать местность, как если бы была геологом.

— Равнина имеет множество характерных особенностей: соты, небольшие гребни, трещины. Она усеяна плоскими каменными плитами шириной в один-два метра. Похоже на плоскую каменистую пустыню на Земле. — Она наклонилась, чтобы рассмотреть скалу более внимательно; усилители экзоскелета подталкивали ее конечности, помогая ей приспособить тяжелый скафандр. — Я вижу слои в этом камне. Он похож на земную вулканическую породу, возможно, габбро, но, по-видимому, был образован многими потоками лавы с течением времени. Камень испещрен темными пятнами. Похоже, это эрозионные ямы. Они заполнены чем-то похожим на грязь. Там что-то блестит, как иней, очень тонкое мерцание, скопления кристаллов. — У нее был лабораторный прибор. Она приложила его к поверхности камня в уверенности, что на нем осталось немного этого странного слоя инея.

Осторожно, вытянув руку в шарнирной вольфрамовой перчатке, похожей на клешню, коснулась камня. Ледяной слой откололся; он был очень тонким. Конечно, это не мог быть водяной лед. А что же?

От ее легкого толчка отвалился кусок камня размером с ее ладонь и рассыпался в пыль и мелкие осколки, которые опустились на поверхность.

Она выпрямилась. Для пробы подняла ногу и встала на камень. Тот раскрошился, как меренга, по трещинам, которые глубоко пронизывали его структуру. Это было химическое выветривание. Здесь не было воды, которая могла бы размывать камни, не было дождей, которые могли бы их пропитать влагой, не было мороза, который мог бы их расколоть по трещинам, не было сильных ветров, которые могли бы засыпать их песком. Но плотная, агрессивная атмосфера проникала в мельчайшие частицы камня, разъедая его изнутри. Наверное, по всей Венере, — подумала она, — камни просто гниют на месте, ожидая, когда их подтолкнет что-то, чтобы они раскрошились и упали.

Она огляделась.

Она стояла на плато в горах Максвелл. К югу от нее, не более чем в километре, крутой обрыв спускался к равнинам. На севере, за приземистым посадочным аппаратом на крепких опорах, виднелись огромные темные силуэты гор, конусы которых выделялись темно-красным на фоне красного неба.

Она приземлилась примерно в пяти километрах над средним уровнем — на Венере не было ни уровня моря, ни самих морей. Здесь, на благодатных высотах равнины Иштар, было примерно на сорок градусов прохладнее, чем на обширных вулканических равнинах, — хотя при температуре более 400 градусов по Цельсию это мало помогало ее оборудованию, — а давление воздуха составляло лишь треть от максимального значения на самых низких равнинах. Но это было самое глубокое погружение в воздушный океан Венеры, на которое она могла решиться.

И все же ее скафандр представлял собой чудовищную вольфрамовую оболочку, больше похожую на конструкцию для глубоководных погружений, чем для выхода в космос. На спине и груди у нее висели рюкзаки с расходными материалами и теплообменниками, которых должно было хватить на несколько часов. Но, как и на корабле, ключевым элементом холодильной техники был набор лазеров, которые периодически отводили излишки тепла в венерианскую породу. Скафандр был оригинальным, но его нельзя было назвать удобным: сила тяжести на Венере составляла 90 процентов от земной, а сам скафандр был тяжелым и сковывал движения.

Она откинулась назад и посмотрела на небо.

Солнца она не увидела; тусклый малиновый свет был равномерным, рассеянным и, по-видимому, не имел источника. Но небо не было безликим. Сквозь толщу воздуха и дымку она могла видеть огромные облака, простиравшиеся на пятьдесят километров выше. В облаках были дыры, участки более яркого неба, которые превращали его в огромную неровную полосу света. И эти участки двигались. Небо было полно гигантских движущихся форм из света и тьмы, медленно формирующихся и растворяющихся, словно фрагменты ночного кошмара. Поток был величественным, бесшумным, что свидетельствовало о сильной стремительности в стратосфере, непохожей на неподвижное, безветренное воздушное пространство, в котором она стояла.

Удивительно, красиво. И никто за всю историю человечества не видел этого до нее.

— Я проанализировала ваш иней, — спокойно сказала Немото. — Это теллур. Почти чистый металл. На меньших высотах на Венере теллур испаряется. Так что здесь выпал снег, точно так же, как вода выпадает на вершинах наших гор.

Металлический снег. Как замечательно, — подумала Кэрол.

— Так вот, — лукаво заметила Немото, — теллур встречается редко. Он составляет всего одну миллиардную процента от всех пород на нашей поверхности, и у нас нет оснований полагать, что породы Венеры так сильно отличаются от земных. Но теллур — полезный материал для технологического общества. Мы используем его для улучшения качества нержавеющей стали, в электролизе, электронике и в качестве катализатора при переработке нефти. Как такое количество теллура, столь экзотического высокотехнологичного материала, оказалось на Венере?

Не с помощью местных жителей, — подумала Кэрол, — а этих несчастных давно вымерших бактерий. Посетителей. Тех, кто был здесь до нас, до гайджинов, задолго до них. Возможно, это были кислотодышащие существа, построившие спутники. Возможно, они потерпели здесь крушение, и теллур был останками их корабля — все, что от них осталось спустя восемьсот миллионов лет, — тонкий металлический налет на горах Венеры.

Высоко в небе внезапно сверкнула молния. Через несколько минут она услышала звук, похожий на раскат грома. В этих высоких облаках бушевали гигантские электрические бури. Но дождя, конечно, не было.

Кэрол завороженно смотрела на облака.

Она уверенно шла вперед, направляясь на юго-запад, прочь от посадочного аппарата, и вскоре приблизилась к краю плато. За ним не было видно никакой земли; очевидно, обрыв был очень крутым.

— Я расскажу вам о том, во что верю, — прошептала Немото. — Когда Венера только сформировалась, она действительно была близняшкой Земли. Наверное, она вращалась быстро, почти как Земля и Марс, и полный оборот вокруг своей оси совершала за несколько земных дней. Почему Венера должна была вести себя иначе? Я думаю, что у нее был спутник, как у Земли. И считаю, что на ней были океаны с жидкой водой. Нет никаких причин, по которым на Венере не могло быть столько же воды, сколько на Земле. Там были океаны и приливы...

Кэрол неожиданно подошла к обрыву.

Под ней простирались скалы, кое-где испещренные следами оползней. Этот огромный хребет тянулся на километры в обе стороны, до самого горизонта и дальше. Словно она смотрела через край континентального шельфа в какой-то глубокий океан, склон уходил все ниже и ниже, пока не сливался с плато далеко внизу, а за ним — с вулканической равниной, опоясывающей планету.

Это был край горного хребта Максвелл. Всего за восемь километров скала уходила вниз на шесть километров, то есть средний уклон составлял тридцать пять градусов. Ничего подобного нигде не было на Земле.

Ей нужно было спуститься на уровень равнины Лакшми, на шесть километров ниже, чтобы изучить загадку Немото. Они не предполагали, что ей придется проделать такой долгий и сложный путь по поверхности; у нее не было наземного транспорта, а у посадочного аппарата не хватало ни топлива, ни возможностей, чтобы опуститься глубже в воздушный океан. Поэтому ей пришлось идти пешком.

Немото сказала, что ради человечества она должна пойти на риск и завершить свою миссию. Кэрол же считала, что она должна сделать это ради своей матери, которая, несомненно, не колебалась бы ни секунды.

— Конечно, Венера ближе к Солнцу, и даже влажная Венера не была точной копией Земли. В атмосфере преобладал углекислый газ. Океаны были горячими — температура воды достигала двухсот градусов по Цельсию, — а атмосфера была влажной и наполненной облаками. Но благодаря воде тектонические плиты продолжали двигаться, и большая часть углекислого газа оставалась в карбонатных породах, которые периодически погружались в мантию, как и на Земле.

Венера была влажной теплицей, где процветала жизнь...

Она нашла осыпи — обломки скал, которые обрушились в результате тектонических процессов. Ей нужно было быть осторожной, но такой спуск был не в новинку. Она бывала в Скалистых горах в местах, похожих на это, где тоже преобладали процессы химического выветривания, даже на Земле. Но из-за глубины ей пришлось бы выйти за пределы возможностей своего скафандра. И, конечно, здесь не было никого, кто мог бы ей помочь. Поэтому Кэрол старалась не упасть.

Через пару километров она остановилась, чтобы перевести дух. Посмотрела вниз, на простиравшийся на километры крутой скалистый склон, ведущий к равнине внизу.

Ей показалось, что она видит что-то новое, проступающее из сумрака: длинную темную линию, на удивление прямую, которая то исчезала в складках скалы, то снова появлялась чуть дальше. Как будто кто-то взял линейку и прочертил глубокую темную борозду в этих раскаленных камнях.

Рядом с линией виднелось что-то приземистое и темное, похожее на жука. Казалось, что оно движется вдоль линии. Но, возможно, это было лишь игрой ее воображения.

Она продолжила осторожно спускаться.

— ...Но потом прилетели гости на своих дрейфующих межзвездных кораблях, — сказала Немото. — Им не было дела ни до Венеры, ни до ее форм жизни. Они просто хотели украсть спутник, чтобы распространить свои каменистые споры. Поэтому они остановили вращение Венеры.

У подножия скал Кэрол остановилась на несколько минут, чтобы сердцебиение пришло в норму, и заодно сделала несколько глотков воды.

Черная линия оказалась кабелем. Он был около двух метров в диаметре, гладкий и черный, и держался в метре от земли на грубых, но прочных каменных опорах.

— Как можно замедлить вращение планеты? — прошептала Немото. — Есть несколько способов. Например, можно бомбардировать ее астероидами. Но я думаю, что Венеру превратили в гигантский двигатель Дайсона. Кэрол, я видела такие кабели по всей планете, они тянутся с востока на запад. Они фрагментарные, поврежденные — в конце концов, им восемьсот миллионов лет, — но все еще сохранились на участках длиной в сотни километров. Могу поспорить, что когда-то поверхность Венеры была опутана сетью кабелей, которые шли по параллелям, как географические линии на школьном глобусе...

Кэрол прижала свой лабораторный прибор к кабелю. Даже осторожно провела по нему рукой, но ничего не почувствовала сквозь слои скафандра.

Она пошла вдоль кабеля. Некоторые опоры отсутствовали, другие сильно разрушились. Удивительно, что все это сохранилось так долго, — подумала она; — должно быть, материал устойчив к воздействию агрессивной атмосферы Венеры.

— По кабелям пропускался электрический ток, — прошептала Немото. — Циркулирующие токи создавали мощное магнитное поле. Это поле могло быть использовано для усиления связи планеты с ее спутником — возможно, он был втянут в предел Роша и намеренно разрушен приливами.

Таким образом, они использовали энергию вращения планеты, чтобы разрушить ее спутник.

Они перестроили обломки в свои среды обитания, в такие скалистые пузыри. Спутники-пузыри выбрасывались из системы, и каждый из них еще больше замедлял скорость вращения Венеры. Интересно, сколько времени это заняло — тысячи, миллионы лет? И, работая, они ждали, пока Венера испечется дотла.

Видите ли, климат Венеры был дестабилизирован из-за замедления вращения, — продолжила Немото. — Становилось все жарче. Должно быть, было мало дождей, ужасная засуха, наконец, дождей не стало вовсе... И, наконец, сами океаны начали испаряться.

Когда все океаны исчезли — жизнь, должно быть, уже была уничтожена, — вода в воздухе начала подниматься к верхним слоям атмосферы. Там ее молекулы расщеплялись солнечным светом. Водород улетучился в космос, а кислород и остатки воды образовали серную кислоту в облаках.

Видите ли, именно этого и хотели строители полого спутника: кислоты. Они добывали кислоту из загубленного воздуха, возможно, с помощью кораблей, похожих на наших специализированных ползунов.

Если подумать, это эффективная схема. Все, что вам нужно, — это большая быстро вращающаяся планета со спутником, и тогда у вас будет источник для строительства полых кораблей, способ их запуска и даже шахта по добыче серной кислоты. Лишенная вращения Венера была разрушена. Но им было все равно. Они получили то, что хотели.

Нам повезло, что они не выбрали Землю. Возможно, наша Луна была слишком большой и находилась слишком далеко, а может, Солнце было слишком далеко от нас...

Но они не довели дело до конца, — подумала Кэрол. — Что за великая катастрофа, случившаяся восемьсот миллионов лет назад, остановила их? Может быть, некоторые из огромных ударных кратеров на Венере — это раны, оставленные обломками той исчезнувшей луны, которые бесконтрольно падали с неба, или даже следы какой-то разрушительной войны?

— На Венере, — продолжила Немото, — дела обстояли все хуже. Когда вся вода испарилась, тектоника плит остановилась. Движущиеся континенты застыли, как двигатель, в который не залили масло. Внутреннее тепло планеты накапливалось, пока не высвободилось с катастрофической силой. Начался массовый вулканизм. Возникли огромные лавовые потоки, появились гигантские новые вулканы. Большая часть поверхности растрескалась, смялась и расплавилась. А углекислый газ, содержавшийся в горных породах, начал выбрасываться в атмосферу, еще больше ее уплотняя...

Прямо перед ней что-то двигалось.

Это было то самое существо, похожее на жука, за которым она наблюдала с обрыва. Оно ползло по кабелю, царапая его какими-то сложными инструментами, которые она не могла разглядеть, и оставляя на нем глубокие борозды.

Это была серо-черная конструкция размером с небольшой автомобиль. Она была высотой с ее рост, с гладкой поверхностью, отражавшей блики сложного венерианского неба. В основе конструкции лежал двенадцатигранник.

— Привет, — сказала она. — Тебя не было здесь восемьсот миллионов лет.

— Технология гайджинов, — прошептала Немото, увидев изображение. — Он здесь копается в остатках. Кэрол, этот древний кабель — сверхпроводник, работающий при венерианских температурах. Замечательно. Даже у гайджинов нет ничего подобного. И что, — прошипела она, — они собираются с этим делать? Какую из наших планет или лун завернут, как рождественскую посылку?

В шлеме Кэрол тихо зазвенел сигнал тревоги. Вскоре ей придется повернуть назад, если она хочет безопасно завершить свой долгий подъем к посадочному аппарату.

Отсюда она могла видеть нижние равнины, истинное дно Венеры, огромный базальтовый океан, покрывающий планету, все еще находящуюся в километрах ниже ее положения. Ей хотелось пойти дальше, спуститься вниз и исследовать окрестности. Но она знала, что не должна этого делать. Поняла, что ее миссия окончена. Здесь, в этот момент, она зашла так далеко, как только могла, и должна повернуть назад.

Она была удивлена своим разочарованием. После этого Земля показалась ей очень тесной, несмотря на богатство, которое она рассчитывала получить благодаря своей известности. Она взглянула на клубящиеся, пульсирующие облака на высоте пятидесяти километров. Но как бы далеко я ни уехала, — подумала она, — всегда буду помнить это: Венеру, на которую ступила первой.

Это и чудовищное преступление, свидетелем которого я здесь стала.

— Если это произошло однажды, значит, такое случалось снова и снова, — прошептала Немото. — Волны колонистов прибывают в звездную систему, подобную нашей. Они берут все, что хотят, безжалостно выкачивают ресурсы, уничтожают все, что осталось. А потом движутся дальше... или их каким-то образом останавливают. А потом, когда планеты начинают восстанавливаться, приходят другие, и процесс начинается заново. Снова и снова.

Я предсказываю, что мы найдем это повсюду. Мы не можем утверждать, что в Солнечной системе есть что-то по-настоящему первозданное. Мы пока не знаем, как искать, а следы со временем будут погребены глубоко под землей. Но здесь они очевидны — это следы их расточительной беспечности...

Кэрол осторожно обошла слепо жужжащую машину-жука гайджинов и, терпеливо вглядываясь в красноватую муть, стала искать обломки сверхпроводника.

Глава 13

Дороги империи

Разные солнца, множество миров: Мейленфант плыл среди звезд, между вспышками синего света телепортации.

Было странно осознавать, что из-за длинных переходов между седловыми точками — в некоторых случаях они простирались на сотни световых лет, и время в пути измерялось столетиями, — в любой момент в них могли находиться целые популяции, сохраненные в виде данных, передаваемых через седловую точку: целые популяции, существующие в виде застывших паттернов данных, перемещающихся между звездами без мыслей и чувств, без надежды и страха.

И он постепенно узнавал кое-что о природе самой системы седловых точек.

Межзвездная транспортная система с телепортацией имела экономический смысл — разумеется, иначе ее не построили бы. Сигналы в седловой точке имели минимальную мощность. Они казались точно направленными, как при лазерном излучении, и работали чуть выше уровня фонового шума, на частотах, предназначенных для минимального шума квантования фотонов. И врата, конечно же, были размещены в точках гравитационной фокусировки, чтобы использовать имеющийся там миллиардный выигрыш. Проведя предварительные расчеты, он подсчитал, что при такой экономии стоимость передачи информации будет по меньшей мере в миллиард раз меньше стоимости эквивалентной физической передачи с помощью кораблей, курсирующих между звездами.

Это была межзвездная транспортная система, разработанная для существ, подобных гайджинам, которым нравились холод и темнота на окраинах звездных систем, работающая при низких температурах и низкой энергии и практически без помех. Неудивительно, что у нас были такие проблемы с их обнаружением, — подумал он.

Но физика системы накладывала ряд ограничений.

Каждый приемник должен был быть связан с передатчиком квантовым образом. Что, должно быть, сделали создатели, так это отправили приемные устройства к звездам с помощью каких-то традиционных средств, на досветовых кораблях, таких как корабли-цветки. Но это была система с ограниченным сроком службы. Запас запутанных состояний в каждом шлюзе-вратах истощался после каждой телепортации, поэтому каждое звено можно было использовать лишь ограниченное количество раз.

Возможно, создатели шлюзов все еще существуют и по-прежнему руководствуются теми же мотивами, которые побудили их построить эти шлюзы, и поэтому поддерживают их в рабочем состоянии. Если это не так, то система, должно быть, разрушается, поскольку наиболее часто используемые звенья перестают функционировать. Возможно, самые старые секции уже вышли из строя.

Возможно, что хабы, самые древние части системы, будут недоступны ни людям, ни гайджинам, а создатели шлюзов останутся изолированными и навсегда останутся непостижимыми.

Он задумался, важно ли это. По его мнению, все зависело от того, насколько умными были создатели шлюзов, насколько хорошо они понимали, что, черт возьми, происходит в этой жестокой Вселенной. У него складывалось впечатление, что гайджины знают не больше, чем человечество: они тоже пробираются через эту Галактику, усеянную руинами и шрамами от битв, пытаясь понять, почему все это происходит.

Большую часть времени Мейленфант проводил в жилых модулях, которые предоставляли ему гайджины, и был фактически их пленником. Со временем — спустя годы — он понял, что становится зависимым от этих условий, что они сводят его с ума и что он слишком привык к этим мелким ритуалам, которые помогали ему пережить день.

Он стал одержим своим скафандром, своим автономным устройством, своей единственной ценностью. Он часами чинил, обслуживал и чистил его. По возможности он старался не вынимать из кармана скафандра анимированную фотографию Эммы, которая лежала там уже много лет. Он знал каждую ее деталь, каждое движение и звук; ему была невыносима мысль о том, что она износится и станет белой и пустой; это было бы все равно что потерять самого себя.

Через какое-то время ему стало казаться, что он заболевает и слабеет. Если щипал себя за щеку или даже царапался, то не чувствовал боли, как раньше.

Это его не беспокоило, ведь он был надежно защищен тесными стенками своих жилых модулей.

Он узнал, что у гайджинов таких проблем не возникает.

У них другая основа мышления. Его сознание было основано на квантово-механических процессах, происходящих в мозге, поэтому весь его мозг — и тело, система жизнеобеспечения мозга, — должен был транспортироваться и, следовательно, в некоторой степени повреждался при каждом переходе через седловую точку.

"Разум" Кассиопеи больше походил на компьютерную программу. Он состоял исключительно из классической информации, которую можно было копировать и хранить по своему усмотрению, информации, которую не нужно было разрушать для передачи через седловые точки. Когда Кассиопея "проходила" через шлюз, ее программа просто приостанавливалась. Таким образом, она расходовала меньше запутанных состояний, которыми располагала седловая точка.

Он был не настолько силен в философии, чтобы сказать, лишало ли это ее сознания и души.

Были и другие отличия.

Время от времени он наблюдал, как гайджины тысячами роятся, словно саранча, по всему корпусу корабля-цветка. Они сливались в грохочущие, блестящие пласты, словно растворяясь друг в друге, один за другим сливались воедино, словно капли из раствора, а затем разделялись.

Целью этих огромных "растворенных парламентов", по-видимому, была передача информации и, возможно, принятие решений. Если так, то это была эффективная система. Гайджинам не нужно было общаться друг с другом, как это делали люди, безуспешно пытаясь расшифровать мысли друг друга. Им, конечно, не нужно было ни спорить, ни убеждать кого-то в чем-то: общие данные и интерпретации объединенного государства были либо достоверными и ценными, либо нет.

Но как можно было утверждать, что этот гайджин, вышедший из кластера, был тем же самым индивидом, который вошел в это объединение? Имеет ли смысл вообще задавать такой вопрос?

Для гайджинов разум и даже идентичность были изменчивыми, податливыми понятиями. Для них идентичность была чем-то, что можно копировать, разделять, объединять; казалось, им было все равно, что "я" утрачивается, пока сохраняется преемственность, так чтобы каждый из гайджинов в его нынешнем проявлении мог проследить свою память по сложному пути до того отдаленного места, где зародился первый из них.

И точно так же, — полагал он, — они могли предвидеть безграничное будущее, в котором у них будет разум, но не идентичность. Холодное механическое бессмертие.

Его все меньше интересовала череда миров, которые показывали ему гайджины. Хотя, как оказалось, жизнь была повсюду. Жизнь, война и смерть. Он пытался понять, что хотят от него гайджины, чего они от него ждут.

Глава 14

Сны о предках-рыбах

Мадлен Мичер прилетела в Куру из Флориды.

Дверь самолета открылась, и ее обдало горячим влажным воздухом. Это была Восточная Гвиана, часть северо-восточного побережья Южной Америки. До самого горизонта Мадлен видела только зелень: экваториальные дождевые леса, густые заросли деревьев, тучи насекомых, мерцающих над мангровыми болотами.

Она уже чувствовала себя подавленной этим скоплением живых существ, плотным, влажным воздухом. На самом деле ее охватил приступ паники при мысли о том, что эта огромная, тяжелая биосфера неуправляема, и за пультом управления никого не было. Мадлен догадалась, что слишком долго провела в космическом корабле.

Какой-то грузовик — боже мой, похоже, он работал на бензине — подтащил к самолету трап. Мадлен поняла, что спускаться придется самой. Шел 2131 год, и, преодолев седловые точки, Мадлен удалилась на двадцать семь световых лет от Солнца. И вот, спустя семьдесят лет после своего времени, она спускается по ступенькам самолета, как будто сейчас 1931 год.

Не самое удачное начало для моей новой карьеры, — мрачно подумала Мадлен.

У подножия трапа ее ждал мужчина. На вид ему было около тридцати, и он был на голову ниже Мадлен, у него были жесткие черные волосы и круглое лицо со смуглой и грубоватой кожей. На нем было что-то вроде тоги, белой и легкой.

Ей захотелось прикоснуться к этому лицу, ощутить его текстуру.

— Мадлен Мичер?

— Да.

Он протянул ей руку. — Бен Роуч. Я работаю над проектом "Тритон". Добро пожаловать в космопорт Южной Америки. — У него был сложный, многонациональный акцент с австралийскими корнями.

Она пожала ему руку. Ладонь у него была шире, чем у нее, бледно-розовая, теплая и сухая.

Они направились к обшарпанному зданию терминала. Вокруг была растительность: чахлая пожелтевшая трава, поникшие пальмы. Это резко контрастировало с пышным ковром джунглей, который она видела с воздуха.

— Что случилось с джунглями?

Он ухмыльнулся. — Слишком много ракетных выхлопов. — Он опустил взгляд, а затем снова взял ее за руку. — Ой. Вы поранились.

На указательном пальце был глубокий порез — видимо, она поранилась на том скрипучем старом трапе. Мадлен рассматривала поврежденный палец, поворачивая его то так, то этак, словно это был кусок мяса. — Сама виновата: в самолете было так жарко, что я не надела биокомпьютерные перчатки. — Перчатки, как и весь костюм Мадлен, были сделаны из полуразумной сенсорной сетки, которая предупреждала ее о возможных травмах.

— Это из-за Разрыва? — с любопытством спросил Бен.

— Да. От слишком частой телепортации добра не жди. — В конце концов, играя с пальцем, она снова разбередила подсыхающий порез.

Бен с любопытством наблюдал, как сочится свежая кровь.

Работодатель Мадлен устроил офис в техническом центре космопорта. Здесь располагались обветшалый центр управления полетами, пресс-служба, гостиничный комплекс и пыльный, закрытый музей космонавтики: макеты забытых спутников из фольги.

Сам офис был прохладным, светлым, воздушным. Слишком опрятным. На полу лежали циновки из рисовой соломы, на стенах висели картины в виде завитков и цветы. Все это было в традиционном японском стиле, хотя Мадлен видела, что "картины" были на каком-то умном экране, и их можно было настраивать.

Из офиса открывался вид на полномасштабный макет ракеты "Ариан-5", который стоял у входа в технический центр. Установленная на мобильном стартовом столе, "Ариан" была немного похожа на старые американские шаттлы, с массивным центральным жидкостным блоком, называемым главной криогенной ступенью (ГКС), в окружении двух более коротких пристегнутых твердотопливных ускорителей. Однако сам стартовый стол был гораздо более изящным, чем стартовые площадки шаттлов эпохи "Аполлонов". Это была тонкая изогнутая башня из бетона и стали, похожая на современную скульптуру, рядом с которой ракета-носитель казалась совсем крошечной. Мадлен предположила, что этому макету было не меньше 150 лет: краска на нем облупилась, а старые опознавательные знаки Европейского космического агентства едва виднелись. По бокам макета расползались плесень и ползучие растения — медленное, необратимое наступление растительного мира. Ракета-носитель утопала в зелени и казалась такой же древней и бессмысленной, как руины храма майя.

Хозяйка Мадлен сидела на полу, скрестив ноги, перед небольшим буцуданом — подставкой для статуэтки Будды — под окном. Это была японка, маленькая сухонькая женщина с изможденным лицом, испещренным морщинами, похожими на борозды в долине Маринер. От ее волос остались лишь несколько седых прядей, прилипших к покрытому пигментными пятнами черепу. Она родилась в 1990 году. Значит, ей было больше 140 лет, почти рекорд. Никто не знал, как она поддерживает в себе жизнь.

Разумеется, это была Немото.

Немото коснулась резной статуэтки. — Будда, — сказала она, — из расплавленного реголита из Моря Изобилия. Когда-то такой артефакт казался очень экзотичным. — Она с трудом поднялась и подошла к кофейнику. — Хотите? Еще есть зеленый чай.

— Нет. Я слишком легко обжигаю рот.

— Это потеря.

— И не говорите. — Невозможность пить горячий черный кофе была самым неприятным последствием Разрыва, которое Мадлен ощущала острее всего.

Она изучала Немото, эту легендарную фигуру из далекого прошлого, и пыталась вызвать в себе благоговение или хотя бы любопытство. Но чувствовала лишь оцепенение и нетерпение. — Когда мне приступать к работе?

Немото едва заметно улыбнулась. — Сразу к делу, Мичер? Как можно скорее. Первые запуски начнутся через месяц.

Мадлен наняли, чтобы подготовить к космическому полету двести астронавтов-новичков.

— Не астронавтов, — поправила ее Немото. — Эмигрантов.

— Эмигрантов на Тритон.

— Да. Двести аборигенов из глубинки Австралии основывают новую нацию на спутнике Нептуна. Вдохновляющая мысль, не правда ли?

Или абсурдная, — размышляла Мадлен.

— Все, что вам нужно сделать, это познакомить их с условиями микрогравитации. Мы организовали здесь гидротренировочный центр и так далее. Просто не дайте им начать блевать или сходить с ума, прежде чем мы сможем перевести их на транспорт. Я поручила Бену Роучу присматривать за вами первые пару дней. Он завзятый умник, от него есть польза.

Мадлен попыталась сосредоточиться на том, что говорила Немото, на деталях ее диковинного плана. Тритон? Да ради бога! Окруженной странностями, ошеломленной Разрывом, ей было трудно сконцентрироваться на этом.

Немото посмотрела на Мадлен. — Вы чувствуете себя... дезориентированной. Вот мы и сидим здесь: зеркальные отражения, реликты двадцать первого века, оказавшиеся в неожиданном будущем. Единственная разница в том, как мы сюда попали. Вы своим релятивистским прыжком преодолеваете световые годы и десятилетия — живописный маршрут. — Она усмехнулась. — А я прошла трудный путь. — Мадлен заметила, что у Немото почернели зубы.

— Но мы обе по-своему травмированы этим опытом, — сказала Мадлен.

Немото пожала плечами. — В итоге вся власть оказалась у меня.

— Во всяком случае, власть надо мной.

— Мичер, мне все еще нужна команда для транспортировки.

— Вы предлагаете мне полететь на Тритон?

— Если вам интересно. Ваш Разрыв не станет серьезной помехой, если...

— Забудьте.

Мадлен встала. Левая нога подогнулась, и она чуть не упала; ей пришлось ухватиться за стол. Казалось, что эта Мадлен превратилась в старуху. Она поняла, что слишком сильно нагружала ногу и нарушила кровоснабжение. Конечно, она этого не заметила, а биокомбинезон не мог уловить столь незначительные повреждения.

Немото наблюдала за ней, оценивающе и без сочувствия. — Колония на Тритоне имеет решающее значение, — сказала она. — Стратегическое.

Это была та Немото, о которой слышала Мадлен. — Вы все еще работаете на благо будущего человечества, Немото.

— Да, если хотите знать.

Сердце Мадлен упало. С Немото было трудно вести себя рационально. Люди, у которых были миссии, всегда были такими.

Но только Немото могла дать ей работу.

Не считая, возможно, Рейда Мейленфанта — и даже по прошествии стольких лет никто не знал, что с ним стало, — Мадлен была первым человеком, покинувшим Солнечную систему. Ее опыт пребывания в свете других звезд был поразительным.

Ее первое возвращение в Солнечную систему было чем-то вроде триумфа, хотя даже тогда она осознавала историческую неувязку, как будто на мир был наложен слой странности. И она была потрясена внезапной — для нее самой — смертью своей матери, бедной Салли Бринд и многих других, кого знала.

По крайней мере, в тот первый раз сработала схема Фрэнка Паулиса "Медленное обогащение на сложных процентах". И она заслужила себе немного славы. Была первой звездной путешественницей — не считая Мейленфанта — и это принесло ей известность.

Но она не жалела, что снова улетела, сбежала в чистый синий свет седловых точек, променяв загадочный человеческий мир на холодные тайны звезд.

Последующие возвращения были не такими приятными.

Дело в том, что по мере того, как на Земле проходили десятилетия и новизна притуплялась, звездные путешественники переставали кого-либо интересовать, и мало кто был готов защищать интересы этих исторических диковинок. Поэтому, вернувшись в последний раз, Мадлен обнаружила, что из-за девальвации доллара ООН, новой мировой валюты, большая часть ее сбережений обесценилась. А затем банки решили закрыть растущие счета звездных путешественников, и это решение было поддержано межправительственными организациями, в том числе ООН.

При этом ни одна страховая компания не стала бы страховать ни ее, ни кого-либо еще, кто прошел через врата седловых точек после того, как у них было диагностировано состояние Разрыва.

Вот почему Мадлен нужны были деньги.

Немото не была связана ни с какой организацией. Мадлен не могла бы точно сказать, в чем заключалась ее роль. Но источник ее силы был очевиден: она оставалась жива.

Благодаря процедурам продления жизни Немото и еще несколько привилегированных людей дожили до преклонных лет и сформировали новую породу влиятельных игроков. Их влияние основывалось на связях, сети альянсов, давних обязательствах и оказанных услугах. Немото была геронтократом, подражавшим древним коммунистическим чиновникам, которые до сих пор управляют Китаем.

Мадлен не удивилась бы, узнав, что за всей этой аферой стоит сама Немото или другие геронтократы. Закрытие счетов звездных путешественников дало Немото много рычагов воздействия на Мадлен и тех, кто пошел по ее стопам. И эта стратегия поставила крест на любых амбициях звездных путешественников, которые могли бы иметь возможность использовать свое эффективное долголетие для накопления власти.

Она задавалась вопросом, были ли геронтократы — консервативные, эгоистичные, замкнутые, одержимые — ответственны за более общее недомогание, которое, как ей казалось, поразило этот стремительно развивающийся мир. Произошли изменения — новая мода, гаджеты, терминология, — но, как ей казалось, никакого прогресса. В науке и искусстве она не видела никаких признаков значимых инноваций. Государства мира развивались, но различные наднациональные структуры не менялись десятилетиями: обладавшие властью политические институты окостенели.

А тем временем мир все еще страдал от старого бремени быстро меняющейся экологии и нехватки ресурсов, и мелкие войны по-прежнему вызывали раздражение у всех, кто сталкивался с разногласиями между народами.

Никто не решал эти древние проблемы. Хуже того, как ей казалось, никто больше даже не пытался. Например, вы больше не могли получать достоверные статистические данные о численности населения, заболеваемости или бедности. Казалось, что история остановилась, когда появились гайджины.

Но это не имело значения. Она ничего не изменила бы. Путешествие само по себе было чем-то особенным, смыслом всего этого. Остальное было древней историей, даже для самой Мадлен.

Бен показал ей ее квартиру. Ему пришлось показать ей, как открыть дверь. В 2131 году, да поможет ей Бог, дверные замки приходилось открывать, нажимая ногой на выступы.

Космодром в Восточной Гвиане, построенный европейцами в 1980-х годах, протянулся примерно на двадцать километров вдоль побережья Атлантики, от Синнамари до Куру, который на самом деле был старой рыбацкой деревней. Здесь были здания управления, здания для сборки ракет-носителей, испытательные стенды для твердотопливных ускорителей и пусковые комплексы, все они обозначались непонятными французскими аббревиатурами — BAF, BIL, BEAP — и соединялись автомобильными и железнодорожными путями, которые из ее окна казались прорезями в листве.

150 лет назад "Ариан" был привлекательной технологией для своего времени. На смену ему пришли космические самолеты нового поколения, еще до того, как гайджины захватили большую часть перевозок земля-орбита с помощью своих чистых, безупречных посадочных аппаратов. Но когда французы освободили Восточную Гвиану от политического контроля, новое правительство решило реконструировать то, что осталось в Куру.

Так у Восточной Гвианы, одной из самых малых и бедных стран на Земле, неожиданно появилась космическая программа.

"Ариан" продолжала летать, несмотря на то, что история шла своим чередом, а нации, корпорации и альянсы формировались и распадались, оставляя после себя новые структуры, сами названия которых ставили Мадлен в тупик. Но "Ариан" осталась старой, пользующейся дурной репутацией, грязной и ненадежной ракетой-носителем, которую использовали агентства, не имевшие средств, чтобы позволить себе что-то получше.

Как Немото.

Возможно, — подумала Мадлен, — неудивительно, что Немото, еще один реликт первой космической эры, оказалась здесь.

Жилые кварталы были расположены в заброшенном заводском здании, построенном еще до рождения Мадлен. Комплекс зданий по-прежнему назывался Гвианским заводом по производству твердого топлива. Это было нагромождение разбросанных по склону холма белых кубов, похожее на средиземноморскую деревню. Все было обставлено скромно, но достаточно уютно. Здесь проживало около четырехсот человек: будущие эмигранты-аборигены, а также постоянный технический и управленческий персонал, обслуживающий автоматизированные объекты. Когда-то в Куру жило двадцать тысяч человек, пятая часть населения страны. Ощущение пустоты, старости и заброшенности было поразительным.

Она проспала несколько часов. Затем бродила по своей квартире, что-то пробуя.

Поразительно, как часто и как сильно менялись повседневные устройства. Унитаз, например, представлял собой просто дыру в полу, и ей потребовался целая вечность, чтобы понять, как заставить его смываться. С душем было так же плохо; пришлось позвонить Бену, чтобы выяснить, что для настройки температуры нужно опустить палец в маленькую пробную раковину и дать прибору измерить температуру вашего тела.

И так далее. Все то, с чем все здесь выросли. Куда бы она ни пошла, даже в родном городе, чувствовала себя как в чужой стране. Она давно устала от того, что люди не воспринимали всерьез ее просьбы предоставить им базовую информацию. И с каждым разом, когда она возвращалась из очередного "эйнштейновского" ускоренного путешествия, становилось только хуже.

Так или иначе, через несколько минут после того, как она вышла из душа, ее кожа снова покрылась мурашками от пота.

Конечно, она не испытывала никакого дискомфорта. Из-за Разрыва она ощущала онемение там, где должна была чувствовать боль или дискомфорт. Как будто реальность затуманилась. Она снова насухо вытерлась полотенцем, стараясь не поцарапать кожу.

Возможно, этого и следовало ожидать. До того, как была продемонстрирована реальность телепортации через седловую точку, многие сомневались, что человеческий разум вообще можно, даже в принципе, загрузить, сохранить или передать. Способ хранения данных в мозге был непростым. Человеческий разум — это динамичный процесс, и ни один статичный "снимок", каким бы совершенным он ни был, не может передать все его богатство. Так утверждали скептики.

Тот факт, что первые путешественники, в том числе Мадлен, пережили переход через седловую точку, казалось, опровергал эту пессимистичную точку зрения. Но, возможно, в долгосрочной перспективе эти сомнения подтвердились.

Она знала, что ходили разговоры о лечении пациентов, страдающих от Разрыва. Мадлен не сомневалась: никто не вкладывал серьезных денег в решение этой проблемы. Звездных путешественников было всего горстка, и все равно никому не было до них дела. И поэтому Мадлен пришлось надеть облегающий комбинезон с биокомпьютерными датчиками, который предупреждал ее, когда она слишком долго сидела неподвижно, или когда ее кожа была обожжена или замерзла, и будил ее ночью, чтобы перевернуть.

Возможно, на гайджинов это так не действовало. Никто не знал.

Она стояла, обнаженная, у открытого окна, пытаясь согреться. Был вечер. Она смотрела на километры холмистой местности, покрытой бурлящей жизнью. Дул легкий ветерок, поднимая опавшие листья так высоко, что они перелетали через балкон. Но этот ветерок только сильнее обдувал ее лицо насыщенным влагой воздухом.

Листва, покрывавшая холмы вокруг стартовых площадок, выглядела неухоженной: листья пожелтели, стали чахлыми, деревья были хилыми и невысокими по сравнению со своими соседями, расположенными дальше. А у нее под ногами листья были желтые и черные, другие с дырами, как будто обожженные.

Она натянула свободное платье и прошла километр до квартала, где находилась квартира Бена.

По пути ей встретились аборигены: ее подопечные — мужчины, женщины и дети — ходили взад и вперед небольшими группами, занятые своими делами и заботами. Они не проявили к ней никакого интереса. Это были нескладные люди, многие из них ходили босиком, некоторые женщины страдали избыточным весом; на них были свободные тоги, как на Бене, изношенные, грязные, но явно не новые. Лица у них были круглые, более светло-коричневые, чем она ожидала, с тупыми носами и выступающими бровями. Многие из них пользовались дыхательными фильтрами или солнцезащитными кремами, а их кожа была покрыта шрамами от рака.

Они были чужими для Мадлен, но не более, чем большинство людей 2131 года.

Бен приветствовал ее. Он угостил ее кускусом с шафраном, соевыми кусочками и легким местным вином.

Он рассказал ей о своей жене. Ее звали Лена, ей было всего двадцать, на десять лет меньше, чем Бену. Она была на орбите, работала с большими транспортными кораблями, которые собирала Немото для переселенцев. Бен не видел ее несколько месяцев.

Мадлен чувствовала себя непринужденно с Беном. Он даже тщательно подбирал слова. Язык менялся поразительно быстро; прошло меньше века с ее времени, но даже если она и знала какое-то слово, то не всегда узнавала его на слух, и усвоила, что полагаться на привычное значение небезопасно. Но Бен заботился о том, чтобы она понимала.

— Странно видеть здесь аборигенов, — сказала Мадлен. — Так далеко от дома.

— Не так уж и странно. В конце концов, Восточная Гвиана — еще один колониальный реликт. Французы хотели последовать примеру британцев в Австралии, заселив Восточную Гвиану заключенными. — Он улыбнулся, обнажив белые молодые зубы, что, по мнению Мадлен, контрастировало с изуродованным ртом Немото. — Как бы то ни было, — сказал он, — теперь мы можем спастись бегством. — Он изобразил запуск ракеты, сложив руки, как в молитве. — Вжиик.

— Бен, почему Тритон? Я знаю, что у Немото есть свои цели. Но для вас...

— Предложение Немото было единственным, что у нас оставалось. Нам больше некуда было податься. Но, возможно, мы все равно последовали бы за ней. Немото отвергают, ее идеи высмеивают — особенно яростно это делают друзья гайджинов. Но она права, и ее правота глубока. Раньше мы думали, что находимся одни в первозданной Вселенной. И вдруг мы оказываемся в опасной, перенаселенной Вселенной, усеянной руинами. Когда мы узнали о том, что произошло с Венерой, нас охватили страх и гнев. Возможно, это был мир-близнец Земли — или же Земля стала жертвой. Со временем возмущение улеглось, но мы помнили — мы, народ, который уже лишился всего.

С темнеющего неба посыпались новые листья, потрепанные и поврежденные выхлопами ракет.

Бен рассказал ей, что он родом из Центральной Австралии, из племени йолнгу. — Когда я был маленьким, моя семья жила на берегу реки, по старинным обычаям. Но пришли власти, белые люди, и переселили нас в место под названием Фрамлингем. Там был всего лишь ряд лачуг и жестяных домиков. А когда мне было восемь лет, другие белые люди забрали меня в приют. Эти люди были из Совета по защите аборигенов. Когда они решили, что я достаточно цивилизован, меня отправили к приемным родителям в Мельбурн. Их фамилия была Нэш, они были белыми. Богатыми и добрыми. Понимаете, правительство решило раз и навсегда решить проблему с аборигенами, сделав меня белым.

Все это ошеломило и смутило ее. — Вы, наверное, ненавидите их, — сказала она.

Он улыбнулся. — Это была лишь часть их общей истории. Они всегда боялись — сначала японцев, потом индонезийцев и китайцев, которые шли с севера, нацелившись на пустующие земли Австралии с ее огромными залежами полезных ископаемых. Теперь, возможно, они боятся гайджинов, которые пришли забрать их земли. И каждый раз они избавляются от своих страхов, используя нас. Я не испытываю к ним ненависти. Я их понимаю.

К ее удивлению, оказалось, что он защитил докторскую диссертацию по физике черных дыр. Но его, как и многих других представителей его поколения, тянуло обратно во Фрамлингем. Постепенно они начали мечтать о новой жизни. По его словам, почти все, кто бежал на Тритон, были из Фрамлингема. — Было тяжело покидать родные края. Но мы найдем новые земли, создадим свой собственный мир.

Бен налил ей самбуку — итальянский ликер, который, похоже, был на пике популярности. Самбука — прозрачный напиток с анисовым вкусом. Бен бросил в ее бокал бразильские кофейные зерна и поджег ликер. В угасающем свете пламя окрасило алкоголь в синий цвет, а кофейные зерна шипели и лопались. По словам Бена, огонь должен был высвободить эфирные масла из зерен и придать напитку кофейный аромат.

Он погасил пламя и осторожно отпил из ее бокала, проверяя температуру, чтобы Мадлен не обожгла губы. Напиток был крепким и терпким, и его вкус был достаточно резким, чтобы ощутить ее состояние Разрыва.

Они сидели под темнеющим небом, на котором уже появились звезды.

Бен показывал ей созвездия и рассказывал о других особенностях небесной сферы, о географии неба.

Там был небесный экватор — невидимая линия, представляющая собой проекцию земного экватора на небо. Здесь, конечно, экватор проходил прямо у них над головами. По этой линии двигались огоньки — бесшумные, плавно перемещающиеся, словно упорядоченно летящие светлячки. Это были орбитальные сооружения: заводы, жилые дома и даже отели. Бен рассказал, что многие из них принадлежали китайским корпорациям, которые наладили тесное сотрудничество с гайджинами. Затем он отвлек ее внимание другой невидимой линией — эклиптикой. Эклиптика — это экватор Солнечной системы, линия, по которой движутся планеты. Она отличается от земного экватора, потому что земная ось наклонена примерно на двадцать три градуса.

...Раньше эклиптику нельзя было увидеть невооруженным глазом. Теперь же, как обнаружила Мадлен, она была отмечена четким рядом новых звезд средней яркости, часть которых светились белым, а другие — желтым или оранжевым. Это было похоже на ряд уличных фонарей.

Мадлен узнала, что эти огни были городами: новыми поселениями гайджинов, высеченными в гигантских скалах, которыми был усеян пояс астероидов, и излучавшими термоядерный свет. Ни один человек не приблизился к этим новым лампам в космосе даже на астрономическую единицу.

Это было красиво, пугающе, поразительно. Люди того времени уже привыкли ко всему этому. Но, тем не менее, — подумала она, — небо полно городов и огромных непонятных руин. С новыми туалетами и телефонами она могла смириться. Но, пока ее не было, даже Солнечная система изменилась, и кто бы мог этого ожидать?

Ей было жарко, голова кружилась.

Она подумала, не подкатить ли к Бену. Это было бы утешительно.

Он казался восприимчивым.

— А как же Лена?

Он улыбнулся. — Ее здесь нет. Меня там нет. Мы люди. Нас связывают узы гурруту, родства, которые навсегда соединяют нас.

Она восприняла это как согласие, потянулась к нему в темноте, и он ответил на ее жест.

Они занимались любовью в экваториальной жаре, их тела блестели от пота. Кожа Бена была скульптурно гладкой, а руки — уверенными и теплыми. Она чувствовала себя отстраненной, словно ее тело было каким-то механизмом, который она должна была контролировать и за которым нужно было следить.

Бен это чувствовал. Он был нежен и обнимал ее, чтобы успокоить. Он сказал, что его восхищает ее кожа — кожа женщины, загоревшей под светом других звезд.

Она не чувствовала его прикосновений.

Она плохо спала. Во сне Мадлен кружилась в вихре из синевато-серых металлических колец, сталкиваясь с геометрическими фигурами. Треугольники, додекаэдры, икосаэдры. Когда Мадлен вскрикнула, Бен обнял ее.

В какой-то момент она увидела, что спящий Бен вот-вот опрокинет кофейник и горячая жидкость прольется ему на грудь. Она схватилась за носик, сделала несколько глотков и отодвинула его в сторону. Разумеется, ничего не почувствовала. Она насухо вытерла руку салфеткой и стала ждать, когда придет сон.

Проснувшись, они обнаружили, что кофейник сильно обжег ей руку.

Бен обработал ожог. — Отсутствие боли, — сказал он, — это, очевидно, палка о двух концах.

Она уже слышала это раньше, и ее терпение было на исходе. — Боль — это эволюционный рудимент. Конечно, она служит системой раннего предупреждения. Но мы ведь можем ее заменить, верно? Избавиться от острых углов. Заполнить мир программными имплантами вроде моего биокомпа, которые будут предупреждать нас об опасности и защищать.

Бен внимательно посмотрел на нее. — Ты знаешь, что такое центральное ретикулярное ядро? — спросил он.

— Почему бы не рассказать мне?

— Это небольшой участок мозга. Если возбудить эту структуру — в мозге обычного человека, — восприятие боли исчезнет. Это и есть вызванное Разрывом место повреждения. Я говорю о квалиа: внутренних ощущениях, аспектах сознания. Объективно твоя боль никуда не делась, если говорить о реакции твоего тела; исчезло лишь соответствующее квалиа, твое восприятие боли. Устранив дискомфорт, можно избавиться от эмоций, связанных с болью: страха, горя, удовольствия.

— Значит, моя внутренняя жизнь обеднела.

— Да. Сознание изучено недостаточно, как и связь между разумом и телом. Возможно, при переходах через седловые точки другие квалиа также искажаются или разрушаются.

Но, — подумала Мадлен, — мне снятся инопланетные артефакты. Возможно, мои квалиа не просто разрушаются. Возможно, они... заменены. — Эта мысль раньше не приходила ей в голову. Она решительно отогнала ее.

— Откуда ты так много об этом знаешь?

— У меня тоже есть мечта полететь к звездам. Увидеть черную дыру, прежде чем я построю свою ферму на Тритоне. Стоит изучить, что бы со мной произошло...

Мадлен, — медленно добавил он, — я должен тебе кое-что сказать. Даже несмотря на то, что Немото запретила это.

— Что?

— Китайцы обнаружили это первыми, вступив в отношения с гайджинами. Некоторые говорят, что на самом деле это дар гайджинов. Немото старалась скрыть информацию об этом. Но я...

— Скажи мне, черт возьми.

— Есть лекарство от Разрыва.

Она была наэлектризована. Напугана.

— Знаешь, — сказал он, — самое удивительное, что ретикулярная формация находится в самой древней части мозга. Она досталась нам от наших самых древних предков. Мадлен, ты вернулась со звезд, ты изменилась. Некоторые считают, что мы создаем новую породу людей там, за седловыми точками. Но, возможно, мы просто плывем сквозь сны наших предков-рыб.

Он улыбнулся и снова обнял ее.

Она ворвалась в кабинет Немото.

Немото была занята: предстоял запуск "Ариана". Она взглянула на повязку на руке Мадлен. — Вам стоит быть осторожнее.

— Есть способ обратить вспять Разрыв. Разве нет?

— Ох. — Немото встала и повернулась к окну, за которым виднелся макет "Ариана". Она сцепила руки за спиной и напряженно выпрямилась. — Ох уж этот умник. Сядьте, Мадлен.

— Разве нет?

— Я сказала, сядьте.

Мадлен подчинилась. Ей было неудобно сидеть на офисной мебели Немото.

— Да, способ есть, — сказала Немото. — Если правильно подготовиться перед тем, как пройти через врата, то с помощью перехода можно обратить вспять последствия Разрыва.

— Тогда почему вы это скрываете? — спросила Мадлен. — Отправьте меня в седловую точку.

Немото посмотрела на Мадлен сквозь маску на лице. — Вы уверены, что хотите это вернуть? Боль, страдания, которые испытывает человек...

— Да.

Немото повернулась и села; она положила руки на столешницу, пальцы были похожи на переплетенные веточки. — Вы должны понять, с какой ситуацией мы сталкиваемся, — сказала она. — Большинство из нас спят. Но некоторые из нас считают, что мы находимся в состоянии войны. — Она, конечно же, имела в виду гайджинов и их великие города пояса, их стремительные набеги на внутреннюю часть Солнечной системы — и других мигрантов, которые следовали за ними, все еще на расстоянии десятилетий или столетий, но, тем не менее, уже в пути, шумно строя вдоль спирального рукава. — Вы должны это увидеть — вы, когда вернетесь из своих путешествий к звездам. Все заняты, слишком заняты краткосрочной перспективой, не в состоянии следить за тенденциями. Только мы, Мадлен; только мы, застрявшие вне времени.

Что-то связанное с Мадлен. — Ой. Вот почему вы так тщательно скрывали информацию о лекарстве.

— Вы понимаете, почему мы должны это сделать, Мичер? Нам нужно изучить все варианты. Чтобы у нас были солдаты — воины, — которые свободны от боли.

— Свободны от самого сознания.

— Возможно. Если это необходимо.

Мадлен почувствовала отвращение, она почувствовала себя запятнанной. В конце концов, Разрыв был ничем иным, как перестройкой ее сознания с помощью переходов от одной точки к другой. Как это типично для человечества — превратить этот замечательный опыт в оружие. Как чудовищно.

Она откинулась на сиденье. — Проведите меня через седловую точку.

— Или?

— Или я разоблачу то, что вы делали — скрывали лекарство от Разрыва.

Немото задумалась. — Это слишком серьезная проблема, чтобы обсуждать ее с такими, как вы. Но, — сказала она, — я предлагаю вам обмен.

— Обмен?

— Я отправлю вас к седловой точке. Но потом вы отправитесь на Тритон с аборигенами. Мы должны сделать так, чтобы эта колония выжила.

Мадлен покачала головой. — Мне понадобятся десятилетия, чтобы добраться до шлюза и вернуться обратно.

Немото едва заметно улыбнулась. — Это не важно. Йолнгу потребуются годы, чтобы добраться до Нептуна, и еще больше времени, чтобы основать хоть сколько-нибудь жизнеспособную колонию. Мы ведем долгую игру. Однажды гайджины вступят с нами в прямое противостояние. Некоторые из нас не понимают, почему этого до сих пор не произошло. Когда это случится, мы должны быть готовы.

— И Тритон — часть этого плана?

Немото не ответила.

Конечно, — подумала Мадлен. — Все это часть грандиозного замысла Немото. Все и вся: моя потребность в деньгах и исцелении, потребность народа Бена в убежище — все это рычаги, на которые может надавить Немото.

— Куда? — внезапно спросила Немото.

— Куда что?

— Куда вы хотите отправиться в свой оздоровительный круиз?

— Мне все равно. Какая разница?

— Возможно, найдется что-то подходящее, — наконец сказала Немото. — Здесь, в системе Земля — Луна, есть еще один инопланетный вид. Вы знали об этом? Их называют чаэра. У них экзотическая звездная система. В ней есть миниатюрная черная дыра, которая... Ну, в общем. — Она посмотрела на Мадлен. — Ваш друг Бен — специалист по черным дырам. Возможно, он полетит с вами. Как забавно.

Забавно. Еще одна маленькая релятивистская смерть.

Раздался грохот. Они повернулись к окну. В нескольких километрах от них, за мангровыми болотами, Мадлен увидела тонкий нос ракеты-носителя, поднимающийся над деревьями, и первые проблески двигателей. Свет твердотопливных ускорителей, казалось, заливал деревья — поразительно яркий ракетный свет, мерцающий над плоскими болотами, — когда "Ариан" поворачивалась вокруг своей оси.

— Вот так, — сказала Немото. — Из-за вас я пропустила запуск.

Глава 15

Колонисты

Шесть месяцев.

Как только Немото сообщила ей дату начала миссии в седловую точку, это было все, о чем она могла думать. Остальная часть ее жизни — работа в Куру и других местах, судебные тяжбы по возвращению части денег, которые были сняты с ее счетов, даже ее развивающиеся, сдержанные отношения с Беном — все это отошло на второй план по сравнению с ослепительной перспективой встречи с другим порталом в седловой точке в указанную, медленно приближающуюся дату в будущем.

Она встречала других звездных путешественников, которые возвращались после одного или двух полетов в небо с гайджинами. Все они были полны решимости продолжать. Она представила себе облако людей, путешествующих все дальше и дальше в неизведанный космос, и то, как их связь с размытой, стремительно удаляющейся Землей становится все слабее и слабее.

Дело было не только в Разрыве. Это место было не для нее. В конце концов, она даже не могла пользоваться туалетом.

Ей не терпелось улететь.

Посадочный модуль японского производства коснулся поверхности Луны, и его двигатели подняли облако быстро оседающей пыли. Здесь, на Луне, находились различные артефакты, и Немото, паучиха, стоявшая во главе всей операции, ждала их в анонимном черном скафандре.

Бен и Мадлен тщательно облачились в скафандры. Мадлен следила за тем, чтобы Бен не отставал от нее: в конце концов, она была опытным астронавтом.

Она спустилась по короткой лестнице на поверхность, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку в условиях слабой гравитации. Сойдя с последней ступеньки, ступила на реголит, который хрустел под ее ногами, как снег.

Отошла от посадочного модуля.

Цвета на Луне были неяркими. Пожалуй, самым красочным здесь был спускаемый аппарат с алюминиевым каркасом компании "Нишизаки хэви индастриз", который издалека напоминал маленькое хрупкое насекомое, раскрашенное в черный, серебристый, оранжевый и желтый цвета. Море Спокойствия находилось близко к лунному экватору, поэтому Земля была прямо над головой Мадлен, и ей было трудно откинуться назад в скафандре, чтобы ее увидеть. Но когда Бен переедет жить на Тритон, — подумала она, — Солнце будет казаться ей яркой точкой. А Земля будет не более чем бледно-голубой светящейся точкой, которую можно увидеть, только заслонив Солнце. Как же это будет странно.

Немото показывала Бену различные предметы, которые она здесь собрала. Мадлен увидела несколько массивных металлических ящиков с торчащими проводами. Оказалось, что это пара мощных рентгеновских лазеров. — Источником энергии служит небольшая атомная бомба. При взрыве бомбы высвобождается поток рентгеновских фотонов. Фотоны движутся по длинным металлическим стержням. Таким образом генерируется мощный луч. По сути, энергия бомбы фокусируется...

Как выяснилось, это было экспериментальное оружие конца двадцатого века. Оно было разработано как вооружение спутников для перехвата межконтинентальных баллистических ракет.

— И сколько же гайджины заплатили нам за это допотопное барахло? — спросила Мадлен.

— Это не ваше дело.

Среда обитания, в которой мы будем жить, — еще один шедевр импровизации и экономии, — подумала Мадлен, — как и "Дружба-7", о которой она вспоминала с нежностью. Она была собрана из двух модулей — российского функционального грузового блока (ФГБ) и американского служебного модуля, — снятых со старой Международной космической станции НАСА. Служебный модуль был дополнен блоком астрофизических приборов.

Мадлен взяла Бена за руку в перчатке. — Мы должны дать имя нашему великолепному кораблю, — сказала она.

Бен задумался. — "Предок времени сновидений".

— Пойдемте, познакомитесь с чаэра, — сказала Немото.

Последний артефакт, стоявший на реголите, представлял собой резервуар — стеклянный куб. В нем находился полупрозрачный диск диаметром около метра, медленно плавающий в голубоватой от кислорода жидкости.

Это был инопланетянин: чаэра, обитатель системы черной дыры, которая была целью этой миссии. Чаэра были второй, после гайджинов, расой инопланетян, прибывшей в Солнечную систему.

Не считая, конечно, всех умерших в прошлом.

Бен шагнул вперед. Он коснулся стеклянных стенок аквариума рукой в перчатке. По чаэра пробежала рябь; она была похожа на ската. Мадлен стало интересно, не пытается ли она заговорить с Беном.

Она увидела, что у чаэра были глаза: четыре, равномерно расположенные по краям формы ската, с расширяющимися веками, которые попеременно открывались. Глаза, похожие на человеческие, смотрели на нее, глаза существа с другой звезды. Она вздрогнула от узнавания.

Через тонкую трещину в баке чаэра жидкость забурлила и закипела в вакууме.

— Вы должны понимать, что характер этой миссии немного отличается, — сказала Немото. — Вы отправляетесь в населенную систему. Похоже, что у чаэра есть технологии, но им не хватает космических полетов. Гайджины установили с ними контакт и начали торговые отношения. Чаэра запросили определенные артефакты, которые мы смогли предоставить. — Она хмыкнула. — Интересно. Похоже, гайджины действительно учатся у нас налаживанию элементарных торговых отношений. Возможно, раньше они просто присваивали или убивали.

— Убивали? — спросил Бен. — Ваше мнение о гайджинах действительно сурово, Немото.

— Что гайджины получают от чаэра в обмен на это? — спросила Мадлен.

— Мы не знаем. Чаэра спокойно проводят свои дни в служении своему Богу. И их требование, похоже, простое. Вы поможете им поговорить с Богом.

— С помощью рентгеновского лазера? — сухо спросил Бен.

— Просто сосредоточьтесь на науке, — устало сказала Немото. — Узнайте о черных дырах и о гайджинах. Это то, за чем вас послали. Об остальном не беспокойтесь.

Чаэра плыла, как расплавленное стекло, мерцая в свете Земли.

Бен Роуч, казалось, почувствовал ее настойчивость, ее страстное желание, чтобы время прошло поскорее.

Он предложил свозить ее в Австралию, чтобы показать места, где он вырос. — Нам следует немного восстановить связь. Как бы далеко мы ни уехали, все равно состоим из атомов Земли: камня и воды.

— Философия аборигенов? — спросила она с легким пренебрежением.

— Если хочешь. Земля дала нам жизнь, пищу, язык и разум, и заберет нас обратно, когда мы умрем. Ходят истории, что люди уже умерли, там, среди звезд. Их атомы не могут вернуться на Землю. И, наоборот, здесь есть гайджины.

— Ни один из гайджинов здесь не умер. — Это было правдой; три посла, с которыми она столкнулась на Кефалинии, все еще были там и действовали десятилетия спустя. — Возможно, они не могут умереть.

— Но если они умрут, то их атомы, не принадлежащие Земле, будут поглощены земными породами.

— Возможно, это справедливая сделка, — сказала она. — Нам следует расширить эту философию. Вселенная — это большая Земля; Вселенная рождает нас и забирает обратно, когда мы умираем. Все мы: люди, гайджины, все остальные.

— Да. Кроме того, нам есть чему поучиться.

— Ты пытаешься меня чему-то научить, Бен? Что можно увидеть в Австралии?

— Ты поедешь со мной?

Это займет время. — Да, — ответила она.

С воздуха Австралия казалась плоской, ржаво-красной, усеянной волнистыми песчаными дюнами, протянувшимися через весь континент, и сверкающими солончаками — остатками высохших морей. Это была выжженная, очень древняя земля; даже песчаным дюнам, как она узнала, было тридцать тысяч лет. Люди жили только в прибрежной полосе и в нескольких разбросанных поселениях в глубине материка.

Они прилетели в Элис-Спрингс, расположенный в засушливой части этого островного континента.

Когда они подлетели к аэропорту, она увидела современное сооружение: огромный белый глобус, другие здания. Среди строений она увидела характерные блестящие конусы посадочных аппаратов гайджинов. По пустыне на километры вокруг центральных сооружений протянулось новое серебристое ограждение.

Масштабы владения гайджинов здесь, в центральной Австралии, поразили ее. Казалось, что дни, когда гайджинов держали в хорошо охраняемом лагере на греческом острове, давно прошли.

Бен поморщился. — Это старый американский центр космического слежения под названием Пайн-Гэп. Раньше местные жители относились к нему враждебно. Говорили, что даже премьер-министр Австралии не знал, что там происходит. И местные общины аборигенов были возмущены, когда у них отобрали землю.

— Но теперь, — сухо сказала она, — американцы ушли. Мы не занимаемся космическими исследованиями, потому что у нас больше нет космической программы, которая этого требует.

— Нет, — пробормотал он. — И они отдали Пайн-Гэп гайджинам.

— Когда?

Он пожал плечами. — Кажется, сорок лет назад. — До его рождения.

Мадлен знала, что так было по всей планете. Всюду, где гайджины соприкасались с Землей, они постепенно, почти незаметно, вытесняли людей. И с каждым годом становилось все больше измученных беженцев, вынужденных покидать свои дома.

Открыто протестовали лишь немногие, потому что мало кто видел эту тенденцию. Немото права, — подумала она. — Гайджины пользуются тем, что мы живем недолго. Немото правильно делает, что пытается выжить, продлить свою жизнь, чтобы увидеть, что с нами делают.

Но Бен удивил ее. Оказавшись здесь и увидев все это, он утратил свою отстраненность, стал несчастным и злым. — Гайджины еще меньше заботятся о наших чувствах, чем европейцы. А мы были здесь до гайджинов, задолго до европейцев. Для нас они все — гайджины. Некоторые из нас бегут. Но, может быть, однажды они все уйдут, все эти чужаки, и мы сбросим с себя одежду фабричного производства и снова отправимся в пустыню. Как думаешь?

Самолет тяжело приземлился в облаке взметнувшейся красной пыли.

Элис-Спрингс — Бен называл его просто Элис — оказался унылым, захудалым городком с сеткой раскаленных улиц. Его главная улица называлась Тодд-стрит — мрачный участок асфальта, оставшийся с тех времен, когда здесь еще были лошади и коновязи. Теперь он словно перенесся сюда из какого-нибудь американского городка с его мешаниной баров, автоматов с газировкой и сувенирных лавок.

Мадлен рассеянно разглядывала витрины. Там были австралийские сувениры — чучела кенгуру и валлаби, футболки с принтами, книги и диски с данными, — но из-за близости к заповеднику Пайн-Гэп там продавались сувениры с символикой гайджинов: модели посадочных модулей и кораблей-цветков, а также анимированные паукообразные игрушечные гайджины, которые с жужжанием сновали взад-вперед по витрине. Но туристов, похоже, было мало: эта индустрия, пришедшая в упадок еще до первой поездки Мадлен в седловую точку, теперь практически исчезла.

Они остановились в неприметном отеле неподалеку от Тодд-стрит. Снаружи рос уродливый старый эвкалипт, пробившийся сквозь асфальт. У дерева были мелкие, жесткие на вид темно-зеленые листочки, а кора свисала со ствола огромными пепельно-серыми полосками. — Священный памятник, — мягко сказал Бен. — Он находится на пути "Сновидения Гусеницы". — Она не знала, что это значит. Автомобили СмартДрайв объезжали упрямое древнее дерево; когда-то, в те дни, когда люди водили машины, оно, должно быть, создавало опасность для дорожного движения.

Мимо неторопливо прошла пара детей — стройных, гибких, в темно-черной одежде, намазанные кремом от загара. Они смотрели на Бена и Мадлен так же пристально, как те смотрели на дерево. Бену, казалось, было странно неуютно под их пристальным взглядом.

Это потому, что он тоже иностранец, — подумала она. — Он слишком долго отсутствовал, как и я. Это место больше не принадлежит ему, не совсем. Это огорчало ее, но, как ни странно, успокаивало. Всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе.

Они остановились на ночлег.

В ее окно светила яркая луна. Жирные жуки роились вокруг ламп отеля, искрясь и шипя. Было так жарко, что трудно было заснуть. Она тосковала по простой и удобной замкнутой среде космического корабля.

На следующее утро они собрались в путешествие по стране — отправиться в буш, как выразился Бен. Он надел ботинки для пустыни, свободную майку, желтую каску и узкие зеленые шорты, которые он называл "коротышами". Мичер надела свободное пончо, широкополую светоотражающую шляпу и щедро намазала лицо и руки солнцезащитным кремом. В конце концов, она даже не заметит, как это свирепое солнце обожжет ее кожу.

Они взяли напрокат машину — массивный полноприводный внедорожник с огромными широкими шинами, уже покрытыми толстым слоем красной пыли. Бен загрузил в машину еду — "такер", как он ее называл, и воду — гораздо больше, чем, по ее мнению, могло им понадобиться. Вода была в больших прозрачных термоконтейнерах, которые назывались "эски" в честь эскимосов. На самом деле машина не заводилась, пока ее внутренние датчики не определяли, что на борту достаточно воды.

Дорога представляла собой прямую черную полосу асфальта — вероятно, умного бетона, — подумала она, — самовосстанавливающегося, рассчитанного на века без технического обслуживания. На ней не было ни одной машины, кроме их собственной.

Сначала она увидела заборы, ветряные мельницы, вокруг которых паслись коровы, и даже нескольких верблюдов.

Они проехали мимо поселения аборигенов, окруженного сетчатым забором. Там стояли лачуги с жестяными крышами и несколько центральных зданий, похожих на коричневые душные коробки: клиника, возможно, церковь. Повсюду бегали дети, мелькали их руки и ноги. Ветер гонял по земле мусор, кое-где виднелись осколки стекла.

Они не останавливались, Бен едва взглянул в ту сторону. Мадлен была потрясена увиденной нищетой.

Вскоре они выехали за пределы населенных пунктов, и вокруг не было ничего, кроме багровой земли и деревьев. Ничто не двигалось, кроме размытых теней от высоких облаков. Здесь было слишком сухо для земледелия и даже для выпаса скота.

— Суровое место, — зачем-то сказала она.

— Еще бы, — ответил Бен, пряча глаза за зеркальными очками. — И становится все суровее. По сути, оно вымирает. Но нам этого было достаточно. Думаю, мы не слишком истощили эту землю.

Это было правдой. После десятков тысячелетий проб и ошибок и тщательного накопления знаний аборигены научились выживать здесь, на земле, испытывающей недостаток питательных веществ и воды. Но здесь не было места для излишеств: не было устоявшейся социальной структуры, не было пророков или вождей, не было праздных классов, а их мифы были мечтами о миграции. И до прихода европейцев со слабыми, немощными и пожилыми людьми обращались жестоко.

На территории размером с континентальную часть Соединенных Штатов их было всего триста тысяч. Но аборигены выжили там, где это могло показаться невозможным.

Когда дорога пошла на подъем, Бен остановил машину и вышел. Мадлен оказалась в горячей, въевшейся в кожу пыли, ровном, плотном свете, тишине.

Она обнаружила, что идет по плато из песчаных холмов и осыпавшихся, выветренных оранжево-красных скал, красных, как Марс, — подумалось ей, — изрезанных глубокими сухими ущельями. Но здесь была трава, вернее, ее пучки, желтые и колючие; даже деревья и кустарники, такие как низкая местная акация с колючими листьями. Некоторые кусты казались недавно сожженными, и зеленые побеги росли на почерневших пнях. На ее взгляд, эти широко расставленные деревья и разбросанные пучки травы напоминали парковую зону, но эта земля была сформирована засухой и пожарами, а не западной эстетикой.

Бен, казалось, был в восторге от прогулки, он шел, широко шагая и заложив большие пальцы за лямки рюкзака. — Австралия — это место для тех, кто любит ходить пешком, — сказал он. — Это то, для чего мы, люди, приспособлены. Присмотрись к своему телу. Каждая его деталь, от длинных ног до прямой спины, создана для долгих-долгих переходов по суровым землям, пустыням и кустарниковым зарослям. Австралия — это та земля, для которой мы эволюционировали.

— Значит, мы эволюционировали, чтобы быть беженцами, — мрачно заметила Мадлен.

— Если хочешь, да. Глядя на толпу, которая, кажется, движется по спиральному рукаву, можно сказать, что это даже хорошо. А ты как думаешь?

По его словам, ходьба была основой Времени сновидений, аборигенного аналога Книги Бытия.

— В начале была только глина. И из глины создали себя Предки — тысячи Предков, по одному на каждый тотемный вид... Каждый тотемный предок путешествовал по стране, оставляя за собой следы из слов и музыкальных нот. И эти следы служили средством связи между самыми отдаленными племенами.

Мадлен слышала об этом. — Песенные линии.

— Мы называем их что-то вроде "Следов предков". А система знаний и законов называется Тьюкурпа... Но, да. Вся страна похожа на музыкальную партитуру. Вряд ли найдется хоть один камень или ручей, которые остались бы незамеченными. Мой "клан" — это не мое племя, а все люди моей мечты, будь то на этой стороне континента или на другой; моя "земля" — это не какой-то определенный участок земли, а торговый путь, средство коммуникации.

Основные сюжетные линии, по-видимому, проникают в Австралию с севера или северо-запада, возможно, через Торресов пролив, а затем пересекают континент на юг. Возможно, они представляют собой маршруты первых австралийцев, когда из Азии они пересекли узкий пролив ледникового периода. Это означает, что линии являются остатками следов, которые тянутся гораздо дальше, более чем на сто тысяч лет, через Азию и обратно в Африку.

— Из Африки, — сказала она, — на Тритон.

— Туда, где нет песен. Да.

Они прошли еще немного, пробираясь сквозь заросли жесткой желто-белой травы, которая называется спинифекс. Она протянула руку, чтобы потрогать траву, но ничего не почувствовала. Бен отдернул ее руку. Он перевернул ее ладонью вверх. Она увидела, что из ладони торчат колючки.

Он терпеливо вытащил их. — Здесь все покрыто колючками. Все пытается выжить, удержать запас воды. Просто помни об этом... Смотри.

Послышался шорох. Из зарослей кустарника выскочила самка кенгуру с детенышем.

Кенгуру была странно похожа на гигантскую мышь, неуклюжую, но сильную, с мордочкой грызуна и густой шерстью. Ее задние лапы казались белыми на фоне красной грязи. Когда крупная самка двигалась, она двигалась покачивающейся походкой, которую Мадлен никогда раньше не видела, используя хвост и передние лапы в качестве опоры и одновременно наклоняясь вперед на своих огромных нижних конечностях. В ее сумке был детеныш — Бен сказал, что их зовут джоуи — с маленькой головкой, которая с любопытством высовывалась и даже осматривала спинифекс, когда мать двигалась.

Эти существа, увиденные вблизи, показались Мадлен необычайно чуждыми: образец иной биологической инженерии, как будто она попала в какой-то другой мир. Чаэра, — подумала она, — не менее экзотичны.

Что-то испугало кенгуру. Она бросилась прочь огромными прыжками.

Мадлен улыбнулась. — Моя первая кенгуру.

— Ты не понимаешь, — напряженно произнес Бен. — Я думаю, это был прокоптодон: гигантский кенгуру. Они вырастают до трех метров в высоту...

Мадлен ничего не знала о кенгуру. — И это необычно?

— Мадлен, прокоптодон вымер десять тысяч лет назад. Вот что делает его необычным.

Они пошли дальше, удаляясь от машины и попивая воду из фляжек.

— Это все гайджины, — сказал он. — Конечно, это все гайджины. Они восстанавливают мегафауну, которая давно вымерла на нашей планете. Были замечены ванабе — змея длиной семь метров и метр в диаметре, нелетающая птица в два раза крупнее эму под названием гениорнис... Похоже, гайджины экспериментируют с генетической структурой существующих видов, изучая эти архаичные, исчезнувшие формы.

Они вышли на голый каменистый участок, усеянный костями. Кости были раздроблены и разбросаны, и, судя по всему, их кто-то обглодал. Лишь немногие фрагменты были достаточно крупными, чтобы Мадлен могла их опознать: вот это — глазница, а это — часть челюсти?

— Мы думаем, они используют метод максимальной экономии, — говорил Бен. — ДНК со временем разрушается. Но если у вас есть доступ к продуктам эволюции, вы можете проследить ее ход. Вы двигаетесь в обратном направлении, чтобы найти общий ген, от которого произошли все продукты. Принцип заключается в том, чтобы найти наименьшее количество точек ветвления, из которых могло развиться современное семейство. Когда у вас есть структура, вы можете воссоздать древний ген, вставив синтезированные последовательности в современные гены. Понимаешь? — Он остановился, слегка запыхавшись. — И вот еще что, Мадлен. Австралия была островом на протяжении ста миллионов лет, за исключением времен, когда во время ледниковых периодов между островами образовывались перешейки. Генетическая дивергенция у современных людей наиболее заметна между коренными жителями Австралии и остальным населением.

— Так что, если бы вы хотели разобрать человеческий геном на части...

— ...то это было бы хорошим началом.

Она вспомнила, как несколько десятилетий назад на Кефалинии увидела, как гайджин разбирает себя на части. — Возможно, они разбирают нас на части. Разбирают биосферу, чтобы посмотреть, как она устроена.

— Возможно. Знаешь, люди всегда верили, что, когда прилетят инопланетяне, они принесут с собой мудрость звезд. Но вместо этого они, похоже, прилетели с одними лишь вопросами. Теперь их не устраивают наши ответы, и они ищут свои собственные... Конечно, было бы проще, если бы они сказали нам, что именно ищут. Но мы уже начинаем догадываться.

— Правда?

Они медленно шли дальше, экономя силы.

Он посмотрел на нее. — Для человека, который проделал такой долгий путь, ты, кажется, мало что понимаешь. Давай я расскажу тебе еще одну теорию. Видишь здесь, в нашей пустыне, кактусы?

Нет, как оказалось. На самом деле, если подумать, здесь не было ни одного из тех пустынных растений, к которым она привыкла в Штатах.

Бен объяснил, что это связано с долгой историей Австралии. Когда-то она была частью гигантского суперконтинента Гондвана, центр которого располагался в Африке. Когда Австралия отделилась от него и уплыла прочь, она унесла с собой множество растений и животных из тропических лесов, которые в ответ на растущую засушливость эволюционировали в те формы, которые мы видим здесь.

Он провел пальцами по красной земле. — Континенты — это гранитные плоты, которые плывут по потокам магмы в мантии. Мы думаем, что континенты сливаются и распадаются, перемещаясь то в одну, то в другую сторону под влиянием изменений в этих потоках.

— Понятно.

— Но мы не знаем, что заставляет эти магматические потоки меняться. Раньше думали, что это происходит из-за каких-то внутренних процессов в недрах Земли.

— Но теперь...

— Теперь мы уже не так в этом уверены. — Он едва заметно улыбнулся. — Представь себе масштабную войну. Бомбардировку из космоса. Представь, что в океан падает крупный астероид или комета. Он пробьет толщу воды, как лужу, даже не заметив ее, а затем расколет океанское дно. — Он поджал губы. — Представь, что по воде идет рябь. А теперь добавь несколько камней. Представь, как раскалываются, содрогаются, кружатся и снова соединяются островки суши. Вот на что это было похоже. Если такое событие произошло, то оно определило всю дальнейшую судьбу жизни на Земле. Следы удара было бы непросто обнаружить, потому что океанское дно затягивается под континенты и тает. Через двести миллионов лет океанское дно полностью исчезает. Тем не менее есть методы...

Масштабная война. Камни, падающие с неба и бьющие по Земле. Десятки миллионов лет назад. Казалось, раскаленная пыльная земля вращается вокруг нее.

Это было похоже на безумную теорию заговора. Одно дело — приписывать эволюцию Венеры деятельности инопланетян. Но это... Неужели все, что она увидела сегодня, — животные, древняя земля — было создано разумом, в результате бездумной войны?

— Так вот зачем ты привез меня в Австралию? Чтобы рассказать мне об этом?

Он ухмыльнулся. — На Земле, как и на Небесах, Мадлен. Нам, кажется, легко рассуждать о том, как волны захватчиков переделывают далекие каменистые миры — даже Венеру, нашу близняшку. Но почему Земля должна была уцелеть?

— И поэтому ты следуешь за Немото?

— Если гайджины понимают, что мы живем во вселенной, где царит такое ужасающее насилие, — не кажется ли тебе, что они должны хотя бы предупредить нас об этом?.. — Бен нашел что-то похожее на бедренную кость. — Я не эксперт, — сказал он. — Но, по-моему, это был дипротодон. Существо, похожее на вомбата, размером с носорога.

— Еще один эксперимент гайджинов.

— Да. — Он снова разозлился, хоть и старался сдерживаться. — Кто знает, как он умер? Может, от голода, жажды или просто от солнечного ожога. Это архаичные формы, они эволюционировали в другой среде.

— И поэтому они умирают.

— И поэтому умирают.

Они пошли дальше и нашли еще кости животных, которые должны были быть мертвы уже десять тысяч лет, — огромные неудачные эксперименты, обесцвеченные безжалостным Солнцем.

Врата в седловой точке представляли собой обращенный к Солнцу простой обруч из какого-то светло-синего материала, примерно тридцати метров в поперечнике. Мадлен подумала, что это классически красиво. Элегантно, совершенно.

По мере приближения корабля-цветка страх Мадлен рос. Бен рассказывал ей истории из жизни снов, и она цеплялась за него. — Расскажи мне...

Замедления не было. В последний момент корабль-цветок сложил свои электромагнитные лепестки, и серебристые веревки обвились вокруг бортов корабля, превратив его в копье, пронзившее диск тьмы.

Лицо Мадлен осветилось синим светом. Свет становился все ярче, пока не ослепил их.

Каждый переход сопровождается мгновенной болью, невыносимой, мучительной.

...Но на этот раз боль для Мадлен не прошла.

Бен обнимал ее, когда холодный свет разных солнц падал на корабль-цветок, а она плакала.

Глава 16

Икосаэдрическая Богиня

Седловая точка родной системы чаэра оказалась внутри аккреционного диска самой черной дыры. Бен и Мадлен прильнули к иллюминаторам, наблюдая, как дымчатый свет заливает поцарапанные металлические и пластиковые поверхности станции.

Под кораблем-цветком кружился аккреционный диск, похожий на пенку на поверхности огромной маслобойки. Мадлен узнала, что черная дыра была огромной для своего типа — несколько метров в поперечнике. Материя из аккреционного диска непрерывно затекала в дыру, а рентгеновские лучи улетали в космос.

Корабль-цветок прошел сквозь аккреционный диск. Зрелище было потрясающим.

Диск уменьшался в размерах. Они погрузились в тень длиной в миллион километров.

Мимо корабля-цветка пронеслась алая полоса. Мадлен мельком увидела детали — море из мелких обломков. Диск превратился в зернистую полосу на фоне звезд; от корпуса "Предка" отскакивали шарики размером с горошину. Затем корабль взмыл над плоскостью диска.

Под потолком из обломков сияла яркая звезда. Это была стабильная звезда спектрального класса G2, как Солнце, на расстоянии около пяти астрономических единиц — примерно на таком же расстоянии от Солнца находится Юпитер. Вокруг этой звезды вращалась черная дыра, похожая на иссохшую, плюющуюся огнем планетку.

Вскоре мониторы, установленные на научной платформе "Предка", начали собирать данные об альфа-излучении водорода, спектрах ультрафиолетовых линий, ультрафиолетовых и рентгеновских изображениях, спектрографии активных областей. Теперь Бен взял на себя ответственность, и тренировки взяли верх, когда они вдвоем занялись рутинными делами по изучению черной дыры и ее диска.

Немото подключила к резервуару чаэра мощный биопроцессор, небольшое устройство кубической формы, которое позволяло людям в какой-то степени общаться с чаэра и их хозяевами-гайджинами. Когда они загрузили его, на маленьком экране появился образ интерфейса биопроцессора — человеческое лицо. Это было грубое, плохо синхронизированное, двумерное виртуальное изображение обветренного лица Немото.

— Тщеславие людей, страдающих манией величия, — пробормотала Мадлен. — Это закономерность.

Бен не понимал. Виртуальная Немото ухмыльнулась.

Бен и Мадлен зависли перед аквариумом с чаэра.

Если бы Мадлен увидела это существо в каком-нибудь глубоководном аквариуме — а она не была биологом, — оно не показалось бы ей таким уж странным. В конце концов, у него были эти удивительные глаза.

Глаза, конечно, были потрясающим примером конвергентной эволюции. На Земле глаза давали такое мощное эволюционное преимущество, что развивались независимо друг от друга, наверное, раз сорок, в то время как крылья, судя по всему, появились всего три или четыре раза, а колесо — ни разу. Несмотря на различия в деталях — глаза рыб, насекомых и людей сильно отличаются друг от друга, — все они имеют общую конструкцию, поскольку эволюционировали для одной и той же цели и подчиняются одним и тем же физическим законам.

Можно было бы ожидать, что у инопланетян тоже будут глаза.

Чаэра общаются с помощью движений: их волнообразные поверхности посылают низкочастотные акустические сигналы через жидкость, в которой они плавают. В аквариуме лазеры постоянно сканируют поверхность чаэра, улавливая движения и обеспечивая перевод.

После первого опыта с гайджинами межвидовой перевод стал даваться даже проще. Был разработан своего рода метаязык — интерфейс, который служил буфером для перевода между "языками" внеземных цивилизаций и любым человеческим языком. Метаязык был основан на таких понятиях, как пространство, время и числа, которые должны быть общими для всех разумных существ, обитающих в трехмерном пространстве и подчиняющихся физическим законам. Он включал в себя вербальные, математические и графические компоненты. На неискушенный взгляд Мадлен, он представлял собой нечто среднее между латынью и линкосом.

Мадлен ощутила странное родство с этим любопытным существом, которое, возможно, побывало на Земле и вызывало у нее гораздо больше симпатии, чем любой гайджин. И если мы так быстро вас нашли, возможно, там окажется не так много странного, как мы ожидаем.

— Что оно говорит? — спросил Бен.

Виртуальная Немото перевела: — Чаэра увидела, как раскрывается диск. Какое зрелище. Мне завидуют многие поколения...

Мадлен узнала, что мини-черные дыры обычно имеют массу Юпитера. Они слишком малы, чтобы образоваться в результате звездного коллапса, и появились через миллионную долю секунды после Большого Взрыва, в огненном шаре, возникшем при рождении Вселенной.

Таким образом, мини-черные дыры, похоже, были хорошо изучены. Необычность заключалась в том, что такая дыра была обнаружена на аккуратной круговой орбите вокруг звезды, похожей на Солнце.

— И настоящим сюрпризом, — сказала виртуальная Немото, — стало открытие гайджинами жизни, населяющей аккреционный диск мини-черной дыры. Чаэра. Похоже, что эта черная дыра является Богиней для чаэра.

— Они поклоняются черной дыре? — спросила Мадлен.

— Очевидно, — нетерпеливо сказала Немото. — Если программы перевода работают. Если возможно соотнести такие понятия, как "Богиня" и "поклонение", невзирая на межвидовые барьеры.

Бен пробормотал нечто невнятное. Мадлен заглянула ему через плечо.

В центре сияния аккреционного диска, словно в коконе, покоилась черная дыра.

Она была заключена в сетчатую структуру, которая начиналась сразу за пределами радиуса Шварцшильда и простиралась на километры. Структура представляла собой правильный многогранник с двадцатью треугольными гранями.

— Это икосаэдр, — сказал Бен. — Боже мой, это явно искусственное образование. Самое большое из возможных платоновых тел. Торжество трехмерности.

Мадлен не смогла разглядеть ни каркаса внутри икосаэдра, ни каких-либо усиливающих элементов вдоль его ребер; это была структура из листов почти прозрачной пленки, каждый треугольник шириной в сотни метров. Сияние, исходящее от корабля-цветка, отражалось в его многочисленных гранях.

— Она должна быть очень прочной, чтобы сохранять свою структуру, несмотря на гравитацию дыры и приливы, — сказал Бен. — Похоже, она направляет поток вещества из аккреционного диска к горизонту событий...

Это была драгоценная оправа для черной дыры. Мадлен, будучи сравнительно опытной исследовательницей межзвездных исследований, была ошеломлена.

Чаэра билась в баке.

— Пора платить за проезд, — сказала Немото. — Мы готовы поговорить с Богиней?

Мадлен повернулась к Бену. — Мы не знали об этом. Может быть, нам стоит подумать о том, что мы здесь делаем?

Он пожал плечами. — Немото права. Это не наша миссия. — Он приступил к выполнению операции, которую они отрепетировали.

Мадлен неохотно взялась за консоль, чтобы отсоединить первый из старых рентгеновских лазеров; на мониторах было видно, как он раскрывается, словно увядший цветок.

Самонаводящийся лазер устремился в самое сердце системы, приближаясь к ней на максимально близкое расстояние.

— Три, два, один, — пробормотал Бен.

Вспышка ослепительно-белого света озарила иллюминаторы служебного модуля.

Различные приборы зафиксировали всплески частиц и электромагнитного излучения. Источник энергии лазера — ядерный заряд — сработал. Экранирование "Предка" оказалось достаточным.

Рентгеновский луч коснулся поверхности "Богини". Сетчатая структура зашевелилась, как спящая змея.

Чаэра задрожала.

Бен смотрел на изображение в псевдоцветах. — Мадлен, взгляни.

Поверхность "Богини" пришла в движение; икосаэдрическая сетка собралась вокруг одной мрачной точки, словно кожа вокруг глаза.

— Я могу дать вам приблизительный перевод с чаэра, — сказала Немото. — "Она услышала нас".

— Она? — переспросила Мадлен.

— Богиня, конечно. "Если мне это удалось... я стану самой почитаемой представительницей своей расы. Слава, богатство, возможность выбирать себе пару..."

Мадлен кисло усмехнулась. — И, конечно, религиозное удовлетворение.

Бен зафиксировал всплеск рентгеновских фотонов и высокоэнергетических частиц, исходящих из черной дыры, — и ядро в центре смятой сети взорвалось. Столб излучения, словно кулак, пробил аккреционный диск.

Чаэра задрожала в своем резервуаре.

— "Богиня кричит", — сказала Немото. Она выглянула из своего биопротеза, и на ее морщинистом виртуальном лице отразилось сомнение.

Луч погас, оставив за собой шлейф из обломков.

Корабль-цветок вышел на длинную орбиту, которая на какое-то время уведет его от черной дыры к главной звезде и внутренней части системы. Мадлен и Бен наблюдали, как черная дыра и ее загадочный артефакт уменьшаются, превращаясь в крошечное мерцающее пятнышко.

Чаэра обитали в крупных фрагментах аккреционного диска.

На изображениях, снятых "Предком", чаэра были повсюду: они кружились, как фрисби, над поверхностью своих мирков, проносились сквозь аккреционный диск к соседнему фрагменту или грелись, как ящерицы, повернувшись нижней стороной к черной дыре.

Луч "Богини" прочертил в аккреционном диске след из раскаленных обломков, словно плоть, обожженная раскаленным железом. След заканчивался в скоплении более крупных фрагментов.

На оптической камере было видно, как тела "медуз" дрейфуют, словно хлопья сажи.

— Давайте проясним ситуацию, — сказала Мадлен. — Чаэра эволюционировали, чтобы питаться рентгеновским излучением черной дыры... "Богини". Верно?

— Эволюционировали или адаптировались. Похоже на то, — сухо ответила Немото. — "Богиня дает нам все необходимое".

— Значит, чаэра пытаются... взывать... к "Богине", — сказал Бен. — Некоторые из них молятся. Некоторые из них создают великолепные артефакты, чтобы сверкать перед Ней. Например, поклоняются солнцу, молятся о рассвете. По сути, они пытаются стимулировать всплески рентгеновского излучения. Все, что сделали гайджины, — это предложили им более эффективный механизм коммуникации.

— Молитвенное колесо лучше, — пробормотала Мадлен. — Но что здесь интересует гайджинов? Артефакт, связанный с черной дырой?

— Возможно, — предположила Немото. — Или, может быть, религия чаэра. Гайджины, похоже, нездорово одержимы такими нелогичными системами верований.

— Но, — сказала Мадлен, — этот рентгеновский лазер подает в артефакт на порядки больше энергии, чем все, что могли бы использовать чаэра. Это выглядит так, как будто энергия импульса, который они получают в ответ, пропорционально увеличивается. Возможно, чаэра не понимают, с чем они имеют дело.

Немото перевела: "Священный крик Богини разрушает миры".

Главная звезда была очень похожа на Солнце. Мадлен, охваченная сложными сомнениями относительно своей миссии, прижала руку к иллюминатору, пытаясь ощутить его тепло, жаждая простого физического удовольствия.

Здесь была только одна планета. Она была чуть больше Земли и двигалась по аккуратной круговой орбите в зоне обитаемости звезды — области, в пределах которой может вращаться планета, похожая на Землю.

Но даже издалека было видно, что это не Земля. Она была безмолвна на всех частотах. И сияла почти так же ярко, как сама звезда; должно быть, на ней были облачные слои, как на Венере.

Во время перерыва на сон Бен и Мадлен, прижавшись друг к другу, парили перед ближайшим подобием иллюминатора. Мадлен оглядывалась по сторонам в поисках знакомых созвездий, хотя и находилась так далеко от дома, и гадала, сможет ли найти Солнце.

— Что-то не так, — прошептал Бен.

— Как всегда.

— Я серьезно. — Он провел пальцами по черному небу. — Что ты видишь?

Солнце было скрыто тенью модуля ФГБ, и Мадлен вглядывалась в едва различимый свет. Там была яркая планета и тусклый красный диск обломков, окружавший черную дыру чаэра, — отсюда он казался не просто точечным источником света, а чем-то большим.

— Вокруг самой звезды есть свечение, оно охватывает орбиту этой единственной планеты, — сказал Бен. — Видишь? — Мадлен увидела рассеянное свечение, мутное, с неровными краями. Бен продолжил: — Это само по себе странно. Но...

И тут она поняла. — Ой. Зодиакального света нет.

Зодиакальный свет в Солнечной системе — это слабое свечение в плоскости эклиптики. Иногда его можно увидеть с Земли. Это солнечный свет, рассеянный пылью, которая вращается вокруг Солнца в плоскости орбит планет. Большая часть этой пыли находится в поясе астероидов или рядом с ним и образовалась в результате столкновений астероидов. А в современной Солнечной системе зодиакальный свет, конечно же, усиливается за счет свечения колоний гайджинов.

— Значит, если нет зодиакального света...

— Здесь нет астероидов, — сказал Бен.

— Немото. Что случилось с астероидами?

— Думаю, вы и сами знаете, — прошипела виртуальная Немото.

Бен кивнул. — Их выработали. Наверное, уже давно. Это место очень древнее, Мадлен.

Электромагнитные лепестки корабля-цветка жадно сверкали, пока он пробирался сквозь богатый газом карман в центре системы, а тени, отбрасываемые солнцем — теперь оно было совсем близко, яркое и полное света, — вращались, как стрелки часов, на сложной поверхности корабля. Но это рассеянное газовое облако теперь было достаточно плотным, чтобы затмить дальние звезды.

Данные бесшумно поступили в модуль ФГБ.

— Это похоже на фрагмент ГМО — гигантского молекулярного облака, — сказал Бен. — В основном водород, немного пыли. Оно сравнительно плотное. Сто тысяч молекул на кубический сантиметр... Солнце родилось из такого облака, Мадлен.

— Но солнечное тепло разогнало остатки нашего облака... не так ли? Так почему же здесь не произошло того же самого?

— Или, — кисло заметила виртуальная Немото, — может быть, следует задать вопрос: как получилось, что газовое облако снова оказалось вокруг этой звезды?

Они облетели солнце с обратной стороны. Несмотря на тщательно продуманную защиту, свет, казалось, проникал в каждую щель модуля ФГБ. Мадлен почувствовала облегчение, когда они начали удаляться и направились к прохладным окраинам системы, к этой единственной загадочной планете.

На то, чтобы добраться туда, ушел целый день.

Они приблизились к планете, когда солнце было у них за спиной, так что был виден почти весь диск. Он сверкал ослепительно-белым светом, представляя собой сплошную массу облаков от полюса до полюса, слепящую и безликую. Его окружала жемчужная дымка межзвездного водорода, похожая на огромную бесформенную внешнюю атмосферу.

Лепестки корабля-цветка широко раскрылись, лазеры заработали на полную мощность, и корабль плавно вышел на орбиту.

Поверхность планеты не просматривалась. Приборы показали, что планета действительно похожа на Венеру: атмосфера из углекислого газа толщиной в несколько километров, почти полное отсутствие воды.

Разумеется, на ней не было никакой жизни.

Чаэра вращалась в резервуаре, не выдавая никакой информации.

Бен был встревожен. — Венера не могла сформироваться так далеко от Солнца. На этой планете должен быть умеренный климат. Как на Земле.

— Но, — прошипела Немото, — подумайте, что есть на этой планете такого, чего нет на Земле.

— Газовое облако, — сказала Мадлен.

Бен кивнул. — Весь этот межзвездный водород. Мадлен, мы сейчас так далеко от солнца, а газ настолько плотный, что водород нейтрален — он не ионизирован солнечным светом.

— И вот...

— И вот, у этой планеты нет защиты от газа; ее магнитное поле могло бы препятствовать его проникновению, только если бы было заряжено. Водород сыпался с неба в верхние слои атмосферы.

— Там он смешивается с любым присутствующим кислородом, — сказала Немото. — Водород плюс кислород дают...

— Воду, — сказала Мадлен.

— Много воды, — добавил Бен. — Должно быть, дождь лил как из ведра на протяжении миллиона лет. Из атмосферы исчез кислород, и она наполнилась водяным паром. Возник парниковый эффект...

— И все это из-за струйки газа?

— Эта струйка газа уничтожила целую планету, — прошептала Немото.

— Но зачем кому-то уничтожать планету?

— Такова логика развития, — сказала Немото. — Это все признаки старой системы, Мичер. Она попала под волну колонизации — все пригодные для использования ресурсы были добыты и исчерпаны...

Мадлен нахмурилась. — Не верю. Чтобы поглотить звездную систему, нужно чертовски много времени.

— Как думаете, сколько?

— Не знаю. Возможно, миллионы лет.

Немото хмыкнула. — Послушайте меня. Исторически темпы роста населения Земли составляли два процента в год. Не так уж и много, правда? Но не забывайте, что это сложные проценты. При таких темпах население удваивается каждые тридцать пять лет, то есть увеличивается в десять раз примерно за столетие. Конечно, после двадцатого века темпы роста замедлились: у нас закончились ресурсы.

— А, — сказал Бен. — А что, если бы мы продолжали расти?

— Сколько людей могла бы прокормить Земля? — прошептала Немото. — Десять, двадцать миллиардов? Мичер, во всей внутренней части Солнечной системы, вплоть до Марса, воды хватило бы максимум на пятьдесят миллиардов человек. Чтобы достичь этой цифры, нам потребовалось бы столетие. Конечно, в астероидах и во внешней части Солнечной системы воды гораздо больше, чем в земных океанах, и ее хватило бы, чтобы прокормить десять тысяч триллионов человек.

— Огромное число.

— Но не бесконечное — и всего в шести десятикратных скачках от десяти миллиардов. Всего шесть или семь столетий, — сказал Бен.

— И что потом? — прошептала Немото. — Предположим, мы начнем колонизацию, как гайджины. Земля внезапно станет центром растущей сферы колонизации, объем которой должен увеличиваться на два процента в год, чтобы успевать за ростом населения. А это значит, что передний край, волна колонизации, будет двигаться все быстрее и быстрее, поглощая миры и звезды и продвигаясь дальше, под давлением тех, кто идет следом...

Бен что-то подсчитывал в уме. — Этот передний край должен будет двигаться со скоростью света уже через несколько столетий, не позже.

— Представьте, каково это, — мрачно сказала Немото, — жить в мире, оказавшемся на пути такой волны. Эксплуатация будет стремительной, безжалостной, беспощадной, она будет сжигать миры и звезды, как лесной пожар, оставляя после себя лишь руины и безжизненную пустоту. А затем, когда ресурсы в этой "клетке" со скоростью света будут исчерпаны, неизбежно наступит крах. Вспомните Венеру. Вспомните Полинезию.

— Полинезию?

— Это ближайший аналог межзвездной колонизации в нашей истории, — сказал Бен. — Полинезийцы расселялись по островам Тихого океана более тысячи лет, преодолевая расстояние в три тысячи километров. Но примерно к 1000 году нашей эры фронт их колонизации достиг предела, и они заселили каждый клочок земли. Изолированные, окруженные островами, на которых уже жили люди, они не могли двинуться дальше.

— На острове Пасхи они за несколько поколений уничтожили местную экосистему, допустили эрозию почвы, вырубили леса. В конце концов у них не осталось даже древесины, чтобы построить новые каноэ. Тогда они начали воевать за то, что осталось. К моменту прибытия европейцев полинезийцы практически истребили сами себя.

— Подумайте об этом, Мичер, — сказала Немото. — Клетка со скоростью света. Представьте себе полностью заселенную систему, которая сильно отстает от местного фронта колонизации и окружена такими же густонаселенными — и вооруженными — системами. Ресурсы у них были на исходе. Космических жителей было гораздо больше, чем обитателей планет, но они уже исчерпали запасы астероидов и комет. И тогда космические жители обрушились на планету. Ее обитателей душили, топили, поджаривали.

— Не верю, — сказала Мадлен. — Любое разумное общество осознало бы опасность задолго до того, как вымерло бы само по себе.

— Полинезийцы этого не сделали, — сухо заметил Бен.

Лепестки корабля-цветка снова раскрылись, и он отлетел от похожей на труп планеты в безмятежную космическую тьму.

Пришло время снова поговорить с икосаэдрической Богиней. Был запущен второй рентгеновский пробивающий лазер.

Изучив записи о последнем столкновении, Бен узнал, что конфигурация икосаэдрического артефакта определяет направление результирующего луча. Теперь Мадлен наблюдала за тем, как ядро фокусируется. Смертоносный луч снова пронзит аккреционный диск — и на этот раз попадет прямо в один из крупнейших мирков чаэра.

Миллионы чаэра погибнут. Мадлен видела, как они заполонили аккреционный диск, как они роились, жили и любили.

Их пассажирка-чаэра в резервуаре дрейфовала, словно часы Дали.

— Немото, — сказала Мадлен, — мы не можем провести второй запуск.

— Но они понимают последствия, — невозмутимо ответила виртуальная Немото. — В прошлом чаэра несколько раз тревожили артефакт своими зеркалами и дымовыми сигналами. Каждый раз это приводило к гибели нескольких из них. Но им нужна рентгеновская подпитка... Мичер, — предупредила она, — не вмешивайтесь, как тогда, с барстером. Если вмешаетесь, гайджины могут запретить людям участвовать в будущих миссиях. И мы ничего не узнаем о подобных системах. У нас не будет никакой информации, мы не сможем планировать... Кроме того, лазер уже установлен. Вы ничего не можете с этим поделать.

— Это выбор чаэра, Мадлен, — мягко сказал Бен. — Их культура. Кажется, они готовы умереть, чтобы достичь того, что, по их мнению, является совершенством.

Немото процитировала чаэра. — Она знает, что мы здесь спорим. "Там, где есть пророчества, они прекратятся. Там, где есть языки, они умолкнут; там, где есть знание, оно исчезнет. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем, но когда приходит совершенство, несовершенное исчезает".

— Кто этот философ? — кисло спросила Мадлен. — Какой-нибудь великий ученый прошлого?

Бен улыбнулся. — На самом деле, это цитата из святого Павла.

Немото выглядела удивленной, как и Мадлен.

— Но загадки остаются, — сказал Бен. — Чаэра выглядят слишком примитивными, чтобы создать этот артефакт. В конце концов, он хорошо управляет гравитацией черной дыры. Возможно, их предки построили эту штуку. Или какая-то предыдущая волна колонистов, которые проходили через эту систему.

— Вы не продумали это до конца, — прошептала виртуальная Немото. — У чаэра глаза наполнены соленой водой. Должно быть, они эволюционировали в мире с океанами. Они не могли эволюционировать здесь.

— Тогда, — резко спросила Мадлен, — почему они здесь?

— Потому что им больше некуда было податься, — ответила Немото. — Они бежали сюда и, возможно, даже модифицировали себя. Они собрались вокруг артефакта, оставленного предыдущей волной колонистов. Они знали, что никто не последует за ними в такие опасные, нестабильные трущобы, как эти.

— Они беженцы.

— Да. Какими, возможно, мы станем в будущем.

— Беженцами от чего?

— От войн за ресурсы, — сказала Немото. — От водородного удушья в их мире. Как в Полинезии.

Артефакт-ядро задрожал.

А Немото продолжала говорить, говорить. — Наша вселенная — это место ограничений, жестоких уравнений. Галактика, должно быть, полна таких клеток, расширяющихся со скоростью света, шириной не более нескольких сотен световых лет, ловушек для их экспоненциально растущего населения. И затем, после того, как разрушенные миры останутся нетронутыми, после восстановления с помощью медленных процессов геологии и биологии, все начнется сначала, цикл "руби и сжигай", "руби и сжигай"... Это наше будущее, Мичер: наше будущее и наше прошлое. В конце концов, это своеобразный вид равновесия: контакты, губительная эксплуатация, катастрофы, многочисленные вымирания — снова и снова. И это происходит снова, с нами. Гайджины уже прокладывают себе путь через наш пояс астероидов. Теперь вы понимаете, с чем я борюсь?

Мадлен вспомнила взрыв, когда звездчатый лишайник уничтожался раз в четырнадцать секунд. Она вспомнила Венеру и Австралию, свидетельства древних войн даже в Солнечной системе — реликты давно угасшего пузыря колонизации.

Неужели так должно быть?

Что-то в ней восставало против этого. К черту теории. Чаэра реальны, и миллионы из них вот-вот погибнут.

И она поняла, что может кое-что с этим сделать.

— Черт возьми... Бен. Помоги мне. Спустись в модуль ФГБ. Вынеси оттуда все, что, по-твоему, нужно спасти.

Несколько долгих секунд Бен обдумывал ее слова. Затем кивнул. — Я доверюсь твоей интуиции, Мадлен.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь мне нужно кое-что подсчитать. — Она бросилась к приборным панелям.

Бен собрал их исследовательские материалы: биологические и медицинские образцы, взятые из их тел, кассеты и дискеты с данными, картриджи с пленкой, блокноты, результаты астрофизических экспериментов, которые они проводили в окрестностях черной дыры. Личных вещей было немного, поскольку их спальные отсеки находились в служебном модуле. Он сложил все в запасной спальный мешок и перенес в служебный модуль.

Мадлен в последний раз взглянула вниз через панорамное окно модуля ФГБ на дымку аккреционного диска. Корабль-цветок пронесся мимо "Богини"; вокруг пульсирующего ядра роилась сеть.

Чаэра металась в своем резервуаре.

Бен опустил тяжелый люк между модулями — он не закрывался с тех пор, как корабль-цветок поднял их с поверхности Луны, — и плотно его задраил.

Мадлен на скорую руку запускала компьютерную программу. — Помнишь, что делать при разгерметизации корпуса? — крикнула она.

— Конечно. Но...

— Три, два, один.

Раздался грохот пиротехнических зарядов, резкий толчок.

— Я только что отстыковала ФГБ, — сказала она. — Взрывная декомпрессия должна направить его в нужном направлении. Надеюсь. У меня не было времени перепроверить расчеты или убедиться, что я не промахнулась...

Когда ядро начало раскрываться, из него, словно копья, полетели частицы радиации.

— Что вы наделали, Мичер? — прогремела Немото.

Она в последний раз увидела модуль ФГБ — его потрепанный, залатанный силуэт на фоне гигантской щеки "Богини". По-своему это было великолепное зрелище, — подумала она: — приземистый артефакт двадцатого века, вращающийся вокруг черной дыры в пятидесяти четырех световых годах от Земли.

А потом ядро раскрылось.

Модуль ФГБ получил рентгеновский импульс прямо в заднюю часть. Капли металла разлетелись в разные стороны... Но массивная российская конструкция продержалась достаточно долго, чтобы защитить миры чаэра.

Как и рассчитывала Мадлен.

Ядро закрылось, поверхность сети разгладилась. Медленно остывающий обломок модуля ФГБ поплыл по орбите вокруг черной дыры. Мадлен молча отсалютовала ему.

— Обратная дорога будет в тесноте, — сухо заметил Бен.

Перед ними висели врата седловой точки — безликие, вечные, неотличимые от своих копий в Солнечной системе, видимые только благодаря отраженному свету аккреционного диска.

— Ты спасла мир, Мадлен, — сказал Бен.

— Но вас никто не просил, — раздался металлический голос виртуальной Немото. — Вечно лезете не в свое дело. Сентиментальная. Вы всегда были такой. Чаэра до сих пор протестует. — "Почему вы скрыли от нас Богиню?.."

Бен пожал плечами. — Богиня по-прежнему с нами. Думаю, Мадлен просто дала чаэра немного больше времени, чтобы они могли подумать, насколько совершенного мира они хотят достичь.

— Мичер, какая же вы дура, — сказала Немото.

Возможно, так оно и было. Но она знала, что то, что она узнала — мрачная, глупая тайна мироздания, — не покинет ее. И она гадала, что ее ждет, когда она в этот раз вернется домой.

Их окутало синее свечение перехода, и на мгновение пронзила обжигающая, но приятная боль.

Глава 17

Занятия

Мир за миром, мир за миром.

Он видел миры, похожие на Землю, но с океанами из аммиака, серной кислоты или углеводородов, с атмосферой из неона, азота или угарного газа. Все они, конечно, так или иначе были обитаемы.

Но такие относительно похожие на Землю планеты оказались скорее исключением.

Ему показали гигантскую планету, вращающуюся по близкой орбите вокруг звезды под названием 70 Девы. Эта планета представляла собой окутанный облаками шар, масса которого в шесть раз превышала массу Юпитера. Гайджины считали, что в этих облаках обитают существа: огромные, похожие на китов создания, питающиеся органическими веществами, которые образуются в атмосфере под воздействием излучения центральной звезды. Но колонисты уже бывали здесь много лет назад. На одном из полюсов планеты располагалось нечто похожее на огромную горнодобывающую установку, возможно, предназначенную для добычи органических материалов или других ценных летучих веществ, таких как гелий-3. Установка была заброшена и, судя по всему, пострадала в сражении.

Рядом со звездой под названием Эпсилон Андромеды, в 49 световых годах от Земли, он обнаружил планету с массой Юпитера, которая вращалась вокруг звезды ближе, чем Меркурий вокруг Солнца. Солнечное тепло лишило ее облачного покрова, и теперь это был огромный каменистый шар с каньонами, в которые могла бы целиком поместиться Луна. Мейленфант увидел существ, ползающих в этих глубоких тенях, — огромных, похожих на жуков созданий. Они были защищены от солнечного жара прочным панцирем, а их ноги, крепкие, как стволы деревьев, позволяли им противостоять чудовищной гравитации. Возможно, они питались летучими веществами, которые скапливались в вечной тени или просачивались из недр планеты. Судя по всему, сражения здесь происходили на возвышенностях. Мейленфант увидел равнину, усеянную обломками звездолетов.

Неподалеку от звезды Процион находился мир-странник, мир без солнца, унесенный случайной гравитационной аномалией далеко от своей материнской звезды. Разумеется, там царила кромешная тьма: черный шар в одиночестве плыл в космосе. Но это была большая планета с богатой водородом атмосферой, которая согревалась за счет угасающего тепла радиоактивных элементов в своем ядре, а также благодаря вулканам, землетрясениям и тектоническим сдвигам. Таким образом, под темным небом там были океаны с жидкой водой, а в их глубинах кипела жизнь, питавшаяся минералами из раскаленных недр, подобно глубоководным животным, которые скапливаются вокруг вулканических жерл в земных морях. Однако здесь жизнь была обречена, потому что ядро планеты неумолимо остывало по мере того, как терялось тепло, выделившееся при ее формировании.

Но даже эта одинокая планета подверглась разрушительной эксплуатации со стороны колонистов. Мейленфант узнал, что на дне океана есть следы гигантских карьеров, а также огромные машины, которые теперь заброшены или, возможно, намеренно выведены из строя.

Он узнал, что жизнь зарождалась повсюду. Но каждый мир, каждая система подвергались волнам колонизации, за которыми следовали коллапс или разрушительные войны — и не один раз, а многократно. Повсюду в небе виднелись следы инженерной деятельности и руины.

И это были еще не все плохие новости. Сама Вселенная могла оказаться смертельно опасным местом. Мейленфанта провезли через область шириной в сотню световых лет, где один за другим встречались мертвые миры, а суша и океаны были усеяны разнообразными останками отдельно эволюционировавших форм жизни.

Гайджины рассказали ему, что взорвавшийся здесь барстер вызвал мощный гамма-всплеск: столкновение двух нейтронных звезд породило трехмерный поток высокоэнергетического, жесткого электромагнитного излучения и тяжелых частиц, которые стерли с лица земли миры на световые годы вокруг. Это была случайная космическая катастрофа, которая затронула культуру и амбиции, надежду, любовь и мечты. Какая-то жизнь выжила — на планетах, глубоководные формы, возможно, обитатели водоемов, некоторые насекомые пережили бы смертоносные ливни. Но не осталось ничего продвинутого, и уж точно ничего, что могло бы сравниться с разумностью; после аварии, последствия которой проявились через недели или месяцы, потребовались бы сотни миллионов лет терпеливой эволюции, чтобы залатать брешь в структуре жизни, возникшую в этом месте.

Но, как он понял, ничто не обходится даром, ничто не остается без пользы. Мощный энергетический импульс близлежащих гамма-всплесков мог повлиять на эволюцию молодых звездных систем; первичная пыль расплавлялась в плотные капли, богатые железом, которые быстро оседали в центральной части пылевого облака и тем самым ускоряли формирование планет. Без близкого гамма-всплеска звездные системы, подобные Солнечной, возможно, никогда бы не сформировались. Рождение среди смерти — таков путь Вселенной.

Может быть. Но такая холодная логика не утешала Мейленфанта.

Гайджины, казалось, были полны решимости показать ему как можно больше этого огромного, раскинувшегося среди звезд кладбища, чтобы он осознал его значимость. Через какое-то время это стало невыносимо, а урок, который он получал, ослеплял своей жестокостью: если тебя не уничтожит Вселенная, это сделают другие разумные существа.

Иногда в нем вспыхивал протест. Неужели все должно быть именно так? Неужели мы не можем найти другой путь?

Но он был очень слаб, очень одинок и очень стар.

Он свернулся калачиком в своем укрытии, закрыв глаза, и годы — годы Вселенной и его собственной жизни — утекали, растворяясь в синем свете седловой точки.

В конце концов, человек может вынести лишь столько, сколько выдержит.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОКОПЫ

2190-2340 гг. н. э.

У гайджинов была своеобразная математическая философия. Мейленфанту казалось, что она подозрительно напоминает религию.

Гайджины верили, что Вселенная в своей основе постижима для таких существ, как они сами — как люди, как Мейленфант. То есть они допускали, что может существовать некая сущность, способная постичь всю Вселенную во всех подробностях.

И у них был еще один принцип, согласно которому, если такое существо может существовать, оно должно существовать.

Загвоздка была в том, что, по их мнению, существует многообразие возможных вселенных, и наша — лишь одна из них. Так что, возможно, в этой вселенной его и нет.

Оно — Бог Многообразия — было конечной целью поисков гайджинов.

Но пока Бог Многообразия не объявился, есть только мы, — подумал Мейленфант. — И у нас есть работа. Мы должны исправить ошибки в этой вселенной, в которой все застряли. Поэтому мы накинули сеть на звезду.

Поэтому я пожертвовал собой.

Но мы боролись, почти с самого начала. Мало что понимали, и в одиночку ничего не могли изменить, и все это время нас несло потоком исторических сил, которые мы едва могли осознать, не говоря уже о том, чтобы их контролировать, как это, впрочем, было всегда. Мы даже не знали, кто здесь "плохие парни". Но, видит Бог, мы пытались.

Чего бы нам это ни стоило.

Глава 18

Лунный дождь

До столкновения кометы с Луной оставались считанные минуты.

— Нужно опередить будущее, иначе оно опередит вас! Поверьте мне, я был на вашем месте. Оглянитесь вокруг, приятель. Вы, ребята, продержались здесь, в своих теплицах и норах, сто пятьдесят лет. Чертовски неплохое достижение. Но Луна не может вас прокормить...

Ксения Макарова сидела сбоку и смотрела в толстый круглый иллюминатор. Под корпусом шаттла виднелась посадочная площадка — стеклянная равнина из сплавленного с помощью микроволн лунного грунта, на краю зеленых куполов Треугольника Коперника. А за ней простиралась исконная лунная поверхность, окрашенная в едва различимые оттенки серого, сглаженная за миллиарды лет метеоритным дождем.

И залитая сегодня светом кометы.

Ксения знала, что Фрэнк Дж. Паулис считал этот день, 2190 год, самым важным в истории обитаемой Луны, не говоря уже о его собственной карьере. И вот он сидел здесь, с охапкой умных экранов на коленях, и поучал сидевшего рядом с ним озадаченного японца с Луны, пока пилот этого тесного пыльного эвакуационного шаттла проводила предполетную проверку.

Ксения уже слышала разглагольствования Фрэнка. На самом деле она слушала его уже 15 лет, или 150, в зависимости от того, как считать Альберта Эйнштейна.

— ...Знаете, какой самый распространенный минерал на Луне? Полевой шпат. А знаете, что из него можно сделать? Чистящий порошок. Тоже мне, большое дело. На Луне приходится буквально выпаривать воздух из породы. Конечно, можно делать и другие вещи, например ракетное топливо и стекло. Но там нет ни воды, ни азота, ни углерода...

Японец, типичный бизнесмен, сказал: — В реголите есть следы.

— Да, следы, оставленные Солнцем, и компания "Нишизаки хэви индастриз" все равно распродает их гайджинам. Луна становится еще суше...

Плакал ребенок. Шаттл представлял собой грузовую баржу цилиндрической формы, наспех переоборудованную для временной эвакуации. Он был битком набит людьми, беженцами, прибывшими в последний момент, — мужчинами, женщинами и высокими худыми детьми, притихшими и серьезными, сидевшими в ряд на брезентовых откидных сиденьях, как инкубаторные цыплята.

Все они были японцами с Луны, кроме Фрэнка и Ксении, которые были американцами. Пока Фрэнк и Ксения совершали с замедлением времени 150-летнее путешествие к звездам, а Америка распадалась на части, японцы потихоньку колонизировали Луну.

— Вам нужны летучие вещества, — сказал Фрэнк. — Это ключ к будущему. Но теперь, когда Земля развалилась на части, никто не занимается пополнением запасов. Вы просто гоняете по кругу старое дерьмо. — Он рассмеялся. — В буквальном смысле. Я даю вам максимум сто лет. Оглянитесь. У вас уже есть нормирование и строгие законы о контроле над рождаемостью.

— С этим фактом не поспоришь...

— Сколько вам нужно? Я вам скажу. Достаточно, чтобы обеспечить будущее Луны.

— И вы верите, что кометы могут обеспечить нас необходимыми для этого летучими веществами?

— Верите? Для этого и существует проект "Прометей". Случайное столкновение, которое само по себе приведет к выбросу триллиона тонн воды, — это удача. Это поможет мне в моем деле, приятель. И когда мы начнем целенаправленно собирать кометы, этих больших толстых младенцев в облаке Оорта...

... Японец с Луны улыбался. — И человек, который контролирует эти летучие вещества с комет...

— Этот человек мог бы купить Луну. — Фрэнк потянулся за сигарой — привычка двадцатого века, от которой он давно отказался. — Но это несущественно...

Но Ксения знала, что Фрэнк лжет о кометах и их роли в будущем Луны. Еще до того, как комета столкнулась с Луной, проект "Прометей" был закрыт.

Месяц назад Фрэнк вызвал ее к себе в кабинет.

Он закинул ноги на стол и читал на умном экране какую-то длинную научную статью с большим количеством текста о глубоко залегающих летучих веществах на Земле. Она пыталась поговорить с ним о незавершенной работе, но его это явно не интересовало. Он также не продвигался в работе над "Прометеем", своим главным проектом.

Он сразу перешел к делу. — С кометой покончено, детка.

Сначала она не поняла. — Я думала, она обеспечит нас летучими веществами. Думала, это будет доказательством того, что "Прометей" — хорошая инвестиция.

— Да. Но это не сработало. — Фрэнк постучал по поверхности своего стола, на которой засветились цифры и графики. — Посмотри на результаты анализа. Мы получим некоторое количество летучих веществ, но большая часть массы ядра улетучится обратно в космос. Кометы — это впечатляющий фейерверк, но как грузовики они неэффективны. Как ни направляй эти чертовы глыбы, большая часть поступающего материала теряется. По моим расчетам, чтобы полностью подготовить Луну к будущему, создать на ней стабильную атмосферу, достаточно плотную, чтобы она удерживалась в течение длительного времени, прежде чем улетучиться — понадобится около тысячи таких столкновений. А тысячи нам не видать, учитывая, что повсюду чертовы гайджины. — На минуту он задумался. — Однако, есть одна вещь. Ты знала, что на Луне появится атмосфера? Она сохранится тысячу лет?

— Ерунда.

— Да, это правда. Тонкая, но атмосфера, состоящая из кометного тумана. Такое случается каждый раз, когда комета сталкивается с поверхностью. Углекислый газ, вода и прочее. Как насчет этого? — Он покачал головой. — В любом случае, нам это ни к чему.

— Фрэнк, почему никто не догадался об этом раньше? Почему никто не усомнился в твоих прогнозах?

— Ну, сомневались. — Он ухмыльнулся. — Ты же знаешь, я не слишком сочувствую людям, когда они говорят мне, что что-то невозможно. Я рассчитывал, что у меня будет время все исправить, найти решение.

Ксения понимала, что на первый взгляд это была катастрофа. Проект "Прометей" дошел до стадии разработки метановых ракет, которые могли бы сдвинуть кометы из облака Оорта с их длинных, медленных и далеких орбит и привести их к Луне. Этот проект на протяжении многих лет отнимал у Фрэнка все силы и стоил целое состояние. Ему нужны были инвесторы, и он надеялся, что этот случайный удар кометы привлечет их, как своего рода доказательство концепции.

А теперь оказалось, что все было напрасно.

— Фрэнк, мне жаль.

Он выглядел озадаченным. — Хм? Почему?

— Если кометы — единственный источник летучих веществ...

— Вчера я думал, что так и есть. Но ты только посмотри на это. — Он постучал по своему умному экрану и заговорил быстро, взволнованно, с энтузиазмом, явно погрузившись в свои мысли. — Здесь есть женщина, которая считает, что летучих веществ — сколько душе угодно, хоть в сто раз больше, чем нужно, — полно прямо здесь, на Луне. Ты можешь в это поверить?

— Это невозможно. Все знают, что Луна сухая, как кость.

Он улыбнулся. — Все так думают. Я хочу, чтобы ты нашла для меня эту женщину. Автора статьи.

— Фрэнк...

— И разузнай о добыче полезных ископаемых.

— Добыче полезных ископаемых?

— Чем глубже, тем лучше. — Он улыбнулся еще шире. — Как тебе идея отправиться в путешествие к центру Луны, детка?

Так она впервые узнала о новом проекте Фрэнка, его новой навязчивой идее, его очередном способе изменить будущее.

Десять секунд. Пять. Три, два, один.

На долю секунды все замерло. Затем послышался лязг открепляющихся болтов и приглушенный хлопок.

Ксению вдавило в кресло, словно в переполненном лифте, под действием перегрузки, равной, наверное, целой g. За иллюминатором по стеклу посадочной площадки разлеталась пыль, скапливаясь вокруг бензовозов и трубопроводов.

Но затем шаттл резко развернулся на девяносто градусов. Она услышала, как кто-то ахнул, а дети засмеялись. Шаттл развернулся еще раз, и еще раз, включив маневровые двигатели. Этот лунный шаттл был небольшим, легким и примитивным. Как и у старых лунных модулей "Аполлон", у него был один маршевый ракетный двигатель для взлета, а для поворота и управления траекторией полета на каждом углу корпуса были установлены маневровые движки. Просто указывай, поворачивай, жми, как будто ты мультяшный персонаж, которого подбрасывает в воздух, пока он держится за вышедший из-под контроля водяной шланг.

На высоте трехсот метров шаттл снова развернулся, и Ксению качнуло вперед, она смотрела вниз на лунную поверхность, над которой сейчас проносится. Они поднимались над лунной ночью, и погруженная во тьму поверхность была едва освещена огнями человеческих построек, похожими на застывшие звезды на темных скалах. Ей казалось, что она падает, что маршевый двигатель вот-вот унесет ее прямо вниз, на неумолимые скалы. Восход солнца. Бабах.

Это не было похоже на постепенное угасание света на Земле: край солнечного диска только показался над каменистым лунным горизонтом, мгновенно погрузив звезды во тьму черного неба. Свет разливался по открывавшемуся внизу пейзажу, испещренному чернильно-черными тенями длиной в сотни километров, а в глубоких кратерах по-прежнему царила тьма. Луну нельзя было назвать красивой — для этого она была слишком сильно изуродована, — но в ней была какая-то завораживающая дикость.

Но повсюду виднелись следы человеческой деятельности: безошибочно узнаваемые следы тракторов, плавные линии, змеящиеся по реголиту, и редкие оранжевые палатки, обозначавшие места складирования аварийных запасов. Все это было усыпано сверкающими серебристыми проводами рельсовых пусковых установок.

Шаттл поднимался все выше. Японцы, находившиеся на борту, аплодировали плавному взлету.

А вот и Земля. Она была такой же голубой и прекрасной, как в тот день, когда они с Фрэнком отправились к звездам. Но, конечно, она изменилась. Даже отсюда было видно, как вокруг планеты кружат корабли-цветы гайджинов, а их гигантские прямоточные двигатели кажутся крошечными дисками. Она ощутила укол былого негодования при виде этих могущественных молчаливых гостей, наблюдавших за тем, как человечество разрывает себя на части.

И вот, когда шаттл накренился и вышел на двухчасовую орбиту вокруг Луны, Ксения увидела то, чего до сегодняшнего дня не видел ни один человек:

Восход кометы над Луной.

Кома — рассеянная масса газа и мелких частиц — представляла собой шар размером с Землю, который был так близко, что закрывал собой половину неба, и от него исходило сияние кружевного рассеянного света. Подсвеченные сзади массивные сгустки в коме отбрасывали тени на дымчатые газы, и эти прямые линии длиной в тысячи километров тянулись к ней. Комета приближалась к Солнцу со скоростью семьдесят тысяч километров в час, направляясь прямо к Луне. Ксения поискала взглядом ядро — шар из льда и камня массой в миллиард тонн. Но оно было слишком маленьким и находилось слишком далеко, даже сейчас, за несколько минут до столкновения. Хвост кометы отсюда был не виден, он убегал назад, опережая комету, и простирался далеко за Луну, доходя почти до Марса.

Внезапно шаттл со всех сторон залил свет. Маленький корабль нырнул в кому. Ощущение было такое, будто они оказались в рассеянном светящемся тумане.

— Великий Боже.

Фрэнк наклонился к ней, пытаясь разглядеть, что происходит. Ему было семьдесят лет по земному времени, нос представлял собой бесформенный комок плоти. Это был невысокий коренастый мужчина с толстыми ногами и крепкими, как у боксера-тяжеловеса, мышцами, приспособленными к земной гравитации, так что рядом с высоким худощавым японцем с Луны он всегда выглядел как беспокойная полуэволюционировавшая обезьяна.

— Это прекрасно, — пробормотала Ксения.

— Прекрасно. Да. Как тебе такое: мы последние, кто покинул Луну?

— О, нет, — сказала она. — Есть горстка старых психов, которые не сдвинутся с места, несмотря ни на что.

— Даже ради кометы?

— Такоми. Во-первых, он все еще там, — сказала она.

— Кто?

— Он пользуется дурной славой.

— Я не читаю смешные газеты, — огрызнулся Фрэнк.

— Такоми — отшельник в руинах Эдо, на обратной стороне. Очевидно, он живет за счет суши. Даже не отвечает на радиопереговоры.

Фрэнк нахмурился. — Это же гребаная Луна. Как он живет за счет суши? Высасывая кислород из камня?..

Освещение изменилось. Люди, набившиеся в шаттл, тихо ахнули, как будто в честь Дня независимости.

Комета врезалась в Луну.

С поверхности Луны, словно новое Солнце, поднялся купол ослепительного белого света: вещество кометы превратилось в плазму, смешанную с осколками породы. Ксении показалось, что она видит, как по каменистой поверхности Луны прокатывается волна: медленная рябь на скале, превратившейся в пыль, которая нарастает и замедляется.

Теперь она увидела, как по пыльно-серой поверхности Луны разливается слабый свет. Он скапливался в более глубоких морях и кратерах, стекая по неровностям рельефа, как утренний туман на Земле. Это был воздух: газы из разрушенной кометы, эфемерная атмосфера, скопившаяся на Луне.

И в глубоком затененном кратере Ксения увидела вспышку света, возникшую при соприкосновении с воздухом.

Это был лишь намек, мимолетное видение краем глаза. Она вытянула шею, чтобы рассмотреть получше. Возможно, на дне кратера скопилось более плотное облако дыма или газа; возможно, это был след, что-то вроде инверсионного следа, протянувшийся сквозь временную кометную атмосферу.

Должно быть, это какой-то побочный эффект от удара. Но выглядело все так, будто кто-то запустил ракету с поверхности Луны.

Инверсионный след уже рассеялся в разреженном, клубящемся кометном воздухе.

Люди снова зааплодировали, восхищаясь красотой зрелища и радуясь тому, что остались живы. Фрэнк даже не смотрел в их сторону.

Только после приземления стало известно, что ядро кометы упало прямо на купол кратера Фракасторо.

Фракасторо, расположенный на краю Моря Нектара, был одним из крупнейших поселений вдали от основного треугольника Коперник — Ландсберг — Кеплер. Японцы на Луне скорбели. Погибших было немного, но экономический и социальный ущерб оказался огромным — возможно, невосполнимым в эти непростые времена, когда жители Луны пытались приспособиться к жизни без многовековой связи с богатыми ресурсами Земли.

Фрэнка Паулиса это, казалось, не волновало. Он вернулся к работе еще до того, как шаттл приземлился. И ожидал, что Ксения поступит так же.

Ксения и Фрэнк провели год своей жизни на корабле-цветке гайджинов, подверглись неизвестным опасностям нескольких телепортационных переходов через седловые точки и оказались в непредвиденном будущем. Возвращаясь домой из окрестностей седловой точки, Фрэнк и Ксения забеспокоились, когда никто во внутренней системе не ответил на их запросы. В конце концов они подключились к новостным лентам с низкой скоростью передачи данных.

Новости оказались на редкость плохими.

На Земле разразилась гражданская война. В экваториальной зоне, в Сахаре, Бразилии и на Дальнем Востоке шли ожесточенные бои. Фрэнк и Ксения с недоумением слушали репортажи с упоминанием названий, о которых они никогда не слышали, о кампаниях и сражениях, о генералах, президентах и даже императорах. Казалось, что даже сами государства изменились, разделились и объединились. Было сложно даже понять, за что они воюют, если не считать общего знаменателя — истощающихся ресурсов угасающей планеты.

Одно было ясно. Все их деньги пропали, растворились в электронном тумане. Они высадились на Луне нищими, в прямом смысле слова голыми.

Луна оказалась перенаселенной, и все на ней принадлежало другим людям. Но им больше некуда было податься. И даже на Луне никому не было дела до звездных путешественников и их историй.

Фрэнк чувствовал себя обманутым. Полет к звездам оказался для него большой ошибкой. Он искал возможности; его раздражал медленный упадок экономики и социальной структуры Земли, начавшийся еще до войн, задолго до того, как люди стали массово умирать.

Нельзя сказать, что он не преуспел здесь.

Луна конца двадцать второго века, как оказалось, имела много общего с Землей начала двадцать первого века. Лишенная связей с родным миром, она представляла собой замкнутую экономику в состоянии стагнации. Но Фрэнк уже видел все это раньше и знал, что в таких условиях экономические законы работают странно. Например, Фрэнк быстро заработал много денег на перепрофилировании старой технологии, в которой в качестве источника топлива использовались лунная сера и кислород. По мере роста дефицита материалов промышленные процессы, которые когда-то считались нерентабельными, внезапно стали приносить прибыль.

За пять лет Фрэнк Дж. Паулис стал одним из ста богатейших людей на Луне, и Ксения не отставала от него.

Но этого было недостаточно. Фрэнк не мог пробиться в сплоченные и давно сложившиеся деловые союзы японцев Луны. К тому же, как подозревала Ксения, он чувствовал себя на Луне как в клетке.

Вот почему эта комета была так важна для Фрэнка. Он говорил, что она перевернет все с ног на голову. Изменит расклад.

Ксения считала, что это либо достойно восхищения, либо попахивает шизофренией.

После всех этих лет — за которые она была его спутницей, любовницей, сотрудницей и психотерапевтом-любителем — Ксения по-прежнему не понимала Фрэнка и открыто признавала это. Он был убежденным капиталистом, в этом не было никаких сомнений. Но каждый грамм его непомерных амбиций был направлен на реализацию грандиозных проектов. Будущее мира! Судьба человечества! Ксения никак не могла понять, был ли Фрэнк провидцем, который использовал капитализм для достижения своих целей, или все-таки просто капиталистом, сублимировавшим свою жадность и амбиции.

Но, захваченная его энергией и амбициями, она с трудом могла сосредоточиться на таких вопросах.

Фрэнк Дж. Паулис, залитый голубоватым светом прожекторов, расхаживал по сцене, излучая земную энергию и агрессию, которые казались неуместными на маленькой, хрупкой Луне. — Нужно опередить будущее, иначе оно опередит нас! Я верил в это до того, как отправился к звездам, и верю в это сейчас. Я здесь, чтобы рассказать вам, как...

Чтобы запустить свой новый проект, охваченный энтузиазмом Фрэнк арендовал Большой зал — сердце Ландсберга. Купол кратера представлял собой голубой потолок над Ксенией — толстое двойное полотно из квазистекла, укрепленное вантами из искусственной паутины и заполненное водой. Вода защищала жителей Ландсберга от радиации и рассеивала прямые солнечные лучи. В течение долгого лунного дня небо над Ландсбергом было ярко-голубым и кишело рыбками: золотыми и карповыми. Ксения не могла привыкнуть к этому даже спустя пять лет.

Фрэнк стоял перед огромным трехмерным муляжом — разрезанным лунным глобусом, под которым виднелись засушливые, неинтересные геологические слои. Рядом с ним сидела Марико Кашивазаки, молодая ученая, чья статья подтолкнула Фрэнка к этому новому направлению. В новом дорогом костюме, который Фрэнк купил для нее, она выглядела стройной и неуверенной.

Ксения сидела в конце зала, наблюдая за рядами невозмутимых лиц: политиков, бизнесменов. Они были бесстрастны. Что ж, они были здесь, и они слушали, и это было все, что сейчас волновало Фрэнка.

— Здесь, на Луне, нам нужны летучие вещества, — говорил Фрэнк. — Не только для выживания, но и для расширения. Для экономического роста. Вода. Водород. Гелий. Углекислый газ. Азот. Возможно, нитраты и фосфаты для поддержания биоциклов.

Но на Луне нет ничего, что необходимо для жизни. Молекула воды на поверхности существует всего несколько часов, после чего под воздействием солнечного света распадается и исчезает навсегда. Атмосфера Луны настолько разрежена, что некоторые молекулы фактически находятся на орбите. Честно говоря, они бесполезны.

Это было правдой. Все это было хорошо известно с того самого момента, как первый астронавт миссии "Аполлон" взял в руки первый неприглядный обломок лунной породы и обнаружил, что тот сухой, как кость, — даже суше, чем кость.

Какое-то время существовала надежда, что глубокие затененные кратеры вблизи полюсов Луны могут служить хранилищем водяного льда, принесенного туда в результате столкновений с кометами. Но, к огромному разочарованию некоторых мечтателей, такого льда было обнаружено ничтожно мало. Как показал кратер Фракасторо, в результате таких столкновений образуется очень мало летучих веществ. И даже если какой-то лед и попадал в кратер, он не мог оставаться там вечно: ось вращения Луны оказалась нестабильной, и Луна наклонялась то в одну, то в другую сторону на протяжении сотен миллионов лет — это большой срок, но все же недостаточный для того, чтобы кратер оставался в тени вечно.

Но даже если лунный грунт и был сухим, он не был бесполезным. На самом деле он на 40% состоял из кислорода. В нем были и другие полезные элементы: кремний, который можно использовать для производства стекла, стекловолокна и полимеров; алюминий, магний и титан — для изготовления машин, кабелей и покрытий; хром и магний — для производства металлических сплавов.

Но в целом Фрэнк был прав. Если бы на Земле взяли лунную руду самого высокого качества, ее просто выбросили бы как шлак.

Именно поэтому Фрэнк инициировал проект "Прометей" — план по импорту летучих веществ и ускорению вращения Луны путем столкновения с ней нескольких комет или астероидов. Но это не сработало.

— Так что же нам делать дальше? — Он обвел взглядом своих слушателей, как всегда уверенный в себе, даже в присутствии этих настороженных и слегка озадаченных японцев с Луны. — Поверьте, нам нужно что-то придумать. Луна, ваша Луна, умирает. Мы прилетели на Луну не для того, чтобы наши дети жили в коробке. Мы прилетели, чтобы жить по-человечески, свободно и достойно. — Он развел руки в стороны и вдохнул переработанный воздух. — Я хочу рассказать вам о своей мечте. Однажды, перед смертью, я хочу распахнуть эти чертовы двери и выйти из купола. И хочу вдохнуть воздух Луны. Воздух, который мы туда завезли. — Он принялся расхаживать взад-вперед, как проповедник или торговец. — Я хочу увидеть терраформированную Луну. Луну, которую окутывает пригодный для дыхания воздух, где так много воды, что глубокие лунные моря превратятся в те самые моря, в честь которых они были названы, где растения и деревья растут прямо на поверхности, а в каждом кратере блестит круглое озеро... Это мечта. Может быть, я не доживу до того, чтобы увидеть все это. Но я знаю, что это единственный путь вперед для нас. Только мир — стабильный, с глубокими биологическими резервуарами воды, углерода и воздуха — будет достаточно большим, чтобы поддерживать жизнь людей здесь, на Луне, на протяжении грядущих столетий и тысячелетий. Черт возьми, ребята, мы здесь надолго, и нам нужно научиться мыслить в этом ключе. Потому что никто нам не поможет — ни Земля, ни гайджины. Никому из них нет дела до того, выживем мы или погибнем. Мы застряли в этой впадине, посреди поля битвы, и должны сами о себе позаботиться.

Но чтобы сделать Луну похожей на Землю, нам понадобятся летучие вещества, в первую очередь вода. На Луне нет летучих веществ, поэтому мы должны их импортировать. Верно?

Он подался вперед, наводя страх, — грубый, но действенный прием, — сухо подумала Ксения.

— Вы глубоко заблуждаетесь. Я здесь сегодня для того, чтобы предложить вам новую парадигму. Я здесь для того, чтобы сказать вам, что Луна сама по себе невероятно богата летучими веществами, их там столько, что их хватит, чтобы обеспечивать нас и наши семьи, черт возьми, на целые тысячелетия. И, кстати, это сделает нас богатыми, как Крез...

Это была кульминация, гвоздь программы, сенсационное заявление Фрэнка. Но Ксения заметила, что в зале почти никто не проявил интереса. Три столетия и переселение на другую планету не сильно изменили японцев, и культурные барьеры никуда не делись. Они по-прежнему с подозрением относились к шумному иностранцу, который стоял перед ними, нарушая негласные правила и устои, определявшие их жизнь.

Фрэнк отступил в сторону. — Расскажите им, Марико.

Стройная японка лунного происхождения, явно нервничая, встала и низко поклонилась аудитории.

— Земля, Луна и другие планеты, — сказала Марико, подкрепляя свои слова плавными переходами между изображениями на экране, — образовались почти пять миллиардов лет назад из вращающегося облака пыли и газов. Это первичное облако было богато летучими веществами: например, на 3% оно состояло из воды. Об этом можно судить по составу астероидов, которые представляли собой остатки облака.

Но была одна аномалия. Вся вода на Земле — в океанах, атмосфере и ледяных шапках — составляла менее десятой части от этих 3%. Куда же делось остальное?

Согласно общепринятой теории, она испарилась под воздействием высокой температуры при формировании Земли. Но Марико считала, что большая часть воды и других летучих веществ до сих пор находится глубоко в недрах Земли — на глубине около 400 километров, в мантии. Вода не могла сохраниться в виде огромных подземных океанов. Скорее всего, она была рассеяна в виде капель, часть которых была размером с молекулу, и заключена в кристаллические решетки минералов с такими названиями, как вадслеит и гидроз-D. Эти особые формы минералов способны удерживать воду в своей структуре при высоком давлении, сопротивляясь дегидратации при повышении температуры.

По некоторым оценкам, в недрах Земли может находиться в пять раз больше воды, чем во всех ее океанах, атмосфере и ледяных шапках.

И то, что верно для Земли, может быть верно и для Луны.

По словам Марико, Луна в основном состоит из материала, похожего на земную мантию. Считалось, что Луна отделилась от Земли в результате гигантского столкновения, которое в народе прозвали "большим ударом". Луна меньше Земли, она холоднее и тверже, поэтому ее центр аналогичен слоям земной мантии глубиной в несколько сотен километров. И именно на такой глубине на Земле можно найти минералы, содержащие воду...

Фрэнк внимательно следил за реакцией аудитории.

Его мультяшный глобус Луны внезапно засветился. К геологическим слоям, напоминающим луковую шелуху, добавился ярко-голубой океан, который, как ни странно, плескался в центре Луны. Ксения улыбнулась. Это было в духе Фрэнка: неточно, но убедительно.

— Послушайте, — сказал он. — Что, если Марико права? Что, если хотя бы одна десятая процента массы Луны приходится на воду? Это примерно то же самое, что пять процентов всей воды на поверхности Земли. Это действительно скрытый океан.

И это еще не все. Там, где есть вода, есть и другие летучие вещества: углекислый газ, аммиак, метан и даже углеводороды. Все, что нам нужно сделать, — это спуститься туда и найти это.

И оно наше. Небо нам не принадлежит, а с появлением гайджинов, возможно, и не будет принадлежать. Но мы, жители Луны, владеем скалами под нашими ногами.

— Ребята, я называю это новое предприятие "Буровик". Если хотите знать, почему, найдите это слово. Я прошу вас инвестировать в меня. Конечно, это рискованно. Но если это сработает, то мы сможем преодолеть проблему нехватки ресурсов, с которой сталкиваемся здесь, на Луне. И это сделает вас богаче, чем вы могли себе представить в самых смелых мечтах. — Он ухмыльнулся. — Ребята, там внизу, черт возьми, целый океан, и пора бы уже искупаться голышом. — Повисла напряженная тишина, которую Фрэнк умело растянул.

После окончания Ксения вышла прогуляться. Поверхность Луны под куполом напоминала парк. Грунт покрывала трава, большая часть которой росла прямо из лунного реголита. Там даже росли взрослые пальмы высотой в тридцать метров и несколько вишневых деревьев. Люди жили в опорных башнях купола: в толстых центральных опорах с подвешенными к ним платформами из лунного бетона. Нижние уровни были отданы под фабрики, мастерские, школы, магазины и другие общественные места. Высоко над головой Ксения увидела стайку школьников в черно-белой форме, которые сновали туда-сюда на крыльях "Леонардо" и ссорились, как цыплята. Это было красиво. Но это напомнило ей, что здесь, за пределами герметичных клеток, нет птиц. В разреженном воздухе птицы слишком быстро устают; вопреки ожиданиям, на Луне они не могут летать.

Вода текла ручьями, била фонтанами и наполняла пруды, увлажняя воздух.

Ксения миновала знаменитый парк водных скульптур Ландсберга. Вода медленно стекала из высокого фонтана, образуя огромные мерцающие сферы, удерживаемые поверхностным натяжением. Сферы подхватывались мерцающими механическими "пальцами", растягивались, как ириски, превращались в канаты и на короткое время обретали форму прекрасных, ни на что не похожих скульптур. Она не могла не признать, что это завораживающее искусство, созданное при одной шестой части от земной гравитации, было бы невозможно на Земле и сразу же покорило ее, как только она сюда попала. На ее глазах стайка детей — лет восьми-десяти, с лунными ногами, длинными, как у жирафов, — бежала по поверхности пруда в парковой зоне, шлепая по воде, как Иисус, и не проваливалась, пока бежала достаточно быстро.

Вода была здесь повсюду, и не было ощущения сухости, как в укрытии посреди выжженной пустыни. Но над головой непрерывно вращались огромные вентиляторы, которые извлекали из воздуха каждую каплю влаги, очищали ее, хранили и использовали повторно. Ее окружали едва различимые звуки: стук и жужжание вентиляторов и насосов, бульканье аэраторов. А когда дети ушли, она увидела, как крошечные мерцающие роботы носятся в воздухе, ловя разлетающиеся капли воды, словно бабочек, и не дают ни одной капле пропасть даром.

Ландсберг, гигантская машина, нуждался в постоянном управлении, обслуживании и ремонте. Ландсберг не был долгосрочным решением проблемы. Различные процессы переработки были чрезвычайно эффективны — они достигли уровня, на котором можно было подсчитывать молекулы, — но потери все равно были неизбежны, об этом позаботились законы термодинамики. И восполнить эти потери было невозможно.

Это не было похоже на умирающий мир. На самом деле этот маленький, хрупкий, медленно меняющийся мир уже стал для нее родным. Но человеческая Луна медленно, но верно приходила в упадок. Некоторые небольшие поселения уже были заброшены: экосферы малого размера обходились слишком дорого. Действовало нормирование. Детей рождалось меньше, чем поколение назад, пока человечество ютилось в оставшихся, сжимающихся лунных куполах.

И деваться было некуда.

Ксения интуитивно чувствовала, что Фрэнк прав, какими бы методами он ни добивался своих целей. По крайней мере, он боролся: пытался найти способ, позволяющий людям выжить здесь, в системе, которая их породила. Кто-то же должен был это сделать. Казалось очевидным, что инопланетяне, всемогущие гайджины, были здесь не для того, чтобы помочь; они стояли в стороне на своих безмолвных кораблях, наблюдая, как разворачивается человеческая история и Земля распадается на части.

Если люди в ближайшее время не придумают, как спастись, другого шанса у них может не быть.

И если Фрэнк мог получить небольшую прибыль на пути к достижению этой цели, она не собиралась его осуждать.

Что ж, Фрэнк убедил достаточное количество людей вложить деньги в его проект; ликуя, он приступил к работе.

Но добыть деньги оказалось проще простого.

Здесь, на Луне, никогда не было полноценной горнодобывающей промышленности. Все, что кто-нибудь когда-либо делал, — это добывал реголит, разрушенные и высушенные внешние слои Луны, уже стертые в порошок метеоритами и поэтому не требующие дробления и измельчения. И никто не пытался — за исключением редких научных исследований — копать глубже, чем на несколько десятков метров.

Так что Фрэнку и Ксении пришлось начинать с нуля, заново продумывая не только производственный процесс, но и распределение ролей для персонала. Им понадобились петрофизики и инженеры-геологи, чтобы определить наиболее вероятные места залегания предполагаемых резервуаров с летучими веществами; им нужны были инженеры по разработке месторождений, инженеры по бурению и инженеры по добыче для непосредственного бурения скважины; им нужны были инженеры-строители для наземных работ и инфраструктуры. И так далее. Им предстояло разработать должностные инструкции, а также набрать и обучить сотрудников, чтобы заполнить все вакансии.

Все оборудование приходилось изобретать заново. Из-за отсутствия воздуха, который мог бы отводить тепло, этому оборудованию требовались огромные ребра-радиаторы. Даже обогащение — переработка породы в более качественный концентрат — было затруднено, поскольку они не могли использовать традиционные методы, такие как пенная флотация и гравитационная сепарация. Им пришлось экспериментировать с методами, основанными на электростатических силах. Разумеется, на Луне не было воды — парадокс, ведь оказалось, что большинство горных технологий, веками совершенствовавшихся на Земле, в значительной степени зависело от использования воды для охлаждения, смазки, перемещения и разделения материалов, а также для растворения и осаждения металлов. Это был замкнутый круг, жестокая ловушка.

Они столкнулись с новыми проблемами, как только начали тестировать тяжелое оборудование в условиях сверхвысокого вакуума, царившего на Луне.

Главной бедой стало трение. В атмосфере на каждой поверхности образуется тонкий слой водяного пара и оксидов, который уменьшает сопротивление трению. Но здесь это не работало. Они даже столкнулись с проблемой "вакуумной сварки". Мало того, вездесущая пыль — острые как стекло частицы древних разрушенных горных пород — прилипала ко всему, что только могла, царапая и повреждая поверхности. На безмолвной поверхности Луны материалы быстро изнашивались.

Но они не сдавались, решали проблемы, находили старые упоминания о том, как это делалось в прошлом, когда японцы более свободно работали за пределами своих городов-куполов на Луне. Научились строить модульные конструкции, в которых человек в скафандре мог легко заменять детали. Научились закрывать все рабочие соединения рукавами из гибкого пластика, чтобы защитить их от пыли. После долгих экспериментов они остановились на использовании смазки, покрывая рабочие поверхности веществом, которое лунные инженеры назвали квазистеклом. Оно было твердым, плотным и очень гладким. Обычные смазочные материалы просто испарялись или замерзали.

Работа вскоре полностью поглотила Ксению.

За несколько поколений японцы на Луне привыкли к жизни в куполах. Им было сложно даже представить Луну без крыш. Но, погрузившись в проект, они быстро учились и проявляли бесконечную изобретательность в решении проблем. Ксении показалось, что с момента начала работы до того дня, когда Фрэнк сообщил ей, что выбрал место для бурения, прошло совсем немного времени.

— Самый широкий и глубокий ударный кратер во всей Солнечной системе, — похвастался он. — На девять километров ниже базового уровня и на тринадцать километров ниже вершин краевой стены. Черт возьми, просто стоя у основания этой штуки, мы были бы уже на полпути к ядру. И самое приятное, что мы можем это купить. Там никто не жил с тех пор, как холодную ловушку очистили от остатков льда...

Он говорил о Южном полюсе Луны.

Облаченная в скафандр из паутины, Ксения вышла из бункера.

Полюс Луны был местом, полным теней. Рог земного полумесяца торчал над горизонтом, тонкий и бледный, как лед. Стоя у подножия кратера под названием Амундсен, Ксения на самом деле могла видеть Солнце — полоску света, пробивающуюся сквозь щель в окружающих горах, отбрасывающую длинные, резкие тени на бесцветную, изрезанную землю. Она знала, что, если останется здесь на месяц, вращение Луны, оборачивающейся вокруг своей оси, затянет солнечный прожектор за горизонт. Но свет всегда был ровным и резким, как бесконечный рассвет или закат.

А в центре Амундсена, в лучах отраженного света, раскинулся комплекс Фрэнка — уродливый, оживленный, полный людей.

Ксения никогда раньше, ни разу, не ступала на поверхность Луны. Это удавалось очень немногим. Никто не импортировал вольфрам, а использовать его для скафандров, предназначенных для осмотра достопримечательностей, было слишком расточительно. На то, чтобы надеть и снять скафандры, тратилось неприемлемо много воды и воздуха, и так далее. В 2190 году на Луне люди не покидали своих куполообразных капсул, передвигаясь в герметичных автомобилях или ползая по туннелям, в то время как настоящая Луна за их иллюминаторами оставалась такой же недосягаемой, как и до программы "Аполлон".

Эта мысль — осознание ограниченности своих возможностей — пугала Ксению даже больше, чем мысль о гибели Земли. Она лишь укрепила ее решимость держаться рядом с Фрэнком, несмотря на сомнения по поводу его целей и методов.

Вот и Фрэнк в своем скафандре, на котором, словно японская паутина, нарисованы яркие "звезды и полосы" [отсылка к флагу США]. — А я-то думал, куда ты подевалась, — сказал он.

— Много бумажной волокиты, разрешений, которые нужно было получить в последний момент...

— Ты могла пропустить представление. — Он был взвинчен, нервничал, не находил себе места; его взгляд за тонированным золотистым забралом скользил по пустынному ландшафту. — Пойдем, покажу буровую.

Они вместе направились к центру комплекса, минуя выставленных Фрэнком охранников.

Нью-Даллас, быстрорастущий город Фрэнка, представлял собой нагромождение грубых построек из блоков лунного бетона по технологии саманной кладки. Здесь было довольно светло благодаря гелиостатам — гигантским зеркалам, установленным на горных вершинах кратера или на невероятно высоких опорах. Гелиостаты работали как гигантские прожекторы, придавая городу неуместное сходство со спортивным стадионом, залитым светом прожекторов. Основным источником энергии тоже был солнечный свет — солнечные панели, которые Фрэнк установил на вершинах гор кратера.

Она узнавала магазины, склады, общежития, столовые; там был автопарк с хопперами, тракторами и тяжелой техникой, сгрудившейся вокруг топливных баков. Жилые здания были покрыты несколькими метрами реголита для защиты от радиации. Там же находилась готовая к запуску геотермальная электростанция Фрэнка: приземистые здания, соединенные толстыми извилистыми трубами.

Земля на километры вокруг была выровнена и испещрена следами людей и машин. Трудно было поверить, что всего этого не было здесь еще два месяца назад, что единственными следами присутствия человека были неглубокие заброшенные карьеры в холодных лощинах.

А в центре всего этого возвышалась буровая вышка, поднятая так высоко над поверхностью, что на нее падали лучи неяркого солнечного света. Она была достаточно высокой, чтобы на ней можно было одновременно поднимать по три-четыре секции труб из магниевого сплава. Рядом лежала целая гора таких труб, изготовленных из местной лунной руды — самого дешевого компонента всей операции. Вокруг основания вышки раскинулись хозяйственные постройки и мастерские, а также стояли огромные алюминиевые резервуары и двигатели внутреннего сгорания. Вокруг вышки, словно ряд пирамид, возвышались насыпи из породы, извлеченной из пробных скважин.

Они добрались до буровой площадки. В центре располагался круглый стол, через который проходила труба и который поворачивался, чтобы погружать бур в породу. Здесь были лебедки и барабаны для намотки и подачи кабелей и труб: силовых кабелей, оптоволоконных кабелей, полых труб для подачи воздуха и воды, а также для извлечения образцов.

Вышка над ней была высокой и безмолвной, как мостик для "Сатурна-5". Сквозь ее открытый, залитый солнцем каркас виднелись звезды. И там, на конце первой трубы, она увидела саму буровую головку, зубья из вольфрама и алмаза, поблескивающие в свете гелиостатов.

Фрэнк описывал технические детали, которые ее не интересовали. — Ты знаешь, что невозможно повернуть бурильную колонну длиной более нескольких километров. Поэтому нам приходится использовать скважинный турбобур...

— Фрэнк, это очень красиво. Это великолепно. Почему-то там, в Ландсберге, я никогда до конца не верила, что это реально.

— О, это реально, — напряженно произнес Фрэнк. — Главное, чтобы это работало. — Он взглянул на свой хронометр, нашивку с умным экраном, вшитую в ткань его скафандра. — Уже почти пора.

Они переместились в общественное место.

"Буровик" стал самым масштабным публичным мероприятием на Луне за последнее поколение. Здесь было, должно быть, около сотни человек: мужчины, женщины и дети прогуливались в своих ярких защитных скафандрах и противорадиационных пончо или катались на маленьких местных вездеходах-пузырях. Это были самые богатые японцы на Луне, которые все еще могли позволить себе такую роскошь. Повсюду парили камеры. Она увидела виртуальных наблюдателей, взрослых и детей в скафандрах с умными экранами, каждое их ощущение передавалось на всю Луну.

Фрэнк даже устроил что-то вроде миниатюрного тематического парка развлечений, с игрушечными вышками, на которые можно было взбираться, и высокими американскими горками, стилизованными под старинную шахтную рельсовую дорогу, — высокими, потому что здесь, на Луне, нужна высота, чтобы создать что-то вроде приличной перегрузки. Главной достопримечательностью был "рыбный пруд Фрэнка", небольшой кратер, который он выложил керамикой и наполнил водой. Вода, конечно, сверху замерзла и постепенно испарялась, но она долго сохраняла тепло, и пруду требовалось много времени, чтобы промерзнуть до дна. А пока у Фрэнка там плавали рыбки, золотые рыбки и красавцы карпы кои, живые существа с Земли, защищенные от сурового лунного климата всего несколькими метрами воды, что было наглядным символом его амбиций.

Открытость до смерти напугала Ксению. — Ты уверен, что это разумно — приглашать так много людей?

— Охрана не пустит этих серых придурков.

"Серые" — группа давления — начали кампанию против Фрэнка, утверждая, что нельзя рыть тоннели до самого сердца Луны и добираться до учуджина — космической пыли. Они шумели, но, насколько могла судить Ксения, их усилия были тщетны.

— Дело не в этом, — сказала она. — Это слишком публично. Это как Диснейленд.

Он хмыкнул. — Ксения, от Диснейленда остался только кратер, который светится в темноте. Ты что, не понимаешь? Этот пиар-ход необходим. Нам повезет, если мы будем проходить по паре километров в день. Чтобы пройти сквозь кору, понадобится пятьдесят дней. Мы вложим в эту дыру в породе чертову уйму денег, прежде чем увидим хоть цент прибыли. Нам нужно, чтобы инвесторы были на нашей стороне в долгосрочной перспективе. Они должны быть здесь, Ксения. Они должны это увидеть.

— Но если что-то пойдет не так...

— Тогда нам конец в любом случае. Что мы теряем?

Все пропадет, — подумала она, — если кто-то погибнет, один из этих милых японских пятилеток с Луны, которые лазают по моделям буровых вышек. Но она знала, что Фрэнк уже подумал об этом, отбросил эту мысль и, без сомнения, придумал какой-нибудь запасной план.

Она восхищалась его расчетливостью и в то же время боялась ее.

Фрэнк качнулся на каблуках и посмотрел на небо. — Так-так, — сказал он. — Похоже, у нас появились зрители.

Высоко в небе плыл корабль-цветок гайджинов, расправив крылья и сверкая, как какой-нибудь пестрый мотылек.

— Это наше, — пробормотал Фрэнк, глядя вверх. — Слышите меня, придурки? Наше. Съешьте свои механические сердца до последней крошки.

В их наушниках зазвучал предупреждающий сигнал, и все японцы, взрослые и дети, молча выстроились в ряд, чтобы посмотреть на шоу. Ксения видела, как бур опускается в реголит, как труба бесшумно уходит вниз внутри каркаса, словно мышца, двигающаяся в оболочке из плоти.

Бур врезался в поверхность Луны.

Из отверстия тут же вырвался фонтан пыли — древние слои реголита, не потревоженные миллиарды лет, бесцеремонно разлетелись в космическом пространстве. На пике параболического фонтана в лучах солнца засверкали стеклянные осколки. Но в безвоздушном пространстве обломки не могли зависнуть надолго и тут же упали обратно.

Через несколько секунд пыль покрыла буровую вышку, окрасив ее яркую краску в серый цвет, и посыпалась на зрителей, словно вулканический пепел.

Вокруг нее началось какое-то движение. Она увидела, что люди аплодируют в полной тишине, все как один. Может быть, Фрэнк все-таки был прав, собрав их здесь, прав насчет мифического потенциала этой грандиозной задачи.

Фрэнк внимательно наблюдал за бурением. — Двадцать или тридцать метров, — сказал он.

— Что?

— Толщина здешнего реголита. Пыль. Затем идет мегареголит: раздробленная, измельченная, вывороченная и перемешанная в результате ударов порода. Вероятно, его толщина составляет двадцать-тридцать километров. Его легко прорезать. Под ним давление настолько высокое, что оно заполняет любые трещины. К концу первого дня мы должны добраться до анортозитовой коренной породы, а затем...

Она взяла его за руку. Даже сквозь несколько слоев скафандра она чувствовала, как напряжены его мышцы. — Привет. Успокойся.

— Я как будущий отец, верно?

— Да.

Он раздраженно зашагал взад-вперед. — Ну, здесь мы ничего не можем сделать. Ну давай же. Давай снимем эти скафандры от Бака Роджерса и отправимся в бар.

— Хорошо.

Ксения ощущала, как пыль оседает на ее шлеме. А дети бежали, протягивая руки, под серым дождем из лунной пыли, становясь свидетелями этого нового чуда.

Глава 19

Мечты о Камне и Тишине

Ее мир был прост: Земля внизу, Тьма вверху, Свет, исходящий из Тьмы. Земля, Свет, Тьма. Это и она сама.

Только одна она, не считая Дающего.

Для нее все исходило от Дающего. По сути, всю жизнь.

Ее первые воспоминания были о Дающем, о границе между выжженной Землей и жаркой Тьмой. Он кормил ее, напитывая Землю обильной теплой влажной субстанцией, и она жадно ела. Она чувствовала, как ее корни уходят в сухие недра Земли в поисках скрытых там веществ. И втягивала в себя тонкую почву, пропитывала ее горячим Светом, делала частью себя.

Она знала будущее. Знала, что будет с ней и ее детьми.

Они будут пережидать долгую незащищенность от жары и холода, ожидая коротких дождей. Тогда они распустятся и наполнят этот маленький суровый мир жизнью в своем великолепном расцвете. И она переживет долгую тишину, чтобы увидеть само Слияние, чудо, которое ждет ее и ее детей в конце времен.

Но она была первой, и Дающий дал ей жизнь. Ничего из этого не произошло бы без Дающего.

Ей хотелось выразить ему свою любовь. Она знала, что это невозможно.

Однако чувствовала, что он все равно знает.

Поглощенная работой, Ксения не могла выбросить из головы воспоминание о столкновении с кометой. В момент этого гигантского столкновения она увидела инверсионный след: как будто кто-то или что-то запустило ракету с поверхности Луны.

Но кто и почему?

У нее не было возможности поразмыслить над этим вопросом, поскольку проект "Буровик" набирал обороты. В конце концов, она выпросила у Фрэнка два-три свободных дня, сославшись на усталость. Она решила использовать это время для решения головоломки. Отправилась домой, впервые после многих ночей, проведенных в проектном офисе "Буровика".

Она долго лежала в горячей ванне, чтобы смыть с кожи въевшуюся лунную пыль. Вода в небольшой ванне плескалась, как ртуть. На потолке над ней скапливался конденсат, и вскоре там повисли огромные капли, похожие на водяные люстры. Когда она встала, вода прилипла к ней, как вторая кожа, и ей пришлось соскребать ее пальцами, аккуратно возвращая обратно в ванну. Затем она взяла маленький пылесос и собрала все капли, которые смогла найти, и вернула их в дренажную систему, где они будут очищены и возвращены в огромные купольные резервуары Ландсберга.

Ее квартира представляла собой келью со стеклянными стенами в огромной катакомбе под названием Ландсберг. На самом деле когда-то, в более спокойные и просторные времена, задолго до ее возвращения со звезд, эта квартира служила гэнканом, то есть коридором, в более крупном здании. Она была настолько маленькой, что ее гостиная одновременно служила спальней. Пол был застелен циновками из рисовой соломы, но для Фрэнка Паулиса она оставила подушку-забутон. Миниатюрные японские произведения искусства наполняли комнату ощущением простора и спокойствия.

Она с радостью приняла стиль обитателей этого места — в отличие от Фрэнка, который превратил свою квартиру в святилище американского стиля. Удивительно, — подумала она, — что японцы так хорошо приспособились к жизни на Луне. Казалось, что тысячи лет, проведенные на их небольших, перенаселенных островах, подготовили их к этому новому опыту, к жизни в условиях все большей изоляции на Луне.

Она сварила себе кофе — разумеется, ненастоящий и не такой горячий, как ей хотелось бы. Настроила стены на изображение своего любимого пейзажа — кленового леса, покрытого ярко-зеленым мхом, — и, не одеваясь, направилась к своему рабочему месту. Села на татами, которое в условиях низкой гравитации оказалось на удивление удобным, и сделала глоток кофе.

Как она и ожидала, в базе данных не оказалось записи о запуске ракеты с поверхности. Однако там были обширные сведения о состоянии Луны на момент удара; все датчики, которые могли использовать местные японцы, были направлены на Луну, чтобы запечатлеть события того судьбоносного утра.

После нескольких минут поисков в данных спектрометра с низкоорбитального спутника она нашла то, что искала. Это был инверсионный след, яркий и горячий, прочертивший дугу сквозь выброшенные кометные обломки. Спектрометрия показала, что это продукты горения алюминия в кислороде.

Значит, все было по-настоящему.

Она расширила зону поиска.

Да, она выяснила, что алюминий может служить ракетным топливом. На самом деле его удельный импульс составляет почти триста секунд. Это не так хорошо, как у лучшего химического топлива — водорода, удельный импульс которого составляет четыреста секунд, — но вполне приемлемо. И алюминиево-кислородное топливо можно производить даже из лунного грунта.

Да, в тот день на Луне были зафиксированы и другие следы горения алюминиево-кислородных ракетных двигателей, собранные различными автоматическими датчиками. По всей Луне, со всех ее сторон, по лунной поверхности тянулись инверсионные следы. Всего их было около дюжины, а может, и больше, если учесть те участки Луны, которые были исследованы недостаточно тщательно.

Она выяснила, что каждый из этих запусков был инициирован в тот момент, когда кометные газы достигали места запуска.

Она вывела на экран виртуальный глобус Луны и нанесла на карту места запусков. Они были разбросаны по самым разным участкам: как на возвышенностях, так и в лунных морях, как на ближней, так и на обратной стороне. Никакой очевидной закономерности не прослеживалось.

Затем она проследила инверсионные следы до места, где они огибали скалистые края Луны.

Следы сходились в одной точке на дальней стороне — в Эдо. Там жил отшельник Такоми.

Это был первый из всех Дождей.

Внезапно здесь, в этом безмолвном мире, появился воздух. Сначала это был едва заметный след, мягкий кометный дождь, который осторожно оседал на ее лежащих в тени широких листьях. Но она жадно впитывала его, прежде чем он успевал испариться в лучах возвращающегося света, без потерь вживляя каждую молекулу в свою структуру.

С растущей уверенностью она вбирала Дождь и Свет и продолжала медленную, терпеливую работу по созданию семян и огненной субстанции, которая должна была дать им жизнь — извлекая все это из инертной пыли.

И вдруг пришло время.

В едином оргазмическом спазме семена вырвались из ее тела. Ее переполняла глубокая радость, даже когда она затихла, обессиленная.

Дающий все еще был здесь, с ней, наслаждаясь Дождем вместе с ней, наблюдая, как она расцветает. Она была рада этому.

А затем, вскоре после этого, поднялся порывистый ветер, молекулы воздуха пронеслись по ее поврежденным поверхностям, когда комета втянула в себя свою материю и устремилась прочь от Земли, почти целая и невредимая, выполнив свою работу. Шум этого грандиозного побега в Тьму наверху донесся до нее как громкий крик.

Вскоре после этого Дающий тоже исчез.

Но это было не важно. Вскоре она услышала, как ее дети неуверенно скребутся, словно перешептываясь, в неподвижной твердой скале, пока они роют ходы под землей в поисках пропитания. У них не было Дающего, некому было помочь им; и она тоже не могла помочь. Но это было не важно, потому что она знала, что они сильные, самодостаточные и находчивые.

Конечно, кто-то из них погибнет. Но большинство выживет, окопается и будет ждать следующего кометного дождя.

Она погрузилась в себя, наслаждаясь размеренным ходом своих мыслей. Она ждала Дождя, ждала, когда из недр Земли вырвутся новые кометы и устремятся в небо.

Ксения в одиночку отправилась на автоматическом хоппере к Морю Дождей на обратной стороне Луны. Путешествие прошло без сучка и задоринки, посадка была практически незаметной.

Она надела свой скафандр из паутины, проверила его и вошла в небольшой выдвижной воздушный шлюз хоппера. Дождалась шипения выходящего воздуха и, чувствуя, как странно колотится сердце, открыла шлюз и ступила на поверхность Луны.

Из-под ее ног поднялось облачко пыли — древней измельченной породы. Небо было черным — за исключением, как она заметила, едва заметного белого пятнышка, сиявшего в тусклом солнечном свете. Это были кристаллы льда, взвешенные в разреженной атмосфере, оставшейся после столкновения с кометой. Перистые облака на Луне: следы гибели кометы. Поверхность напоминала спокойное море, состоящее из множества налагающихся друг на друга, медленных волнистых изгибов.

А вот бок о бок стояли и два конуса, высокие и стройные, геометрически совершенные. В ровном солнечном свете они отбрасывали длинные тени. Она не могла сказать, как далеко они были и насколько велики, настолько лишенным визуальных подсказок был этот пейзаж. Они просто стояли там, застывшие и необычные.

Она вздрогнула. Пошла вперед, легко подпрыгивая.

Подошла к месту, где реголит был разрыхлен. Она остановилась, стоя на необработанной почве.

В результате разрыхления образовался ряд параллельных гребней, каждый примерно шесть-восемь сантиметров высотой, на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга, аккуратно, как после граблей. Когда она смотрела налево или направо, разметка уходила в бесконечность, линии были четкими, а их геометрия идеальной. И когда она посмотрела вперед, линии отступали к горизонту, насколько она могла видеть, не нарушая своей четкости.

Эти два конуса стояли бок о бок, почти как термитники. Слабый свет изящно падал на них. Она увидела, что линии на земле изгибаются, огибая конусы, словно ручей, огибающий геометрические островки.

— Спасибо, что уважаете сад.

Она вздрогнула от неожиданного голоса и обернулась.

Там стояла фигура — мужчина или женщина? Мужчина, решила она, был ниже и стройнее ее. На нем был поношенный скафандр со множеством заплаток.

Он поклонился. — Сумимасен. Я не хотел вас напугать.

— Такоми?

— А вы Ксения Макарова.

— Вы знаете меня? Откуда?

Легкое пожатие плечами. — Я здесь один, но не изолирован. Только вы искали и собирали информацию о лунных цветах.

— Каких цветах?

Он подошел к ней. — Это мой сад, — сказал он.

— Сад дзен.

— Вы это понимаете? Хорошо. Это карэ сансуй, сад безводных ручьев.

— Вы монах?

— Я садовник.

Она задумалась. — Еще до того, как сюда пришли люди, Луна уже была похожа на огромный дзен-сад: сад из камней и грунта.

— Вы мудры.

— Поэтому вы сюда и пришли? Почему вы живете в одиночестве?

— Возможно. Я предпочитаю тишину и уединение Луны суете человеческого мира. Вы русская.

— Русскими были мои предки.

— Значит, вы тоже здесь одна. На Марсе есть ваши соотечественники.

— Так мне говорили. Они не отвечают на мои сигналы.

— Да, — сказал он. — Они ни с кем не разговаривают. Перед лицом натиска гайджинов мы, люди, распались на разрозненные угрюмые племена.

Натиск. Это слово показалось ей странным, более сильным, чем она ожидала. На мгновение оно напомнило ей о ком-то другом, еще одной японке-затворнице.

Она показала пальцем. — Я так понимаю, что горные хребты символизируют поток. Это горы? Они вырастают из облаков или из моря? Или они уменьшаются?

— А это имеет значение? Космологи говорят нам, что существует множество временных потоков. Возможно, они как падают, так и поднимаются. Вы проделали долгий путь, чтобы увидеть меня. Я дам вам еды и питья.

Он повернулся и зашагал по Луне. Через минуту она последовала за ним.

Заброшенная лунная база под названием Эдо представляла собой скопление бетонных элементов — жилых модулей, электростанций, складов, производственных помещений — наполовину погребенных под изрытой кратерами равниной. Повсюду были роботы, но они стояли молча, явно бездействуя.

Но в центре старого комплекса снова горела единственная лампа. Такоми жил в самом сердце Эдо, в месте, которое, по его словам, когда-то было парком, сооруженном в вырытой в грунте пещере. Здания здесь были темными, полуразрушенными, заброшенными. Здесь был даже, как ни странно, ободранный древний "Макдоналдс", его красно-желтые пластиковые вывески потрескались и выцвели. Росло одинокое вишневое дерево с ярко-зелеными листьями, которые выделялись яркими красками на фоне тускло-серого расплавленного реголита.

Это было первое поселение, основанное японским правительством еще в двадцать первом веке. Но "Нишизаки хэви индастриз" обосновалась в Ландсберге, первоначально используя кратер в качестве открытой шахты. Теперь, даже опустевший, Ландсберг был столицей Луны, а Эдо, тесный и примитивный, был заброшен.

Она выбралась из своего скафандра. Проследила за лунной пылью. Та прилипла к ее рукам и была похожа на следы от карандашного грифеля, а на пальцах блестела, как графит. Она знала, что ее будет трудно отмыть.

Он принес ей зеленый чай и рисовый пирог.

Без скафандра Такоми казался невысоким, сухощавым человеком; ему можно было дать лет шестьдесят, но при таком уровне развития технологий, продлевающих жизнь, определить это было трудно. Его круглое лицо было покрыто множеством морщин, а глаза прятались в складках кожи; говорил он с хрипом, как астматик.

— Вы дорожите деревом, — сказала она.

Он улыбнулся. — Мне нужен хотя бы один друг. Жаль, что вы не застали цветение. Здесь я могу отпраздновать ити-бузаки. Мы, японцы, любим вишню; она напоминает о том, что, по мнению древних самураев, цветение символизирует нашу жизнь. Красивую, но хрупкую и слишком быстротечную.

— Не понимаю, как вы можете здесь жить.

— Луна — это целый мир, — мягко сказал он. — Она может прокормить одного человека.

Такоми, как она узнала, использовал лунный грунт для простой защиты от радиации. Он спекал его в примитивных микроволновых печах, чтобы получить керамику и стекло. Извлекал кислород из лунного грунта методом магматического электролиза: расплавлял грунт с помощью сфокусированных солнечных лучей, а затем пропускал через него электрический ток, чтобы высвободить кислород. Магма-установка, собранная из деталей, найденных на свалках много лет назад, работала медленно и потребляла много энергии, но с точки зрения использования грунта процесс электролиза был эффективным. Такоми сказал, что у него не было недостатка в солнечном свете, но чем меньше ему приходилось перевозить грунт, тем лучше.

Он управлял тем, что он называл "гризли", автоматизированным транспортным средством, которому было уже сто лет, настолько покрытым пылью, что оно было того же цвета, что и Луна. Гризли терпеливо трудился на поверхности Луны, питаясь солнечным светом. Он собирал рыхлый материал с поверхности и производил стекло и солнечные батареи, всего по паре квадратных метров в день. Со временем гризли построил солнечную ферму площадью в несколько квадратных километров, производящую мегаватты электроэнергии.

— Это удивительно, Такоми.

Он хихикнул. — Если человек скромен в своих просьбах, Луна щедра.

— Но даже в этом случае вам не хватает самого необходимого. Это вечная история Луны. Углерод, азот, водород...

Он улыбнулся ей. — Я признаю, что жульничаю. Бетон в этом заброшенном городе пропитан водой.

— Вы добываете бетон?

— Это лучше, чем платить налог на воду.

— Но сколько людей сможет прокормить Луна таким образом?

— Ах. Не много. Но сколько людей нужно на Луне? Итак, я окопался.

Это показалось ей еще одним странным выбором слова. Она поняла, что в этом отшельнике было много такого, чего она не понимала.

Она спросила его об инверсионных следах, которые она видела, об их сходимости в этом месте. Он уклонился от ответа на ее вопросы и заговорил о чем-то другом.

— Знаете, я провожу своего рода исследования. Недалеко отсюда есть научная станция, которая когда-то была оборудована "Нишизаки хэви индастриз". Сейчас, конечно, заброшена. Это инфракрасная исследовательская станция. Именно там японская исследовательница по имени Немото впервые обнаружила свидетельства активности гайджинов в Солнечной системе и тем самым изменила историю.

Ее не интересовала любимая работа Такоми в какой-то старой обсерватории. Но в его голосе было что-то такое, что заставило ее продолжать слушать.

— Итак, вы пользуетесь оборудованием, — подсказала она.

— Я наблюдал за приближением кометы. Отсюда были заметны некоторые ее аспекты, которые не были видны с ближайших станций. Например, геометрия орбиты сближения. И кое-что еще.

— Что?

— Я видел следы горения метана, — сказал он. — Близко к ядру.

— Метана?

— Струя продуктов сгорания.

— Ракета. — Она сразу поняла, что это значит. Кто-то прикрепил к ядру кометы метановую ракету и сжег вещества, из которых состоит комета, чтобы изменить ее траекторию.

В сторону от Луны? Или к ней?

И в любом случае, кто это сделал?

— Зачем вы мне это рассказываете?

Но он не ответил, и в ее душе начал зарождаться холодный, тяжелый комок подозрения.

Такоми постелил ей на тонком матрасе в заброшенном школьном здании. Стены украшали детские рисунки, защищенные стеклом. На картинах были изображены цветы, камни и люди, парящие в черном небе.

Посреди ночи ей позвонил Фрэнк. Он был взволнован.

— Все идет лучше, чем мы ожидали. Мы только начинаем осваиваться. В любом случае, виды отличные. Самое умное, что я сделал, — настоял на том, чтобы убрать трубы из магниевого сплава и сделать стены прозрачными, чтобы было видно камни. Ксения, лучшие геологи на Луне сейчас работают у нас в этом чертовом колодце. Сейсмические исследования, геохимия, геофизика и все такое. Чем раньше мы найдем рудную жилу, которая окупит затраты, тем лучше...

Скважина "Буровика" прошла нижние слои лунной коры и достигла мантии. Мантия Луны имеет глубину 60 километров и не похожа ни на что из того, что когда-либо исследовали люди.

Добывать полезные ископаемые на Луне оказалось гораздо проще, чем на Земле, потому что она древняя, тихая и спокойная. Температура повышается примерно на 10 градусов на каждый километр глубины, в то время как на Земле этот показатель в четыре раза выше. Давление увеличивается аналогичным образом. Даже сейчас оборудование Фрэнка подвергается воздействию давления в несколько тысяч атмосфер, что меньше того, что можно воспроизвести в лаборатории. Как ни странно, плотность Луны практически не меняется по всей ее глубине.

Но Ксения знала, что проект только начался. Если Фрэнк хочет найти воду и другие летучие вещества, если он хочет достичь условий с такой температурой и давлением, при которых могут образоваться минералы, удерживающие воду, то это возможно только на огромной глубине — вероятно, под твердой мантией, на глубине в тысячу километров, всего в нескольких сотнях километров от центра Луны.

Она пыталась задавать ему технические вопросы о том, как они собираются справляться с экстремальными давлениями и температурами, с которыми им вскоре предстоит столкнуться. Она знала, что сначала, в разрушенном ударной волной верхнем слое реголита, он мог использовать сравнительно примитивные методы механического бурения, такие как ударный и вращательный. Но столкнувшись с неподатливыми, твердыми мелкозернистыми породами мантии, он будет вынужден прибегнуть к более продвинутым методам — использовать лазеры, электрическую дугу, магнитно-индукционный метод. Расширяя границы возможного.

Но он не хотел обсуждать эти вопросы.

— Ксения, это неважно. Ты же меня знаешь. Я не могу разобраться ни в одной машине сложнее отвертки. И наши инвесторы тоже не могут. Мне это не нужно. Мне просто нужно найти толковых техников, поставить перед ними задачу, от которой они не смогут отказаться, и направить их вниз.

— И при этом платить им гроши.

Он ухмыльнулся. — В этом-то и прелесть этих специалистов. Господи, мы могли бы даже заставить этих парней платить за работу здесь. Нет, с техническими вопросами проще простого. Сложность заключается в другом. Мы должны привлечь к проекту внимание не только толстосумов-финансистов и крупных корпораций. Ксения, это величайшее лунное приключение со времен Нила и Базза [Нил Армстронг и Базз Олдрин — американские астронавты программы "Аполлон"]. Вечеринка, на которой мы впервые начали бурить, была только началом. Я хочу, чтобы все участвовали и платили. Теперь, когда мы в деле, можно продавать права на телевидение.

— Фрэнк, у них больше нет телевидения.

— Неважно. Я хочу, чтобы дети были вовлечены, все эти маленькие темноглазые дети, которых я все время вижу порхающими от нечего делать вокруг пальм. Мне нужны игры. Развивающие материалы. Можно вступать в клубы, где платишь пару иен за значок и получаешь что-то вроде сертификата на участие. Мне нужны маленькие игрушечные вышки в пакетах из-под хлопьев.

— У них больше нет пакетов из-под хлопьев.

Он посмотрел на нее. — Поработай здесь со мной, Ксения. И я хочу, чтобы их родители тоже платили. Экскурсии по колодцу, по крайней мере, на верхние уровни. Ксения, впервые за все время люди на этой проклятой Луне увидят проблеск светлого будущего. Границу у себя под ногами. Они должны этого желать. Включая детей. — Он кивнул. — Особенно детей.

— Но "серые"...

— К черту "серых". У них одни камни. А у нас есть дети.

И так далее, и так далее, и так далее. Его стрекочущий голос, полный планов, звучал в древней тишине обратной стороны Луны.

На следующий день Такоми проводил ее до трактора, стоявшего у дзен-сада.

Она провела здесь сутки. Солнце опустилось ближе к горизонту, тени стали длиннее, а земля — более суровой и негостеприимной. Высоко в небе мерцали облака из кометного льда.

— У меня есть кое-что для вас, — сказал Такоми. И протянул ей что-то похожее на лист стекла. Оно было овальным, около полуметра в длину. Края были тупыми, словно оплавленными, и покрытыми щетинками. Какое-то лунное геологическое образование, — подумала она, — остаток от падения метеорита. Милый сувенир; Фрэнку он может понравиться для офиса.

— Мне нечего вам подарить, — сказала она.

— О, вы уже сделали свой окуримоно.

— Правда?

Он хихикнул. — Ваше дерьмо и ваша моча. В целости и сохранности в моих очистных резервуарах. На Луне дерьмо дороже золота...

Он поклонился и пошел прочь, вдоль края своего каменистого сада.

Она осталась стоять, глядя на овальный кусок лунного стекла в своих руках. Теперь он напоминал ей скорее лепесток цветка.

Вернувшись в Ландсберг, она отдала похожий на лепесток предмет единственной знакомой ей ученой, Марико Кашивазаки. Марико была в отчаянии: как главный научный сотрудник Фрэнка, она и без того находилась под огромным давлением из-за набирающего обороты проекта "Буровик". Но она предложила передать загадочный фрагмент коллеге, более компетентной в этом вопросе. Ксения согласилась при условии, что Марико будет работать только с теми, кто нанят одной из компаний Фрэнка.

Тем временем Ксения, не привлекая к себе внимания, из дома повторила исследование Такоми о комете. Она искала доказательства аномального выброса метана из ядра кометы. Многие датчики зафиксировали этот выброс, но не распознали его.

Такоми был прав.

Очевидно, кто-то прикрепил ракету к ядру кометы и изменил ее траекторию. Было также ясно, что большая часть горения пришлась с обратной стороны Солнца, где его невозможно было обнаружить. По ее оценкам, горение было достаточно продолжительным, чтобы отклонить комету и вызвать ее столкновение с Луной. Без отклонения комета, несомненно, пролетела бы мимо Луны, эффектно, но безвредно.

Затем она проверила запутанные счета компаний Фрэнка. Обнаружила места, куда были перенаправлены средства, где были спрятаны ресурсы. На удивление большая сумма, достаточно хорошо скрытая.

Она лелеяла подозрения с самого Эдо. Теперь это подтвердилось, и она чувствовала только разочарование от скудости правды.

Она чувствовала, что Такоми не расскажет о существовании ракеты на комете. Он просто не был достаточно вовлечен в мир людей, чтобы задуматься об этом. Но Фракасторо по-прежнему находился в центре внимания, и Такоми был не единственным наблюдателем, который заметил след от ракеты, столкнувшейся с кометой, и проследил за следами доказательств.

Правда выйдет наружу.

Не решив, как поступить, она вернулась к работе с Фрэнком.

Давление на Ксению, на них обоих, было огромным и непрекращающимся.

После одного изнурительного двадцатичасового рабочего дня она переспала с Фрэнком. Она думала, что это снимет напряжение у них обоих. Так и случилось, на краткий миг, похожий на океанский прилив. Но потом, когда они отстранились друг от друга, все снова навалилось на них.

Фрэнк лежал на спине, уставившись в потолок, его челюсти были напряжены, он не находил себе места.

Позже Ксении позвонила Марико Кашивазаки. Ксения ответила на звонок в токонома, чтобы Фрэнк не слышал.

У Марико были предварительные результаты анализа стеклянного предмета из Эдо. — Предмет почти полностью состоит из материала с поверхности Луны.

— Почти?

— Там также есть сложные органические соединения. Мы не знаем, откуда они взялись и для чего нужны. Внутри стекла есть вода, заключенная в ячейки. Сама конструкция представляет собой систему линз, которые фокусируют солнечный свет. Удивительно эффективно. Похоже, что на нижней стороне есть несколько клапанов, которые втягивают частицы реголита. Зерна расплавляются и испаряются под воздействием интенсивного сфокусированного солнечного света. Это процесс пиролиза, похожий на...

— Что происходит с испаренным материалом?

— От каждой светособирающей ячейки отходит несколько ловушек. Температура в ловушках поддерживается на разном уровне с помощью спикул — тонких игл, выступающих на верхней поверхности, — которые, как мы предполагаем, также служат для отражения дневного солнечного света и, наоборот, выполняют функцию изоляторов во время долгой лунной ночи. В ловушках при разных температурах конденсируются различные соединения металлов. Судя по всему, конструкция ориентирована на сбор алюминия. Кроме того, в глубине есть еще одна ловушка для кислорода.

Алюминий и кислород. Под воздействием солнечного света из лунной породы нарабатывается ракетное топливо, заключенное в стеклянной конструкции.

Марико сверилась с записями на умном экране. — Органические вещества в этой конструкции используются для самых разных целей. Похоже, что здесь работает сложная химическая фабрика. Например, здесь происходит что-то вроде фотосинтеза. Есть признаки наличия корневой системы, которая, возможно, и является основным источником органики... Но мы не знаем, откуда она берется. Это Луна. — Она выглядела озадаченной. — Вы, наверное, забыли, что я геолог. Моя коллега работает с биохимиками и биологами, и они очень взволнованы.

Биологи? — Лучше расскажите мне.

— Ксения, это, по сути, машина для восстановления металла в паровой фазе с поразительной элегантностью исполнения, основанная на принципах органической химии. Должно быть, это артефакт. И все же он выглядит...

— Что?

— Как будто он вырос прямо из лунной почвы. Есть и другие загадки, — сказала Марико. — Например, наличие нейронной сети.

— Вы хотите сказать, что у него есть что-то вроде нервной системы?

Марико пожала плечами. — Даже если это какое-то простое лунное растение, зачем ему нервная система? Или, может быть, зачатки сознания? — Она внимательно посмотрела на Ксению.

— Что это за существо?

— Я не могу вам ответить.

— Было много предположений о том, какую форму могла бы принять жизнь на Луне. Возможно, она зародилась в результате падения метеорита с Земли. Но истощение запасов летучих веществ казалось непреодолимым препятствием. Откуда оно получает органический материал? Из корневой системы, из глубин Луны? Если так, то это подтверждает мои гипотезы о летучих веществах в...

Ксения замолчала. — Марико. Не будем об этом. Об этом... открытии. Пока нет. Передайте это и своим коллегам.

Марико выглядела потрясенной, чего Ксения и ожидала с усталой обреченностью. — Вы хотите скрыть это?

Ксения заколебалась. Она никогда не считала себя человеком, который стал бы что-то скрывать. Но она знала, как и все звездные путешественники, что Вселенная полна жизни: жизнь зарождается везде, где только может, хотя, к сожалению, обычно у нее мало шансов на процветание. Разве так уж странно, что в таком стабильном и древнем мире, как Луна, существует своя, тихая, спокойная форма жизни?

Жизнь — это мелочь по сравнению с тем, что нужно для проекта.

— Это не наука, Марико. Я не хочу, чтобы что-то беспокоило "Буровик".

Марико снова попыталась возразить.

— Перечитайте свой контракт, — отрезала Ксения. — Вы должны делать то, что я говорю. — И она отключилась.

Она вернулась в постель. Фрэнк, похоже, спал.

Ей нужно было сделать выбор. Не по поводу отклонения кометы от курса — со временем с этим разберутся другие. По поводу Фрэнка и себя самой.

Он ее очаровывал. Он был человеком из ее времени, с грубой силой, которой не было у колонистов японского происхождения на Луне. Он был единственной ниточкой, связывавшей ее с домом. Единственным человеком на Луне, который не говорил с ней по-японски.

Это, насколько она могла судить, было все, что она чувствовала.

Тем временем ей нужно было разобраться в собственных моральных принципах.

Лежа рядом с ним, она приняла решение. Не предавать его. Пока она ему нужна, она будет рядом.

Но и спасать его не будет.

Жизнь была долгой, медленной и неизменной.

Даже ее мысли текли медленно.

В безвременных промежутках между кометами она росла, как хтоническое существо, и ее терпение было под стать терпению самих скал. Медленно, очень медленно она восстанавливала силы: световые ловушки, чтобы запустить долгий процесс извлечения огня для следующих семян, листья, чтобы поймать кометный дождь, который придет снова.

Она разговаривала со своими детьми, и их едва слышное царапанье доносилось до нее сквозь неподвижную холодную скалу. Важно было, чтобы она научила их: как расти, о грядущих кометных дождях, о Дающем в начале всего сущего, о Слиянии в конце.

Их беседы длились миллион лет.

Дожди были впечатляющими, но случались нечасто. Но когда они приходили — раз или два за миллиард лет, — ее пульс учащался, обмен веществ ускорялся, она жадно вдыхала разреженный, временный воздух и вытягивала из скалы необходимый ей огонь.

С каждым дождем она рождала снова, и семена вырывались из ее тела и разлетались по земле.

Но после того первого раза она больше не была одна. Сквозь скалу она чувствовала радостное биение своих детей, когда они выбрасывали свои семена в сгущающийся кометный воздух.

Вскоре их стало так много, что казалось, будто вся земля ожила от их рождения, а ее каменистое сердце вторит их радостным крикам.

И все же в далеком будущем их ждало Слияние.

Когда кометы одна за другой взмывали в небо, унося с собой воздух, она прижимала эту мысль к своему измученному телу, баюкая ее.

Прошло восемьдесят дней, а Фрэнк все еще преодолевал дистанцию в пару километров в день со своей намеченной скоростью. Но все становилось намного сложнее.

В конце концов, это была мантия. Они страдали от взрывов породы. Камень был как натянутая проволока, под таким большим давлением он взрывался, когда его обнажали. Это был новый режим. Требовались новые технологии.

Расходы росли. На Фрэнка оказывалось сильное давление, чтобы он закрыл компанию.

Многие инвесторы уже разбогатели благодаря потенциальным залежам богатой руды, обнаруженным в нижней части лунной коры и верхней мантии. Ходили разговоры об открытии новых неглубоких скважин в других частях Луны для поиска новых залежей. Фрэнк доказал свою точку зрения. Зачем идти дальше, если "Буровик" уже имел коммерческий успех?

Но металлическая руда не была целью Фрэнка, и он не собирался останавливаться на достигнутом.

Именно тогда произошла первая смерть, всего в сотне километров под поверхностью Луны.

Она нашла его в его офисе в Нью-Далласе, расхаживающим взад-вперед, землянин, запертый в клетке на Луне, его мускулы отрывали его от стеклянного пола.

— Омлеты и яйца, — сказал он. — Омлеты и яйца.

— Это банально, Фрэнк.

— Скорее всего, это были гребаные "серые".

— Нет никаких признаков диверсии.

Он расхаживал по комнате. — Послушай, мы внутри мантии Луны.

— Ты не обязан оправдываться передо мной, — сказала она, но он не слушал.

— В мантии Луны, — сказал он. — Знаешь, я ненавижу это. Тысячи километров бесполезного дерьма.

— Катастрофа произошла из-за перехода на субтеррен. Верно?

Он провел рукой по своим сальным волосам. — Если бы ты была прокурором, а мы — в суде, я бы поспорил с тобой насчет "причинно-следственной связи". Да, несчастный случай произошел, когда мы перешли на субтеррен,.

Они уже опустились слишком глубоко для того, чтобы использовать простую оболочку из сплава или охлажденного лунного стекла, которое Фрэнк применял на верхних уровнях. Чтобы пройти через мантию, они использовали субтеррен — усовершенствованную версию устаревшей технологии для глубокого бурения. Это зонд, который прожигает себе путь в породе и создает за собой оболочку из твердого квазистекла с высокой температурой плавления.

Фрэнк начал быстро рассказывать о квазистекле. — Это материал, который здешние японцы используют для сопел ракетных двигателей. У него очень высокая температура плавления. В его основе лежит алмаз, но это квазикристалл, как мне сказали ребята из лаборатории, нечто среднее между кристаллом и стеклом. Он прочнее обычного кристалла, потому что в нем нет ровных плоскостей, по которым могли бы распространяться трещины и дефекты. Кроме того, он хорошо изолирует тепло. Помимо этого, мы укрепляем отверстие от обрушения и сдвига с помощью анкерных болтов, которые вставляем в оболочку и закрепляем в породе. Мы делаем все возможное, чтобы обеспечить целостность нашей конструкции...

Она поняла, что это был черновик показаний, которые ему предстояло дать следственным комиссиям.

Когда заработал первый субтеррен, в создаваемой им оболочке возник дефект, который оставался незамеченным на протяжении ста метров. Произошло обрушение. Они потеряли сам субтеррен, километр ствола и одного человека — бурового мастера.

— Мы уже возобновили работы, — сказал Фрэнк. — Через пару дней все восстановим.

— Фрэнк, дело не в срыве сроков, — сказала она. — Дело в более серьезных последствиях. Общественный резонанс. Да ладно, ты же знаешь, насколько это важно. Если мы не разрулим ситуацию, нас закроют.

Казалось, он не хотел в это верить. Он молчал с полминуты.

Потом его настроение изменилось. Он начал расхаживать взад-вперед. — Знаешь, мы можем обернуть это в свою пользу.

— Что ты имеешь в виду?

— Нам нужно сделать из того парня, которого мы потеряли, — как там его звали? — героя. — Он щелкнул пальцами. — У него была семья? Десятилетняя дочь была бы идеальным вариантом, но мы обойдемся тем, что есть. Пусть его дети бросят в шахту лепестки сакуры. Ты знаешь, что делать. Нужно правильно подать идею. Дети хотят, чтобы проходка была завершена в память о храбром герое.

— Фрэнк, погибший инженер была женщиной.

— И нам стоит подумать о том, как это воспримут "серые". Пусть кто-нибудь из них назовет нашего героя преступником.

— Фрэнк...

Он повернулся к ней. — Ты считаешь это аморальным. Чушь. Было бы аморально остановиться, иначе, поверь мне, все на этой Луне в конечном счете умрут. Как ты думаешь, почему я попросил тебя открыть детские клубы?

— Для этого?

— Черт возьми, да. Некоторые из этих трусливых инвесторов уже пытались меня бросить. Теперь мы используем детей, чтобы оказать на них такое давление, что уже невозможно повернуть вспять. Если бы у этого бурового мастера был ребенок в одном из наших клубов, это было бы прекрасно. — Он поколебался, затем ткнул коротким пальцем ей в лицо. — Это узкое место. Каждый проект проходит через это. Мне нужно знать, что ты со мной, Ксения.

Она выдержала его взгляд пару секунд, затем вздохнула. — Ты же знаешь, что я с тобой.

Он смягчился и опустил руки. — Да. Я знаю. — Но в его голосе, — подумала она, — было что-то, что не вязалось со словами. Какая-то неуверенность, которой раньше не было. — Омлеты и яйца, — пробормотал он. — Без разницы. — Он хлопнул в ладоши. — Итак. Что дальше?

На этот раз Ксения не полетела прямиком в Эдо. Вместо этого она запрограммировала хоппер на несколько медленных облетов заброшенной базы.

Через час она заметила отблеск стекла, в центре древнего разрушенного кратера сверкало широкое стеклянное полотно, отражающее солнечный свет. Она приземлилась в километре от него, чтобы не потревожить цветочные конструкции. Быстро облачилась в скафандр, выбралась из хоппера и отправилась в путь пешком.

Она быстро шла по этому потрепанному древнему ландшафту, сдерживаемая лишь слабой лунной гравитацией. Вскоре впереди засияла земля, мерцая, как озеро. Ксения замедлила шаг и осторожно приблизилась.

Цветок оказался больше, чем она ожидала. Он занимал, должно быть, четверть, а то и треть гектара, изящные стеклянные листья легко опирались на реголит, из которого они были построены, торчали острые иглы. Там были и сооружения другого типа: короткие, приземистые цилиндры, направленные в небо и выступающие во всех направлениях.

Миниатюрные дула пушек. Или, возможно, пусковые устройства для ракет, работающих на алюминии и переносящих семена.

— Должно быть, я снова вас напугал.

Она повернулась. Это был, конечно, Такоми, в своем поношенном, залатанном скафандре, со сложенными за спиной руками. Он смотрел на цветок.

— Жизнь на Луне, — сказала она.

— Ее жизненный цикл прост, знаете ли. Она растет в периоды кратковременных столкновений с атмосферой комет, подобных нынешнему, и находится в состоянии покоя в промежутках между такими событиями. В течение долгого лунного дня цветок подвергается воздействию солнечного света. Каждый из его листьев собирает солнечный свет. Цветок фокусирует свет на реголите и расщепляет его для получения компонентов, необходимых ему для создания собственной структуры, семян и простого ракетного топлива, используемого для их перемещения по поверхности.

Затем, ночью, листья действуют как холодные ловушки. Они поглощают падающий на них кометный иней, воду, метан и углекислый газ, которые тоже становятся частью их состава.

— А корни?

— Корни достигают нескольких километров в длину. Они достают до глубоких залежей питательных веществ, воды и органических соединений. Глубоко в недрах Луны.

Так что Фрэнк, конечно, был прав насчет летучих веществ, как она и предполагала.

— Полагаю, вы презираете Фрэнка Паулиса.

— С чего бы? — мягко ответил он.

— Потому что он пытается отнять питательные вещества у этих растений. Вырвать их из самого сердца Луны. Вы ведь из "серых", Такоми?

Он пожал плечами. — У нас все по-другому. У ваших предков есть слово: "мечта".

"Мечта". Это было первое русское слово, которое она услышала за много месяцев.

— Так ваши инженеры хотели назвать первый зонд, отправленный на Луну: "Мечта". Но те, кто принимает такие решения, не позволили. Что ж, здесь, на Луне, я живу мечтой: мечтой о камнях и тишине, здесь, со своим лунным цветком. Вот таким я и должен казаться вам.

Он улыбнулся и пошел прочь.

Теперь Земля была полна жизни: ее дети, ее потомки, вдыхали воздух и свет. Их песни эхом разносились по недрам Земли, сильные и мощные.

Но это не могло длиться вечно, потому что пришло время Слияния.

Сначала внезапно хлынули Дожди, их было так много, что невозможно было сосчитать, кометы выпрыгивали из-под земли одна за другой.

Затем сама Земля пришла в движение. Огромные пласты горных пород нагрелись, стали жидкими и ушли вглубь Земли.

Конечно, многие погибли. Но те, кто выжил, начали стремительно размножаться. Это было прекрасное время, время смерти и жизни.

Изменения ускорились. Она цеплялась за тонкую кору, которая удерживала мир. Чувствовала, как далеко под ней поднимаются и опускаются огромные массы. Земля нагревалась, превращаясь в глубокий океан жидкой породы.

А потом сама Земля начала распадаться, огромные массы породы взметнулись в небо.

Погибло еще больше детей.

Но она не испугалась. Это было великолепно! Как будто сама Земля рождала кометы, как будто Земля была похожа на саму себя, выбрасывая своих детей далеко-далеко.

Конец наступил быстро, быстрее, чем она ожидала, во взрыве жара и света, вырвавшихся из самого сердца Земли. Последняя, тонкая корка была прорвана, и внезапно Земли больше не осталось, корням негде было укорениться.

Это было Слияние, конец всего сущего, и это было восхитительно.

Глава 20

Туннель в Луне

Фрэнк и Ксения, закутанные в свои скафандры из паутины, стояли на узком алюминиевом мостике. Они находились под вышкой на Южном полюсе, подвешенной над туннелем, который Фрэнк прорыл в сердце Луны.

Территория вокруг буровой вышки давно утратила свой первоначальный вид парка развлечений. Повсюду громоздились кучи отходов, пустой породы и руды, извлеченной из углубляющейся ямы в земле. По территории постоянно сновали автоматизированные машины для погрузки, транспортировки и выгрузки. Эти причудливые алюминиевые "жуки" были оснащены гигантскими ребрами для отвода избыточного тепла — здесь не было ни теплопроводности, ни конвекции, — а большая часть их рабочих частей находилась на высоте двух метров и более над поверхностью, куда не долетали вихри абразивной лунной пыли. Ксения поняла, что эти транспортные средства были созданы специально для Луны.

Шахта под ногами Ксении представляла собой цилиндр из сверкающего лунного стекла. Туннель уходил в центр Луны, казалось, в бесконечность. Через каждые несколько метров в стены были вмонтированы светильники, так что шахта была ярко освещена, как коридор в торговом центре, и от стеклянных стен отражалось множество бликов. По стенам змеились трубы для охлаждения и других целей. Шахта была вертикальной, идеально симметричной, без тумана и пыли, которые могли бы помешать обзору.

У Ксении на мгновение закружилась голова, и она отступила назад, снова упершись ногами в поверхность Луны.

Фрэнк потер руки. — Это чудесно. Как в старые добрые времена. Инженеры преодолевают препятствия, создавая что-то новое. — Казалось, он странно нервничал, избегая встречаться с ней взглядом.

— И, — сказала она, — благодаря решению всех этих проблем мы прошли через мантию.

— Черт возьми, да, мы прошли через нее. Тебя слишком долго не было в проекте, детка. — Он взял ее за руки. Приземистый, в своем скафандре, с невидимым лицом, он все еще был, без сомнения, Фрэнком Дж. Паулисом. — И вот, пришло наше время. — Без колебаний — он никогда не колебался — он ступил на край изящного металлического мостика.

Она сделала шаг вслед за ним. Движения сковывала страховочная обвязка, подвешенная к блокам наверху.

— Ты последуешь за мной? — спросил он.

Она вздохнула. — Я всегда следовала за тобой.

— Тогда пошли.

Взявшись за руки, они прыгнули с мостика.

Медленно, словно снежинка, увлекаемая силой притяжения, Ксения падала к центру Луны. Свободная страховочная привязь мягко тянула ее за плечи и ягодицы, замедляя падение. Она держалась за пару тросов, похожих на паутину, туго натянутых вдоль оси шахты; сквозь ткань скафандра до нее доносилось шипение шкивов.

Под ногами у нее не было ничего, кроме сужающегося светового туннеля. Ксения слышала, как колотится ее сердце. Фрэнк смеялся.

Маркеры глубины на стене уже поднимались над ней, отображая ускорение. Но она висела в вакууме, словно на орбите; не ощущалось ни скорости, ни головокружения от того, что под ней была бездна.

Скорость быстро нарастала. Казалось, за считанные секунды они миновали тонкий слой реголита, измельченную внешнюю оболочку Луны, и теперь спускались сквозь мегареголит. Гигантские обломки сильно раздробленной породы громоздились у стеклянных, прозрачных стен туннеля, словно трупы погребенных животных.

Материал за стенами стал гладким и серым. Это была лунная коренная порода, анортозит, залегающая еще глубже, чем те слои, которые были раздроблены и измельчены при падении метеоритов. Она знала, что, в отличие от Земли, здесь не было окаменелостей, никаких остатков жизни на таких глубоких уровнях; только плавная градация минералов, обработанных медленными геологическими процессами. В некоторых местах были боковые шахты, вырытые в стороне от основного поискового ствола. Они вели к забоям, залежам богатых магнием пород, извлекаемым из застывших недр Луны, которые теперь разрабатывались деловыми партнерами Фрэнка. Она видела выработки как сложные размытые пятна, устремляющиеся вверх по мере того, как она падала, исчезающие, как видения во сне.

Несмотря на сгущающееся тепло в туннеле, несмотря на ее собственное ускорение, она ощущала холод, возраст и неподвижность.

Они прошли через удивительно резкий переход в новое царство, где скала по другую сторону стен сияла собственным внутренним светом. Оно было тусклого серо-красного цвета, как остывающая лава на Земле.

— Лунная мантия, — прошептал Фрэнк, сжимая ее руки. — Базальт. Здесь, наверху, не так уж и плохо. Но дальше скала такая мягкая, что при попытке просверлить ее тянется, как ириска. Тысяча километров каши, сплошная заноза в заднице.

Они миновали место, где стеклянные стены были украшены гравюрами: стилизованные цветы с огромными лунными лепестками. Именно здесь при взрыве погибла инженер. Маленький мемориал устремился ввысь и растворился в лучах света. Фрэнк ничего не сказал.

Скала теперь светилась ярким вишнево-розовым светом, устремляясь вверх мимо них. Это было похоже на падение сквозь какую-то огромную стеклянную трубу, наполненную флуоресцирующим газом. Ксения почувствовала жар, несмотря на изоляцию скафандра и прохладу туннеля.

Падение, падение.

Теперь их окружали толстые трубопроводы, они заполняли туннель, перепрыгивая с кронштейна на кронштейн. По трубопроводам текла вода, неся тепло глубин Луны к гидротермальным установкам на поверхности. Она была ослеплена розовато-белым сиянием скал.

Страховочные ремни резко натянулись, замедляя ее движение. Посмотрев вниз, вдоль леса трубопроводов, она увидела, что они приближаются к конечной остановке — платформе из какой-то тусклой непрозрачной керамики, которая перекрывала туннель.

— Конец пути, — сказал Фрэнк. — Внизу только скважинные инструменты, обсадная машина и прочий хлам... Ты знаешь, где находишься? Ксения, мы опустились на глубину более тысячи километров, это две трети пути до центра Луны.

Ремни натянулись сильнее, и они замедлили движение, остановившись в метре над платформой. С помощью Фрэнка она отстегнула ремни и легко спрыгнула на платформу, приземлившись на ноги, словно после прыжка с парашютом.

Она взглянула на нашивку с хронометром. Падение длилось двадцать минут.

Она восстановила равновесие и огляделась. Они были здесь одни.

Платформа была заставлена научным оборудованием: безликими серыми ящиками, соединенными кабелями с сенсорными экранами и аккумуляторами. Датчики и зонды в водяных охлаждающих кожухах были подключены к разъемам в стенах. На сенсорных экранах мелькали данные, полученные из лунного грунта: показатели пористости и проницаемости, данные с газоанализаторов, манометров, динамометров и гравиметров. Здесь чувствовалась рука человека: небольшие надувные укрытия, запасные рюкзаки, блокноты и даже, как ни странно, кофейная чашка. Человеческие следы в самом сердце Луны.

Она подошла к стенам. Ее шаги были легкими, она почти парила. Вокруг нее, за похожими на окна стенами, были скалы, чистые и ничем не примечательные, светящиеся розовым.

— Глубокие недра Луны, — сказал Фрэнк, присоединяясь к ней. Он провел руками в перчатках по стеклу. — Это то, что геологи-энтузиасты называют примитивным материалом, оставшимся со времен формирования Солнечной системы. Он никогда не плавился и не дифференцировался, как мантия, и никогда не подвергался бомбардировке, как поверхность. Нетронутый с тех пор, как Луна отделилась от Земли.

— Я чувствую себя легкой, как перышко, — сказала она. Так она и сделала; ей казалось, что она вот-вот всплывет обратно в скважину, как мыльный пузырь.

Фрэнк уставился в туннель над ними, и на его лицевом щитке замерцали концентрические световые кольца. — Вся эта скала там, наверху, нас не притягивает. С таким же успехом это могло быть облако, каменистое облако, протяженностью в сотни километров.

— Наверное, в самом центре ты был бы невесом.

— Да.

На одной из низких скамеек стоял стеклянный стакан, накрытый прозрачной пластиковой пленкой. Она подняла его; он едва ощущался, словно уменьшился в ее толстых, негибких перчатках. В нем была жидкость, которая плескалась под действием малой силы тяжести. Жидкость была мутно-коричневой, не совсем прозрачной.

Фрэнк ухмылялся. Она сразу все поняла.

— Жаль, что ты не можешь это выпить, — сказал он. — Жаль, что мы не можем поднять за это тост. Знаешь, что это? Это вода. Лунная вода, вода из лунных пород. — Он взял стакан и закружился в медленном, величавом танце. — Она повсюду вокруг нас, как и предсказывала Марико: целый чертов океан. Вадслеит и мажорит с тремя процентами воды по массе... Невероятно. Мы сделали это, детка.

— Фрэнк. Ты был прав. Я понятия не имела.

— Я придержал результаты. Хотел, чтобы ты первая их увидела. Чтобы увидела мое... — Он не мог подобрать слово.

— Подтверждение, — мягко сказала она. — Это твое подтверждение.

— Да. Я герой.

Она знала, что это правда.

Все получится так, как и предполагал Фрэнк. Как только станет ясно, что находка действительно имеет значение — что здесь, внутри Луны, действительно есть океаны, — воображение местных японцев быстро подхватит идею Фрэнка. В конце концов, речь шла не просто о том, чтобы заткнуть дыры в контурах системы жизнеобеспечения. Как и говорил Фрэнк, здесь было достаточно ресурсов, чтобы обеспечить Луну всем необходимым в будущем. Возможно, это станет поворотным моментом в истории человечества, моментом, когда долгий упадок человечества будет остановлен и люди найдут себе место в системе, которая им больше не принадлежит.

Уже не в первый раз Ксения убеждалась в том, что Фрэнк в общении с людьми руководствуется жестокой мудростью: давить на них до тех пор, пока они не согласятся с ним.

Фрэнк станет самым знаменитым человеком на Луне.

Но это ему не поможет, — с грустью подумала она.

— Итак, — сказала она. — Ты доказал свою правоту. Теперь ты остановишься?

— Остановлю бур? — в его голосе слышалось изумление. — Черт возьми, нет. Мы идем дальше, до самого ядра.

— Фрэнк, инвесторы уже выходят из дела.

— Трусливые засранцы. Я пойду до конца, даже если мне придется заплатить за это из своего кармана. — Он поставил стакан на скамью. — Ксения, воды недостаточно, это только первый шаг. Мы должны идти дальше. Нам еще нужно найти другие летучие вещества. Метан. Органические соединения. Мы идем дальше. Черт возьми, "Буровик" — мой проект.

— Нет, не твой. Мы продали столько акций, чтобы добраться до мантии, что у тебя больше нет контрольного пакета.

— Но мы снова богаты. — Он рассмеялся. — Мы все выкупим обратно.

— Никто ничего не продает. И уж точно не продаст после того, как ты опубликуешь это открытие. Ты слишком успешен. Мне жаль, Фрэнк.

— Значит, плохие парни наступают нам на пятки, да? Ну и черт с ними. Я найду способ их обойти. Я всегда так делаю. — Он схватил ее за руки в перчатках. — Ладно, не будем об этом. Послушай, я скажу тебе, зачем привел тебя сюда. Я побеждаю. Я получу все, о чем когда-либо мечтал. Кроме одной вещи.

Она была в замешательстве. — Что?

— Я хочу, чтобы мы поженились. Хочу, чтобы у нас были дети. Мы пришли сюда вместе, из прошлого, и у нас должна быть своя жизнь на этой японской Луне, в этом будущем. — Его голос был тяжелым, переполненным эмоциями, почти срывающимся. В ярком свете прожекторов она не могла разглядеть его лица.

Она не ожидала этого. Она не могла придумать, что ответить.

Теперь его голос звучал почти пронзительно. — Ты что-то притихла.

— Комета, — тихо произнесла она.

Он немного помолчал, все еще сжимая ее руки.

— Ракета с метаном, — сказала она. — На комете. Это было обнаружено.

Она поняла, что он подумывает о том, чтобы опровергнуть все, что ему известно. Затем он спросил: — Кто это обнаружил?

— Такоми.

— Тот старый ублюдок, который пьет мочу в Эдо?

— Да.

— Это еще ничего не доказывает...

— Я проверила счета. Выяснила, куда ты перенаправил средства, как построил ракету, как запустил ее и как она состыковалась с кометой. Я знаю все. — Она вздохнула. — Ты никогда не разбирался в таких вещах, Фрэнк. Надо было спросить меня.

— А ты бы помогла?

— Нет.

Он отпустил ее руки. — Я не хотел, чтобы это произошло там, на Фракасторо.

— Я знаю. Тем не менее это случилось.

Он взял стакан с лунной водой. — Но знаешь, я бы все равно сделал это, даже если бы знал. Мне нужна была эта чертова комета, чтобы все началось. Это был единственный выход. Нельзя топтаться на месте. Это путь к вымиранию. Если бы я предоставил японцам с Луны выбор, они бы до конца своих дней высасывали воду из старого бетона.

— Но это был бы их выбор.

— И это важнее, чем не умереть?

Она пожала плечами. — Они все равно скоро узнают. Это неизбежно.

Он повернулся к ней, и она почувствовала, что он снова неудержимо ухмыляется. — По крайней мере, я закончил свой проект. По крайней мере, стал героем... Выходи за меня, — повторил он.

— Нет.

— Почему бы и нет? Потому что я стал мошенником?

— Не в этом дело.

— Тогда почему?

— Потому что я не останусь в твоем сердце. Ты движешься дальше, Фрэнк.

— Ты ошибаешься, — сказал он. Но в его голосе не было уверенности. — Значит, — сказал он. — никаких свадебных колоколов. Никаких маленьких лунных американцев, которые научат японцев играть в футбол.

— Наверное, нет.

Он отошел. — Но это заставляет задуматься, — сказал он, повернувшись к ней спиной.

— Что?

Он махнул рукой в сторону светящихся стен. — Эта технология не такая уж и продвинутая. Нил и Базз не смогли бы этого сделать, но, может быть, к концу двадцатого века мы смогли бы открыть на Луне что-то вроде глубокой шахты. Начали бы добывать воду, жить за счет того, что дает планета. Если бы мы только знали, что здесь есть все эти богатства, даже НАСА могло бы взяться за это. И тогда у нас была бы американская Луна, и кто знает, как бы повернулась история?

— Никто из нас не в силах ничего изменить, — сказала она.

Он посмотрел на нее, его лицо было едва различимо в свете прожекторов. — Как бы нам этого ни хотелось.

— Да.

— Как думаешь, сколько мне осталось до того, как меня отключат?

— Не знаю. Недели. Больше не надо.

— Тогда я постараюсь, чтобы эти недели не прошли впустую.

Он показал ей, как закрепить ремни скафандра на новом блоке, и они начали долгий, медленный подъем к поверхности Луны.

На дне шахты, на скамье, она увидела накрытый стакан с лунной водой.

После спуска в Луну она вернулась в Эдо, чтобы побыть в тишине.

Мир Луны, здесь, на обратной стороне, был прост: реголит внизу, солнечный свет, льющийся с черного неба вверху. Земля, свет, тьма. И она одна. Когда она посмотрела вниз, на свою тень, свет отразился от пыли и вернулся к ней, образовав ореол вокруг ее головы.

Лунный цветок, как она заметила, значительно уменьшился с момента ее последнего визита; многие внешние лепестки были сломаны или разбиты.

Через некоторое время к ней присоединился Такоми.

— Следы цветов находили и раньше, — сказал он.

— Правда?

— Я тайком изучал старые записи о лунной поверхности. Еще одно наследие более благополучных времен, когда большая часть Луны была изучена достаточно подробно. Но те исследователи, которых уже давно нет в живых, конечно, не знали, что именно они нашли. Останки были погребены под слоями реголита. Некоторым из них было миллиарды лет. — Он вздохнул. — Доказательства фрагментарны. Тем не менее мне удалось выявить закономерность.

— Какую закономерность?

— Действительно, как вы и заметили, в результате последнего засева стручки с безошибочной точностью вернулись на это место. Стручки были поглощены структурой первичного растения, которое с тех пор засохло. Засев, очевидно, был спровоцирован приближением кометы и появлением на Луне ее новой, временной атмосферы. Но я изучил закономерности более ранних засевов...

— Спровоцированных более ранними столкновениями с кометами.

— Да. Все они произошли задолго до того, как здесь появились люди, — всего один или два удара за миллиард лет. Кратковременные кометные дожди, выбросы воздуха, после которых снова наступала долгая зима. И каждый удар приводил к засеву.

— А. Я понимаю. Они похожи на цветы пустыни, которые распускаются при кратковременном дожде. Маки, шиповники, злаки, щитовки.

— Именно так. Они быстро завершают свой жизненный цикл, размножаются настолько энергично, насколько это возможно, пока сохраняется "кометный воздух". А затем их семена остаются в состоянии покоя столько, сколько необходимо, в ожидании следующего случайного события, возможно, до миллиарда лет.

— Я думаю, они распространяются, пытаясь покрыть Луну. Размножаясь как можно быстрее и как можно дальше.

— Нет, — тихо сказал он.

— А что же?

— При каждом появлении кометы места посадки сходятся. Так же, как и здесь. Эти растения работают в обратном направлении, Ксения.

Миллиард лет назад здесь были тысячи таких мест. В результате большого посева их количество сократилось до сотни; те немногие счастливчики были засыпаны семенами, в то время как их предшественники засохли. А позже, в результате другого посева, эта сотня сократилась до двенадцати или около того. И, наконец, из двенадцати остался один. Этот.

Она попыталась обдумать это; она представила, как маленькие коробочки с семенами сближаются, уменьшаясь в количестве. — Это не имеет смысла.

— Не для нас, послов Земли, — ответил он. — Земная жизнь распространяется, колонизирует все, что может, где и когда угодно. Но это лунная жизнь, Ксения. А Луна — старый, остывающий, умирающий мир. Его расцвет был недолгим и остался в далеком прошлом. Поэтому жизнь приспособилась к сложившимся условиям. Вы понимаете?

— ...Думаю, да. Но неужели это действительно последние из них? Конец?

— Да. Цветок уже умирает.

— Но почему здесь? Почему сейчас?

Он пожал плечами. — Ксения, ваш коллега Фрэнк Паулис полон решимости восстановить Луну изнутри и снаружи. Даже если у него ничего не выйдет, другие пойдут по его стопам. Неподвижность Луны утрачена. — Он фыркнул. — Мой собственный сад, может, и уцелеет, но он будет стоять в парке, как ваши старые посадочные модули "Аполлон", и на него будут глазеть туристы. Он... приходит в упадок. То же самое и с цветами. На новой Луне, в нашем будущем, им просто негде будет выжить.

— Но откуда они знают, что не смогут выжить? О, это неправильный вопрос. Конечно, цветы ничего не знают.

Он замолчал, глядя на нее. — Вы уверены?

— Что вы имеете в виду?

— Мы умны и агрессивны. Мы считаем, что ум проистекает из агрессивности. Возможно, это так. Но, возможно, для того, чтобы постичь покой, требуется более развитое воображение, чем для того, чтобы реагировать на шум и суету нашего примитивного человеческого мира.

Она нахмурилась, вспомнив слова Марико о нейронных структурах в цветах. — Вы хотите сказать, что эти растения обладают сознанием?

— Думаю, да. Это было бы сложно доказать. Однако я провел здесь много времени в размышлениях. И у меня появилась интуиция. Возможно, это можно назвать сочувствием.

— Но это кажется жестоким. Какой Бог мог такое задумать? Подумайте об этом. Перед вами разумное существо, запертое на поверхности Луны, в этой пустынной, бесплодной среде обитания. И его образ жизни, насчитывающий, возможно, миллиарды лет, преследовал единственную цель — уменьшить себя, подготовиться к этому окончательному исчезновению, этой смерти, этому смертоубийству. Какова цель сознания, столкнувшегося с таким запустением?

— Но, возможно, это не так, — мягко сказал он. — Космологи говорят нам, что существует множество временных потоков. Будущее Луны в том направлении, куда мы смотрим, может быть пустынным. Но не в прошлом. Так почему бы не взглянуть правде в глаза?

Она едва поспевала за ним. Но она вспомнила каре сансуй, безводный ручей, протекающий в реголите. Невозможно было сказать, течет ли поток из прошлого в будущее или из будущего в прошлое, поднимаются ли холмы из нагроможденного реголита или опускаются.

— Возможно, для цветов, — сказал он, — для этого цветка — последнего или, возможно, первого — это может быть началом, а не концом.

— Великий Боже. Вы хотите сказать, что эти растения живут в обратном направлении во времени? Распространяющиеся не в будущее, а в прошлое?

— В настоящем есть только одно из них. В прошлом их много — возможно, миллиарды. В нашем будущем их ждет смерть, в нашем прошлом — слава. Так почему бы не посмотреть в ту сторону?" Он коснулся ее руки в перчатке. — Главное — не горевать о цветах. У них есть своя мечта, своя мечта о лучшей Луне, в далеком прошлом или в далеком будущем. Вселенная не всегда жестока, Ксения Макарова. И вы не должны ненавидеть Фрэнка за то, что он сделал.

— Я его не ненавижу.

— С определенной точки зрения, он не забирает питательные вещества из недр Луны, а отдает их. Он наполняет ядро Луны водой и летучими веществами, а когда закончит, то даже заполнит образовавшуюся пустоту... Понимаете?

— Такоми.

Он замер.

— Это ведь не ваше настоящее имя, верно? Это не вы.

Он ничего не ответил, отвернувшись от нее.

— Я даже не думаю, что вы мужчина. Мне кажется, ваше имя — Немото. А вы прячетесь здесь, на Луне, коротая века.

Такоми несколько долгих секунд стоял молча. — Мои лунные растения уходят в лучшее прошлое. Для меня это неприемлемо. Я должен проложить свой путь в неприветливое будущее. Но здесь, по крайней мере, меня редко беспокоят. Надеюсь, вы это оцените.

— А теперь пойдем, — сказал Такоми, или Немото. — У меня есть зеленый чай и рисовые лепешки, мы посидим под сакурой и поговорим.

Ксения молча кивнула и позволила ему — или ей? — взять себя за руку. Вместе они пошли по податливой лунной поверхности.

Здесь, на Южном полюсе Луны, снова было торжество. В этот день проект "Буровик" должен был реализовать свой потенциал, доставив на поверхность первые объемы воды, пригодные для коммерческого использования.

Снова собрались толпы людей: инвесторы с гостями, семьи с детьми, огромные умные экраны, развешанные на буровом оборудовании, виртуальные наблюдатели, чтобы все на Луне могли следить за происходящим. Даже "серые" пришли отпраздновать завершение проекта и танцевали замысловатые танцы.

Земля, словно призрак, маячила на горизонте, игнорируемая, ее войны не имели смысла.

На этот раз Ксения не увидела Фрэнка, расхаживающего по лунной поверхности в своем звездно-полосатом скафандре и раздающего приказы. Фрэнк сказал, что знает, в какую сторону дует ветер, — грубая земная метафора, которую ни один рожденный на Луне японец не поймет. Поэтому он ограничился добровольным домашним арестом в новом рёкане, который открылся на вершине одной из самых высоких здешних гор.

Когда она вошла, он жестом пригласил ее войти и вручил ей напиток, отличное саке. Номер представлял собой великолепный пентхаус, оформленный как сочетание западного и традиционного японского стилей. Одна стена, обращенная к скважине, представляла собой огромную панель из прочного безводного лунного стекла. Она увидела на столе стакан с мутной водой, накрытый крышкой. Лунная вода, его единственный трофей в "Буровике".

— Это чертовски опасная клетка, — сказал он. — Если уж приходится сидеть в клетке. — Он мрачно рассмеялся. — Эти лунные японцы цивилизованные. Что ж, посмотрим. — Он взглянул на нее. — А как насчет тебя? Ты вернешься к звездам?

Она посмотрела на маслянистую пленку на поверхности напитка в своем бокале. — Вряд ли. Мне... здесь нравится. Думаю, мне бы понравилось строить мир.

Он хмыкнул. — Ты выйдешь замуж. У тебя будут дети. Внуки.

— Возможно.

Он пристально посмотрел на нее. — Когда это случится, вспомни обо мне, о том, кто сделал это возможным и за что получил по заднице. Вспомни об этом.

Он подвел ее к окну.

Она смотрела вдаль, словно богиня, наблюдая за происходящим. Буровая площадка представляла собой скопление массивных механизмов, покрытых толстым слоем пыли, и все это было залито искусственным светом. Над равниной висели неподвижные звезды, а люди и их техника сновали по древней разрушенной равнине, словно муравьи в скафандрах.

— Знаешь, это великий день, — сказала она. — Они воплощают в жизнь твою мечту.

— Мою мечту, как же. — Он налил себе еще саке и выпил залпом, как пиво. — Они украли ее у меня. И они идут вглубь. Именно это сейчас обдумывают "Нишизаки" и остальные. Я видел их планы. Огромные подземные города в планетной коре, рассчитанные на тысячи, даже сотни тысяч жителей, все они питаются тепловой энергией горных пород. Через пятьдесят лет на Луне могло бы поселиться в несколько раз больше людей, чем сейчас, и они бы усердно зарывались вглубь. — Он беспокойно взглянул на свои наручные часы.

— Что в этом плохого?

— Не в этом, черт возьми, дело. — Он посмотрел на покрытое шрамами лицо Земли. — Если мы закопаемся вглубь, то не сможем этого увидеть. Мы забудем. Неужели ты не понимаешь?

Но сейчас на буровой площадке началась какая-то активность. Она подошла к окну и сложила ладони рупором, чтобы приглушить свет в комнате.

Люди бежали прочь от центра площадки.

Раздался толчок. Здание под ней медленно содрогнулось. Землетрясение на тихой и неподвижной Луне?

Фрэнк взглянул на часы. Он ударил кулаком по воздуху и подошел к окну. — Как раз вовремя. Черт возьми.

— Фрэнк, что ты наделал?

Последовал еще один толчок, более сильный. Маленькая статуэтка Будды соскользнула с пьедестала и мягко опустилась на покрытый ковром пол. Ксения с трудом удержалась на ногах. Ощущение было такое, будто едешь в час пик в поезде.

— Все просто, — ответил Фрэнк. — Кумулятивные заряды, встроенные в обсадную трубу. Они проделали отверстия прямо в стенках ствола скважины, в окружающей породе, чтобы вода и вязкая субстанция попадали прямо в трубу и поднимались вверх...

— Прорыв. Ты устроил прорыв.

— Если я все правильно рассчитал, из этой дыры хлынет все содержимое гребаной Луны. Как будто прокололся воздушный шарик. — Он взял ее за руки. — Послушай меня. Здесь мы будем в безопасности. Я все рассчитал.

— А люди там, внизу, в кратере? Твои менеджеры и техники? Дети?

— Это будет день, о котором они будут рассказывать своим внукам. — Он пожал плечами и ухмыльнулся, его лоб блестел от пота. — Меня все равно посадят. По крайней мере, так...

Но тут из центра платформы вырвался столб быстро застывающей жидкости, который пробил себе путь сквозь саму платформу, разрушая окружавшие ее хлипкие здания. Когда столб поднялся достаточно высоко, чтобы на него упал ровный солнечный свет, льющийся с гор, он словно вспыхнул, и кристаллы льда засверкали сложными параболическими узорами, прежде чем обрушиться на землю.

Фрэнк взмахнул кулаком. — Знаешь, что это такое? Кероген. Смолистое вещество, которое содержится в горючих сланцах. В его состав входят углерод, кислород, водород, сера, калий, хлор и другие элементы... Я не поверил своим ушам, когда ребята из лаборатории рассказали мне, что они там нашли. Марико говорит, что кероген настолько полезен, что с тем же успехом мы могли бы найти в скалах куриный бульон. — Он хихикнул. — Куриный бульон из первичного облака. Я победил, Ксения. Благодаря этому выбросу я помешал им построить Бедрок-Сити, подземный город. Я знаменит.

— А как же лунные цветы?

Его лицо посуровело. — Да кому какое дело? Я человек, Ксения. Меня интересует судьба человека, а не кучка бесполезных растений, которые мы даже не можем съесть. — Он махнул рукой в сторону ледяного фонтана. — Посмотри туда, Ксения. Я победил будущее. Я ни о чем не жалею. Я великий человек. Я достигаю великих свершений.

Земля вокруг разрушенной буровой вышки начала трескаться, выпуская газ и кристаллы льда, и глубокое, древнее богатство Луны обрушилось на людей.

Фрэнк Паулис прошептал. — А что может быть прекраснее этого?

Она была во Тьме, летела, как одно из своих собственных семян. Ее окружали осколки разрушенной Земли и ее дети.

Но, конечно, она не могла с ними разговаривать; в отличие от Земли, во Тьме не было камней, и она не могла передавать свои мысли.

Это было время пронзительного одиночества.

Но оно длилось недолго.

Облако уже собиралось воедино, превращаясь в новую, более величественную Землю, которая сияла под ней, в сверкающий океан камней, в сотни раз больший, чем то маленькое местечко, откуда она прибыла.

И наконец она увидела, как величайшая из всех комет вырвалась из сердца этой Земли — огненный шар взмыл в небо и стремительно исчез в непроглядной Тьме.

Она упала в этот пылающий океан, и сердце ее наполнилось радостью от Слияния Земель.

В последний миг своей жизни она вспомнила о Дающем.

Она была первой, и Дающий породил ее. Без Дающего, который питал Землю, ничего бы не было.

Ей хотелось выразить свою любовь к нему. Но она знала, что это невозможно.

Однако чувствовала, что он и так все знает.

Глава 21

Возвращение на родину

После путешествия к звездам Мадлен и Бен вернулись в безмолвную Солнечную систему.

Прошло больше ста лет. Сами они постарели меньше чем на год. На удивление, на дворе был 2240 год — невообразимая, футуристическая дата. Мадлен была готова к тому, что их ждет еще один исторический дрейф и культурная изоляция.

Но не к тишине.

По мере того как пролетали долгие недели их полета от точки Лагранжа до центра Солнечной системы, а скопление света, которым была окружена внутренняя часть системы, становилось все ярче, их обоих все сильнее охватывало беспокойство. Наконец они подлетели достаточно близко, чтобы разглядеть Землю в телескопы "Предка". Они склонились над мониторами.

Земля была ослепительно белой.

Лед наступал с обоих полюсов, подбираясь к экватору. Очертания северных континентов едва виднелись под огромными ледяными щитами. Цвета жизни — коричневый, зеленый и синий — сосредоточились в узкой полосе вокруг экватора. То тут, то там на ночной стороне планеты Мадлен различала вспышки пожаров и взрывов. Корабли гайджинов кружили вокруг Земли, перемещаясь от полюса к полюсу. Их прямоточные двигатели испускали золотой свет, который отражался от льдов и океанов. Гайджины наносили на карту и изучали Землю, продолжая следовать своим грандиозным и терпеливым планам.

Мадлен и Бен были потрясены. Они часами изучали Землю, почти не разговаривая, забывая о еде и сне.

Бен, переживавший за свою жену и народ Тритона, замкнулся в себе и отдалился от Мадлен. Мадлен с трудом переносила одиночество. Во сне ей снились яркие образы дрейфующих инопланетных артефактов.

Корабль-цветок гайджинов вывел их на орбиту вокруг Луны.

Наконец к ним вышла Немото. Она появилась в тесном, обшарпанном служебном модуле "Предка времени сновидений" в виде третьей фигуры — цифрового призрака, соткавшегося из облака кубических пикселей.

Ее взгляд остановился на Мадлен. — Мичер. Вы вернулись. Вас ждали. У меня есть для вас задание. — Она улыбнулась.

— Не верю, что вы еще живы, — сказала Мадлен. — Должно быть, это какая-то виртуальная симуляция.

— Мне плевать, что вы думаете. В любом случае вы никогда этого не узнаете. — Немото была маленькой, сморщенной, с лицом, похожим на жесткую маску, словно с возрастом она деградировала до какой-то более примитивной формы человека. Она огляделась. — Где модуль ФГБ?.. А, вот он. — Очевидно, она только что загрузила краткое описание их миссии от своего виртуального двойника, который путешествовал вместе с ними. Она сердито посмотрела на них. — Вечно лезете не в свое дело, да, Мичер?

Мадлен провела рукой сквозь тело Немото; пиксели заплясали, как бабочки. Для Мадлен, которая на десять десятилетий отставала от своего времени, эта проекция была впечатляющей новинкой. Задержки во времени не наблюдалось; Немото — или проектор — должна была находиться здесь, на Луне или на лунной орбите, иначе ее ответы запаздывали бы на несколько секунд.

— А что насчет Тритона? — напряженно спросил Бен.

Лицо Немото ничего не выражало. — Тритон молчит. Молчать — это разумно. Но ваша жена все еще жива.

Мадлен почувствовала, как Бен слегка расслабился.

— Но, — сказала Немото, — колония под угрозой. Флот кораблей-цветков и заводов гайджинов движется от астероидов. Они уже на орбитах Юпитера, Сатурна и даже Урана. У них там есть проекты, например на спутнике Юпитера Ио, о которых мы ничего не знаем. — На ее лице отразился гнев, который она не могла скрыть даже спустя столько времени, и собственнические чувства. — Земля, конечно, разрушена. И хотя эти глупцы там, внизу, об этом не знают, Луна сталкивается с долгосрочным кризисом ресурсов, особенно металлов. И так далее. Гайджины побеждают, Мичер. Тритон — единственная точка опоры, которая есть у нас, людей, во внешней системе. Последняя ниточка. Мы не можем позволить гайджинам захватить его.

И у нее есть план, — с замиранием сердца поняла Мадлен. — План, в котором я участвую. И она тут же с головой окунулась в интриги и манипуляции Немото.

Бен нахмурился. Он задал Немото несколько острых вопросов о ее присутствии, влиянии и ресурсах. Какова сейчас политическая ситуация? Кто ее поддерживает? На какие средства она действует?

Она не ответила ни на один из его вопросов. Она даже не сказала, где находится, прежде чем исчезла, пообещав — или пригрозив, — что вернется.

Мадлен проводила долгие часы у иллюминаторов, наблюдая за Луной.

Луна находилась под контролем жесткой структуры федерального правительства, которая, казалось, идеально сочеталась с рядом корпоративных альянсов, выросших в основном из японских компаний, финансировавших первые волны лунной колонизации. Лунные власти позволили "Предку" выйти на широкую двухчасовую орбиту, но не разрешили Мадлен и Бену приземлиться. Мадлен было ясно, что для этих занятых лунных обитателей вернувшиеся со звезд путешественники не представляли никакого интереса.

Огромные светящиеся корабли-цветки гайджинов кружили вокруг Луны от полюса до полюса.

Эта новая Луна светилась зеленым и голубым — цветами жизни и человечности. Японцы, живущие на Луне, усеяли огромные кратеры — Коперник, Эвдокс, Гассенди, Фра Мауро, Циолковский, Верн и многие другие — куполами, под которыми хранились запасы воды, воздуха и всего необходимого для жизни. Ландсберг, первая крупная колония, оставалась столицей. Купола стали огромными, гребни некоторых из них возвышались на два километра над древним реголитом. Это были шестиугольные каркасные конструкции, поддерживаемые гигантскими обитаемыми башнями. Некоторые купола соединялись крытыми дорогами и линейными поселениями, над лунными морями тянулись светящиеся линии. Японцы планировали возвести такие конструкции по всей поверхности Луны, превратив ее в "дом-мир". Это было бы похоже на огромный дендрарий, непрерывно управляемую биосферу.

Все это, как узнала Мадлен, подключившись к информационной сети, охватывающей новую планету, стало возможным благодаря огромным буровым установкам, которые назывались шахтами Паулиса. Сам Фрэнк Паулис все еще был жив. Мадлен ощутила прилив гордости от того, что представитель ее собственного "древнего" поколения добился такого величия. Но спустя пятьдесят лет после своего грандиозного технического триумфа Паулис впал в немилость и был изолирован от общества.

Виртуальная Немото снова материализовалась.

Мадлен узнала, что Немото, насколько было известно, все еще жива. Но она надолго исчезла из поля зрения. Ходили слухи, что она жила отшельницей на обратной стороне Луны, которая до сих пор относительно необитаема. Судя по всему, у нее случился нервный срыв, который длился десятилетиями. Немото ничего не рассказывала ни об этом, ни о себе, ни даже об истории, которую Мадлен и Бен пропустили. Она хотела говорить только о будущем, о своих проектах, как и всегда.

— Хорошие новости. — Она улыбнулась, и ее лицо стало похоже на череп. — У меня есть корабль.

— Какой корабль? — спросил Бен.

— "Гурруту". Один из моих колониальных кораблей. Он уже дважды совершил путешествие от Земли до Нептуна и обратно. Сейчас он на высокой околоземной орбите. — Она выглядела задумчивой. — На самом деле там безопаснее, чем на орбите Луны. Здесь его захватили бы и разобрали на металлы. — Она изучающе посмотрела на них. — Вам нужно лететь на Тритон.

Бен кивнул. — Конечно.

Немото пристально посмотрела на нее. — А вы, Мичер?

Конечно, Бен должен, — подумала Мадлен. — Там, на холоде, его люди, они борются за выживание. Это его жена, которая каким-то чудом до сих пор жива, несмотря на то, что проделала этот долгий путь длиной в сто лет. Но, несмотря на амбиции Немото, меня это не касается.

Однако, глядя на хрупкую виртуальную фигуру Немото, которая упрямо выживала и упрямо боролась, Мадлен чувствовала, что разрывается на части. Возможно, ты уже не так равнодушна ко всему этому, как раньше, Мадлен.

— Даже если мы доберемся до Тритона, — сказала она, — что будем делать, когда окажемся там? Что вы задумали, Немото?

— Мы должны остановить гайджинов и всех, кто придет за ними, — мрачно ответила Немото. — Что еще нам остается?

Им предстояло провести месяц на околоземной орбите, занимаясь "Гурруту".

Колониальному кораблю было уже несколько десятков лет, и он порядком износился. "Гурруту" был собран на основе центральной жидкостной криогенной ступени ракеты "Ариан-12". Это был простой цилиндр с внутренними топливными баками, отремонтированными и приспособленными для жилья. Основным жилым помещением "Гурруту" был большой резервуар для водорода, а меньшая кислородная емкость использовалась для хранения. По всей длине водородного бака через ряд сетчатых перекрытий тянулась лестница, которая доходила до приборной панели.

Снаружи были прикреплены большие, хрупкие на вид крылья солнечных батарей. Но в тускло освещенных окраинах Солнечной системы энергию вырабатывали восстановленные ядерные реакторы. Это были старые технологии: тяжелые архаичные агрегаты советской эпохи под названием "Топаз". Каждый "Топаз" представлял собой нагромождение труб, патрубков и стержней управления, установленных на большом конусе радиатора из гофрированного алюминия.

На одном конце центрального блока находились стыковочный узел и приборный модуль, а на другом — группа ионных ракет. Ионные двигатели подходили для длительных, измеряемых годами, миссий к внешним планетам и за их пределы. И они работали, переправили йолгну на Тритон. Но эти двигатели требовали значительной модернизации: они тоже были устаревшими. Новейшие лунные японские термоядерные двигатели на гелии-3, как узнала Мадлен, были гораздо более эффективными.

Поездка на Нептун была бы не из приятных. В туалетах, похоже, никогда не было надлежащей вентиляции. Когда они пытались заснуть, раздавался хор хлопков, хрипов и скрежета. Солнечные батареи постепенно разряжались, так что энергии всегда не хватало, даже в такой близости от Солнца. Вскоре Мадлен устала от полусырой еды, чуть теплого кофе и прохладной воды для купания.

Но сорок человек прожили в этих трущобах-пещерах без окон все те пять лет, которые потребовались "Гурруту", чтобы добраться до Нептуна: питались растениями, выращенными на гидропонике, перерабатывали отходы, старались не сводить друг друга с ума. Резервуар был увешан гамаками и одеялами — маленькими гнездышками, в которых люди искали уединения. Здесь родились трое детей.

Мадлен обнаружила царапины на алюминиевой переборке, свидетельствующие о росте ребенка, и фотографию любимого дяди, спрятанную в глубине шкафа для хранения вещей.

Этот корабль могли построить в двадцать первом веке — даже в двадцатом. Исследования людей в области космических полетов практически прекратились, когда появились гайджины. Мадлен подумала о кораблях-цветках гайджинов, которые доставили ее к седловой точке и дальше: безупречные, совершенные, словно драгоценные камни.

Но "Гурруту" был просто лучшим из того, что могла предложить Немото. И это был настоящий подвиг. С таким оборудованием Немото доставила людей до Нептуна — в тридцать раз дальше от Солнца, чем Земля, и в десять раз дальше, чем пояс астероидов. Только сам Мейленфант, без помощи гайджинов, забрался еще дальше, но его миссия была рассчитана на одного человека. Немото отправила двести колонистов.

Пока Мадлен возилась с наспех собранными системами, импровизируя с ремонтом подручными средствами, ее уважение к Немото только росло.

А пока Мадлен работала, за иллюминаторами "Гурруту" проплывала Земля.

Мадлен узнала, что старые экологи-Кассандры были правы. Климат действительно был лишь метастабильным. В конце концов, после сорока тысяч лет рытья, строительства и сжигания ресурсов, люди умудрились дестабилизировать мир, перевернуть его с ног на голову, и он с поразительной быстротой перешел в это новое, смертоносное состояние.

Мадлен могла видеть узоры на льду — рябь, линии обломков, различные цвета — там, где лед сошел со своих крепостей на полюсах и горных вершинах. Над огромными ледяными щитами было мало облачности — просто клочья перистых облаков, гонимые ветрами, которые, казалось, постоянно кружат вокруг огромных систем низкого давления, расположенных на замерзших полюсах.

Лед покрыл большую часть Канады, и его огромный язык протянулся далеко на американский Средний Запад, доходя на юг дальше Великих озер — или тех мест, где раньше были озера. Чикаго, Детройт, Торонто и другие города теперь исчезли, утонули. Знакомые очертания Великих озер сменились новым мерцающим океаном, который простирался на тысячу километров вглубь материка от восточного побережья. А на западе от Пьюджет-Саунд к Аляске протянулась водная лента. Сама суша промялась под тяжестью льда, и морская вода быстро наполнила образовавшиеся неглубокие впадины.

Даже к югу от линии льда суша серьезно пострадала. От Орегона через Айдахо, Вайоминг, Небраску и Айову простиралась пустыня — пояс огромных волнистых песчаных дюн. Это было место, где дули сильные ветры, потому что холодный воздух поднимался ото льда и обрушивался на открытую местность. Она видела гигантские пыльные бури, которые длились по нескольку дней. По ночам на бескрайних просторах мерцали огоньки: это были костры, которые разводили потомки американцев со Среднего Запада, вынужденные жить как бедуины в этой огромной холодной пустыне.

К югу от ледяного покрова Земля, на первый взгляд, выглядела такой же умеренной и пригодной для жизни, как и всегда. Она видела зелень в тропических районах, коралловые рифы, корабли, курсирующие взад и вперед по теплым, свободным ото льда морям. Но ничто не осталось нетронутым. Огромные дождевые леса экваториальной Африки и бассейна Амазонки снова превратились в изолированные зоны, окруженные участками, похожими на луга. И наоборот, казалось, что Сахара зеленеет. Изменились даже очертания континентов, когда из-за падения уровня моря обнажились блестящие пласты континентальных шельфов. На юге Соединенных Штатов все еще существовали города: огромные туманно-серые городские поселения, раскинувшиеся вдоль побережий и речных долин, от Нижней Калифорнии, вдоль мексиканской границы, Мексиканского залива до Флориды. Но Новый Орлеан, казалось, горел непрерывно, огромные пожары охватывали целые кварталы, поднимая столбы черного дыма, которые тянулись на сотни километров. Кроме того, вокруг Орландо, похоже, шла небольшая война: она разглядела что-то похожее на следы танковых гусениц и частые взрывы, озарявшие ночь.

Было невозможно получать прямые новости. Предположительно, все коммуникации осуществлялись по наземным линиям связи или между двумя местами с помощью модулированных лазеров; похоже, жители Земли с запозданием осознали мудрость не сообщать о своих делах звездам. Однако, по-видимому, некоторые из этих войн вспыхивали еще до возвращения ледникового периода.

Наиболее жестокий конфликт, по-видимому, происходил в Северной Африке, где население Евразии — сотни миллионов — пыталось перебраться в южноевропейские страны и на новые пастбища Северной Африки. Но любое упорядоченное перемещение давно прекратилось. Сахару испещряли огромные черные кратеры, некоторые из них мерцали, словно стеклянные лужицы; а однажды она разглядела характерную форму грибовидного облака, поднимающегося, словно идеальная игрушка, из-за охряного африканского горизонта.

И — что еще более зловеще — она могла видеть новые формы на многострадальной поверхности Земли. Это были огромные разросшиеся сооружения, похожие на пауков, серебристые: не похожие на человеческие города, более централизованно организованные, части соединены между собой, как отдельные здания, простирающиеся на десятки километров. Это были колонии гайджинов. Их было несколько в свободных ото льда средних широтах, где поблизости не было никаких признаков присутствия человека. Несколько таких мест было даже на самих ледяных покровах, где ни один человек не смог бы выжить. Никто не знал, что там делали гайджины.

Она почувствовала холодную ярость. Разве гайджины не могли что-нибудь сделать, чтобы остановить это, остановить крах ее мира? Если нет, то какого черта они здесь оказались?

Бен сказал, что хочет побывать на Земле, в Австралии, в последний раз перед тем, как покинуть ее навсегда. Мадлен пришла в ужас от этой идеи. Это больше не моя планета. Но она не хотела противиться сложному порыву Бена.

Навстречу им поднялся автоматический шаттл "земля-орбита". Немото нашла кого-то, кто согласился принять их у себя, хотя и ненадолго.

Они скользили в утреннем свете по направлению к Австралии, приближаясь с юга. Они не получали никаких запросов на опознание; не было никаких попыток контролировать движение, ничего не слышалось с земли. Это было похоже на приближение к необитаемой планете.

Они дрейфовали над Сиднеем. Город все еще был населен, его пригороды были изуродованы конфликтами, но гавани не было; Сидней оказался выброшенным на сушу в глубине страны. Ржаво-красные пустыни в центре казались еще более безжизненными, чем раньше. Но она не видела никаких признаков присутствия человека. Например, Элис-Спрингс выгорел дотла, от него осталась лишь пустая оболочка; там не было заметно никакого движения.

Они пролетели низко над крупными геологическими образованиями к югу от Элис-Спрингс — Айерс-Рок и Олгас. Это были неприступные глыбы твердого древнего песчаника, возвышающиеся над плоской пустыней и изрезанные многовековыми потоками воды. Для аборигенов, кочевавших по этому суровому плоскогорью, эти образования, должно быть, были столь же поразительными, как средневековые соборы, возвышавшиеся над Европой. Поэтому аборигены придавали им тотемное и религиозное значение, сочиняли истории о Времени сновидений, глядя на трещины и складки в скалах, пока те не превратились в своего рода мифический кинематограф, застывший в геологическом времени. Она предположила, что это был триумф воображения в краю, напоминающем камеру сенсорной депривации.

Когда-то это место было центром туризма. Туристы давно разъехались, западное влияние исчезло в одночасье, как мечта о сытой и богатой жизни. Но аборигены остались. С высоты она увидела, как по равнине медленно движутся стройные фигуры, как их круглые лица поворачиваются в сторону ее корабля. Все было так же, как и двенадцать тысяч лет назад, — как и предсказывал Бен, вспомнила она.

Бен молча и отстраненно выглянул из иллюминатора.

Примерно в ста километрах к югу от Элис-Спрингс они увидели ярко-синюю точку в пустыне. Палатку.

Шаттл нырнул вниз, камнем полетел вниз и, проехав по земле, остановился в полукилометре от палатки.

Никто не вышел их встречать. Через несколько минут они спустились на землю и направились к палатке.

Земля напоминала огромный оранжево-красный стол, а небо — выцветший голубой лист. Вокруг царила полная тишина: не было слышно ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Солнце стояло высоко, нещадно палило, воздух был сухим и раскаленным. Они шли осторожно, непривычные к высокой гравитации Земли.

Мадлен была потрясена. Если не считать нескольких выходов в открытый космос, она уже много лет не покидала тесный жилой модуль и не гуляла по окрестностям.

Бен коснулся ее руки. Она остановилась. Сквозь жаркую дымку на горизонте что-то двигалось, величественное, бесшумное.

— Это похоже на ящерицу, — прошептала она. — Может быть, комодский варан. Но...

— Но оно огромное.

— Думаешь, это еще один эксперимент гайджинов?

— Наверное, нам лучше не двигаться, — сказал он.

Ящерица, кошмар мезозоя, замерла на долгие секунды, возможно, на минуту, высунув язык длиной с хлыст, чтобы наброситься на что-то невидимое. Затем двинулась дальше, отвернувшись от людей.

Они поспешили дальше.

Хозяйкой была женщина: американка, невысокая, плотная, с суровым лицом, ее густые черные волосы были туго стянуты на затылке. Она была одета в серебристый комбинезон. Ее звали Кэрол Лернер.

Лернер презрительно оглядела их с головы до ног. — Немото сказала мне, чтобы я вас ждала. Она не сказала мне, что вы наивные простаки. — Она посмотрела на них с тяжелым подозрением. — У меня есть запасы.

Бен нахмурился. — Что-что?

Лернер сказала. — Я не собираюсь говорить вам, где они. Если я умру, мои тайники самоуничтожатся.

Мадлен быстро поняла. Когда пришли льды, медицина, как и все остальное, пришла в упадок. Так что антивозрастных препаратов больше не было. Такие запасы стали самым ценным, что осталось на планете. Она подняла руки. — Мы не представляем для вас угрозы, Кэрол.

Лернер продолжала наблюдать за ними.

Наконец она решительно завела их в палатку, где было блаженно прохладно и влажно. Она достала пару комбинезонов и жестом предложила им надеть их. — Они бесценны. Буквально. Одежда, защищающая от термического воздействия, практически не поддается разрушению. Ее больше никто не производит. Люди передают ее по наследству, как семейную реликвию, от матери к ребенку. Будьте с ней осторожны.

— Мы постараемся, — пообещала Мадлен.

В палатке не было перегородок. Бен пожал плечами, разделся догола и влез в комбинезон. Мадлен последовала его примеру.

Лернер начала кипятить воду для питья и дала им поесть: разбавленный суп, вкус которого невозможно было определить. На вид ей было около шестидесяти. На самом деле она была намного старше. Она оказалась той самой Кэрол Лернер, женщиной, которая — следуя другому проекту Немото — спустилась в облака Венеры и стала первым и единственным человеком, ступившим туда.

Бен огляделся, увидел груды образцов горных пород, диски с данными, несколько старомодных бумажных книг, сильно потрепанных, с пыльными и пожелтевшими страницами.

— Моя работа, — проворчала Лернер, наблюдая за ним. — Я геолог. Ни одно предыдущее поколение не переживало наступление ледникового периода.

— А журналы, научные институты, университеты все еще существуют? — спросил Бен.

— Только не на Земле, — нахмурившись, ответила Лернер. — Я храню свои образцы и записи в тайнике. Зарываю их достаточно глубоко, чтобы животные не смогли их достать. И отправляю свои результаты и интерпретации на Луну и Марс. — Она враждебно посмотрела на Мадлен. — Знаю, о чем вы думаете. Я старая, психованная, одержимая. Наука больше не имеет значения. Меня тошнит от вас, звездных путешественников. Вы прыгаете и перескакиваете через историю, но ни черта не видите. Вот что я вам скажу. Гайджины работают в течение длительного времени. Мы для них поденки. И именно поэтому наука сейчас так важна. Больше, чем когда-либо. Так мы можем оставаться в игре.

Мадлен подняла руки. — Я не... — начала она.

Но Лернер уже занялась своим супом, и ее гнев улегся. Бен тронул Мадлен за руку, и она замолчала.

Это женщина, — подумала она, — которая долгое время провела в одиночестве.

У Лернер был маленький автомобиль, просто пластиковый пузырь на легкой раме с прикрепленным к крыше гигантским баком для воды, работающий на аккумуляторах, которые заряжались от большого блока солнечных батарей. На следующий день она посадила их в машину и поехала на запад.

Через пару часов они добрались до местности, которая показалась им не такой засушливой. Мадлен увидела зеленую растительность, деревья, пучки травы, кружащих птиц. Они подошли к мелкому сухому ручью, к которому повернула Лернер. Проехали мимо того, что выглядело как сгоревшая дотла заброшенная ферма.

Они поднялись на небольшой подъем, и Лернер сбавила скорость, позволив машине двигаться вперед почти бесшумно. Наконец, когда они приблизились к вершине, она заглушила двигатель и позволила инерции автомобиля нести их вперед в тишине.

Когда они преодолели подъем, перед Мадлен открылась местность.

Там была вода, огромное спокойное голубое озеро, простиравшееся до горизонта, что было совершенно неожиданно в этом старом сухом месте. Она даже почувствовала запах воды. На душе у нее сразу стало легче, откликнулся какой-то первобытный инстинкт.

Ей потребовалась целая минута, чтобы привыкнуть к пейзажу и разглядеть животных.

Там было стадо существ, похожих на носорогов, — неуклюжих цилиндров из плоти, которые толкались у кромки воды. Но у них не было рогов. Один из них поднял массивную голову, в которой, словно заклепки, торчали крохотные черные глазки. Он был невероятно уродлив. Мадлен заметила, что у него были небольшие, странно похожие на человеческие ступни; он ступал осторожно.

— Дипротодоны, — пробормотала Лернер. — Сейчас они очень распространены.

Мадлен разглядела кенгуроподобных существ всех размеров — причудливых, раздутых животных, некоторые были настолько огромными, что, казалось, едва могли оторваться от земли, но все же подпрыгивали, неуклюже переваливаясь. Там были существа, похожие на гигантских ленивцев, которые, по словам Лернера, были разновидностью гигантских вомбатов.

И там были хищники. Мадлен увидела стаи животных размером с волка, которые настороженно кружили вокруг пасущихся и пьющих воду травоядных. Некоторые из них были похожи на собак, другие — на кошек.

— То же самое происходит и в других местах, — сказала Лернер. — По мере распространения ледников луга и леса умеренного пояса отступают, уступая место тундре, степям и еловым лесам.

— Там эти реконструированные существа смогут выжить, — сказал Бен.

— Да. Но не во всем виноваты гайджины. В Азии водятся северные олени, овцебыки, лошади, бизоны. В Северной Америке восстанавливают свою популяцию волки, медведи и даже пумы. — Она снова улыбнулась. — Но я слышала, что в долине Темзы водятся шерстистые мамонты... Вот на них я бы с удовольствием посмотрела.

Они часами наблюдали за тем, как пасутся древние травоядные.

Они ехали дальше. Ехали несколько часов.

И только когда они вернулись в лагерь Лернер, где их терпеливо ждал шаттл, Мадлен поняла, что за весь день не встретила ни одного другого человека, ни единого признака недавнего присутствия людей.

Они пробыли там три дня. Постепенно Лернер начала привыкать к их присутствию.

В последний день Лернер приготовила для них ужин. Когда солнце опустилось за горизонт, они сидели в тени палатки и потягивали очищенную воду.

Они делились байками путешественников. Лернер рассказала им о Венере. В ответ они рассказали ей о чаэра, ютившихся в тусклом свете черной дыры. И о переменах, произошедших с человечеством.

— Там было много слов, — мрачно сказала Лернер. — Беженцы, переселение, разрыв преемственности, голод, болезни, война. Смертность достигла масштабов, невиданных с двадцатого века. А люди продолжают рождаться. Знаете, какой сейчас средний возраст человека?

— Что?

— Пятнадцать лет. Всего пятнадцать. Для большинства людей на планете это нормально. — Она махнула рукой, указывая на опустевший город, климат, измененный льдом, странных реконструированных животных, тонкие корабли-цветы, которые пересекали небо над головой. — Мы здесь в эпицентре гребаной эпохальной катастрофы, а люди забыли. — Она сплюнула в грязь и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Бен наклонился вперед. — Кэрол, как вы думаете, Немото права? Что гайджины пытаются уничтожить нас?

Лернер прищурилась. — Я так не думаю. Но и спасать нас они не хотят. Они... изучают нас.

— Что они пытаются выяснить?

— Не понимаю. Но тогда они, вероятно, не поняли бы того, что я пытаюсь выяснить.

Через некоторое время Лернер вышла, чтобы принести еще выпивки.

Мадлен в объятиях Бена пробормотала: — Кажется, мы, люди, стареем не очень быстро, не так ли?

— Да.

Но с другой стороны, — подумала она, — люди не должны жить так долго. Может быть, гайджины привыкли к такому образу жизни. А мы нет. И это чувство беспомощности просто раздавливает. Неудивительно, что Лернер одержима, а Немото — затворница.

Бен молчал.

— Ты думаешь о Лене, — сказала она. — Тебе страшно?

— С чего бы мне бояться?

— Сто лет — это большой срок, — мягко сказала Мадлен.

— Но мы — йирритджа и дхува, — ответил он. — Мы подходим друг другу.

Она замялась. — А мы?

Он лишь рассеянно улыбнулся.

Ей стало жарко, и она посмотрела на небо. В воздухе висело много пылинок, закрывавших собой многие звезды, а почти полная Луна была серой с ядовито-зелеными вкраплениями. Тем не менее она видела, как по небу легко скользят корабли-цветы. Инопланетные корабли, незаметно кружащие вокруг Земли.

А за кораблями она заметила мерцание среди звезд. Например, в направлении большого созвездия Ориона. Искры, вспышки. Как будто звезды вспыхивают и взрываются. Она замечала это и раньше, но не могла найти объяснения. Это было странно и пугающе. Небо не должно было меняться.

Очевидно, что-то приближалось. -то, что распространялось по всему звездному пространству, возможно, волна колонизаторов-инопланетян.

— Мне здесь не нравится, — сказала она.

— Ты имеешь в виду Австралию?

— Нет. Я имею в виду планету. Небо. Оно больше нам не принадлежит.

— Если вообще когда-то принадлежало.

Я боюсь неба, — подумала Мадлен. — Но не могу снова сбежать. Я в деле — как и хотела Немото.

Я должна отправиться на Тритон.

Зачем? Чтобы слепо следовать очередному безумному плану Немото?

Она мысленно улыбнулась. Может, я что-нибудь придумаю, когда мы туда доберемся.

Лернер принесла бутылку какой-то выпивки, по вкусу напоминающей крепленое вино.

Она холодно улыбнулась им. — Я слышала, что в Испании и Франции люди вернулись в пещеры, где до сих пор сохранились наскальные рисунки, относящиеся к последнему ледниковому периоду. И они добавляют новые слои с изображениями животных, которых видят вокруг. Может быть, все это было сном, как думаете? Теплый период, межледниковье, наша цивилизация. Может быть, все, что имеет значение, — это лед и пещера.

Когда стемнело и освещенная Луна стала ярче, они выпили несколько раз с тостами за Венеру, за чаэра, за Землю, за лед.

Глава 22

Время сновидений на Тритоне

Еще до того, как Нептун стал виден как диск, Мадлен увидела, что он голубой, а Тритон — белый. Голубая планета, белый спутник, туманно выплывающие из огромной, медленно движущейся тьмы, словно экзотические глубоководные рыбы.

Нептун превратился в диск, почти полностью заслонивший крошечное Солнце позади него. Приближающаяся планета была тусклой, сначала она казалась лишь бледно-голубой точкой на фоне звезд, но постепенно, когда глаза Мадлен привыкли к темноте, она обрела размытые очертания и превратилась в шар нежно-голубого и фиолетового цветов с видимой структурой. Более темные синие полосы опоясывали планету по параллелям. Там были огромные штормовые системы, вихревые образования, похожие на Большое Красное Пятно на Юпитере. А еще там были тонкие белые полосы — высокие облака, которые формировались и рассеивались в течение нескольких часов, на удивление быстро. Иногда, когда Солнце располагалось под определенным углом, она видела, как эти высокие облака отбрасывают тени на более глубокие слои атмосферы.

Она была очень далеко от дома.

Здесь невозможно было даже представить себе масштабы. Солнце казалось не более чем яркой звездой, способной отбрасывать тени, — серой, но с четкими очертаниями. Гравитационное притяжение Солнца было настолько слабым, что Нептуну требовалось в сто с лишним раз больше времени, чем Земле, чтобы совершить один оборот по орбите. А вокруг Нептуна простиралась пустота, которая была в десять раз шире орбиты Земли вокруг Солнца, — пустота, в которой могла бы поместиться вся орбита Юпитера.

Здесь, в тишине, холоде и темноте, миры, которые породила эта система, не были похожи на Землю. Здесь планеты стали огромными, туманными, наполненными легкими элементами, такими как водород и гелий, которые испарились с горячих и активных внутренних планет. Итак, каменистое ядро Нептуна было погребено под толстыми слоями непрозрачного газа; голубой цвет был вызван метаном, а не водой; здесь не было ни континентов, ни ледяных шапок.

Но она не ожидала, что Нептун окажется настолько похожим на Землю. Она ощутила прилив ностальгии, ведь сама Земля, конечно же, была уже не голубой, а болезненно-белой — белой от наступающих льдов.

В последний день своего долгого полета "Гурруту" с включенными двигателями обогнул Нептун. Маневр был выполнен в полной тишине, и, пока Мадлен смотрела, как мимо проплывает огромный мир, ей казалось, что она летит в каком-то холодном, темном, гигантском соборе.

А вот и Тритон, уже яркий и становящийся все ярче, — розово-белая жемчужина, парящая в пустоте.

Последний этап сближения с Тритоном стал серьезным испытанием для навигационных систем. Тритон, в отличие от других крупных спутников Солнечной системы, обращается вокруг Нептуна в обратном направлении, против вращения самого Нептуна. Кроме того, орбита Тритона сильно наклонена — примерно на двадцать градусов от плоскости эклиптики. Считалось, что эти особенности Тритона объясняются его необычным происхождением: когда-то он был независимым небесным телом, как Плутон, но был захвачен Нептуном, возможно, в результате столкновения с другим спутником или при прохождении через атмосферу Нептуна. Это катастрофическое событие привело к глобальному таянию льда на Тритоне до того, как спутник окончательно устроился в своем новом положении.

"Гурруту" вышел на эллиптическую орбиту. Мадлен смотрела, как под кораблем проплывает поверхность из смятого водяного льда с розовыми прожилками. В туманных сумерках Тритона выделялся единственный желтый искусственный маяк — на месте городка Касьяпа, где жили люди Бена Роуча. Они были не одни на орбите Тритона. Здесь по-прежнему кружило немало эмигрантских транспортных кораблей, похожих на "Гурруту". Другие корабли врезались в поверхность, чтобы их разобрали на сырье.

Через день за ними прилетел небольшой шаттл. Атмосфера Тритона, состоящая из азота с примесью углеводородов, была слишком разреженной, чтобы в ней могли летать какие-либо крылатые аппараты, поэтому шаттл спускался с орбиты на собственных ракетных двигателях, как когда-то астронавты "Аполлона" при посадке на Луну.

Посадочный модуль развернулся, и перед Мадлен открылась ледяная поверхность. Она была белой, с розовыми прожилками и кое-где с более темными полосами, похожими на принесенную ветром пыль. Мадлен увидела множество деталей: гребни, расщелины и впадины во льду, как будто кожа спутника сморщилась от невыносимой жары.

Модуль накренился и резко пошел вниз, переходя в последнюю фазу снижения. Горизонт быстро выровнялся, и Мадлен увидела множество деталей. Она спускалась в местность, испещренную неглубокими гребнями, похожими на паркет из плоскостей и впадин во льду. Но там были следы человеческой деятельности: две длинные прямые борозды пересекали хаотичные геологические образования, две дороги, прямые, как римские, аккуратно вплавленные в лед. А в конце этих дорог, в центре одной из ледяных впадин, она увидела небольшую восьмиугольную площадку, похожую на бетонную, а рядом — несколько серебристых резервуаров и других зданий.

Посадка была мягкой. Мадлен и Бен облачились в скафандры и выбрались из посадочного модуля.

Равнина вокруг них была неподвижна, топливные баки и грубые постройки на поверхности были бледными и безмолвными. Под ее ботинками хрустел иней, покрывавший более твердый и белый камень.

Это был не камень, — сказала она себе. — Это был лед, водяной лед. Она поскребла его ботинком. Он был непроницаемым, неподатливым, и она не смогла разглядеть его поверхность; он был похож на твердый, спрессованный камень. Здесь, на сильном морозе, лед играл роль силикатных пород на Земле. На льду виднелось неуловимое розовое пятно, почти незаметное. Возможно, какая-то органика, обработанная солнечным светом.

Она сделала шаг вперед, другой. Она плыла и подпрыгивала, как при лунной походке. На самом деле, она знала, что сила тяжести на Тритоне составляет немногим более половины силы тяжести на Луне. Но она была крупным неуклюжим человеком с плохим восприятием гравитации; для нее Тритон и Луна были объединены в общую категорию, называемую "слабая гравитация".

Она подняла глаза к черному небу. Не было ощущения ни воздуха над головой, ни рассеянного солнечного света: только глубокое звездное небо, как будто видимое из высокогорной пустыни, но с доминирующей яркой точкой в центре. Солнце было достаточно ярким, чтобы отбрасывать тени, но это не было похоже на настоящий солнечный свет, — подумала она, — скорее на освещение очень яркой планетой, такой как Венера. Земля была бледно-белой, хрупкой, земля полуночной тишины, ее плоскости и складки казались прозрачными в слабом свете. Казалось, что она создана из дыма или тумана, а не из твердого, как скала, льда.

Теперь она откинулась назад и посмотрела вверх, где в небе висел Нептун. Планета казалась такой же большой, как пятнадцать полных Лун Земли, расположенных на небе вместе. Она была наполовину полной, изможденной, почти призрачной.

Краем глаза она заметила движение: снежинки белоснежного цвета медленно опускались вокруг нее.

— Снег на Тритоне?

— Я думаю, это азот, — сказал Бен.

Мадлен попыталась поймать снежинку на перчатку. Ей было интересно, чем эти кристаллы будут отличаться от земного снега, состоящего из водяного льда. Но хлопья были слишком неуловимыми, слишком редкими и вскоре исчезли.

Бен похлопал ее по плечу и указал на другой участок неба, ближе к горизонту. Там виднелось что-то похожее на звезду, возможно, окруженную размытым световым диском.

Это был инженерный конвой гайджинов: построенные из астероидной породы и льда корабли пришельцев направлялись к Тритону.

Беженцы йолнгу обосновались в кольцевом валу неглубокой округлой впадины под названием Касьяпа Кавус. Она находилась на восточной окраине региона Бубембе, в местности с так называемым "дынным" рельефом — сложным, похожим на паркет ландшафтом, который Мадлен заметила во время посадки. Дно Кавуса было гладким, как чаша, и по нему было легко передвигаться. Здесь стояли тракторы, чьи огромные полупрозрачные шины, казалось, совсем не оставляли следов на ледяной поверхности. Городок Касьяпа представлял собой систему разветвленных пещер. Колонисты глубоко вгрызлись в ледяную породу, чтобы толстый слой льда и металл корпусов космический кораблей защищали их от радиационного потока магнитосферы Нептуна и реликтового космического излучения из глубокого космоса.

Ей выделили каюту — грубый куб, выдолбленный во льду. Она перевезла в каюту свои немногочисленные личные вещи — чипы с книгами, немного одежды, виртуалы рентгеновского барстера и аккреционного кольца черной дыры. Ее вещи выглядели потрепанными и старыми, не на своем месте. Поверхность стены — лед Тритона, запечатанный и изолированный прозрачным пластиком, — под рукой Мадлен была гладкой и твердой. После прохладных пространств системы Нептуна Касьяпа показалась тесной и давящей.

Бен Роуч был поглощен семьей, которую он оставил после себя, двумя новыми поколениями племянников и племянниц, внучатых племянников и внучатых племянниц.

И здесь, конечно же, была Лена Роуч. Она превратилась в маленькую, аккуратную женщину, чье молчание говорило о большой глубине души. Она не видела своего мужа Бена сто лет, большую часть своей долгой жизни. Но ждала его, построила дом в самых суровых условиях.

Сразу стало ясно, что она все еще любит Бена, а он любит ее, несмотря на разделявшую их пропасть времени. Мадлен с благоговением и завистью наблюдала за их спокойным, глубоким воссоединением. Это было похоже на то, как бабушка приветствует внука, как жена встречает мужа, — сложно, многогранно.

Она исследовала колонию урывками, в мрачном расположении духа.

Ей было очевидно, что колония умирает.

Люди были худыми, с бледной кожей. Истощенные, они казались призраками в тусклом солнечном свете. Двигались медленно, несмотря на щадящую гравитацию: энергию нужно было беречь. Здесь царила атмосфера тюрьмы. Она напомнила себе, что когда-то эти люди жили на просторах бескрайней пустыни. Теперь они были заперты здесь, в этом ледяном лабиринте. Она подумала, что это, должно быть, причиняет им боль, возможно, на уровне, которого они сами не осознавали.

Детей было мало.

Жители Касьяпы были приветливы, но она заметила, что они держатся тесными семейными группами. Она всегда будет здесь чужой.

Мадлен проводила много времени в одиночестве, запертая в своей ледяной коробке. Она вела странные разговоры с Немото с задержкой во времени: между комментарием и ответом проходило не меньше десяти часов, и это больше походило на получение электронной почты. Тем не менее они общались. И постепенно Немото раскрыла более глубокую цель, которую она задумала для Мадлен.

— Эти люди голодают, — прошептала Немото. — И все же они сидят на берегу замерзшего океана...

По словам Немото, Тритон был, вероятно, самым удаленным и доступным источником воды в Солнечной системе, во всяком случае, в пределах пояса Койпера. Она рассказала, что Роберт Годдард, американский пионер ракетостроения, в статье под названием "Последняя миграция" предположил, что Тритон можно использовать в качестве пункта снаряжения и запуска для межзвездных экспедиций. — Это было в 1927 году, — сказала Немото.

— Годдард был дальновидным парнем, — пробормотала Мадлен.

— ...Даже если он ошибся, — говорила Немото десятью часами ранее. — Даже если, как выясняется, Тритон будет использоваться в качестве перевалочного пункта для экспедиций со звезд. И использоваться не нами, а инопланетянами. Гайджинами.

Но океан под ногами Мадлен, толщиной в десятки километров, был бесполезен для колонистов, пока он был заморожен и тверд, как камень.

— Представьте, что мы могли бы растопить этот океан, — сказала Немото с непроницаемым выражением лица.

Но как? Солнце было слишком далеко. Конечно, солнечный свет можно было бы собирать с помощью зеркал или линз. Но насколько большим должно быть такое зеркало? Тысячи километров в ширину, не меньше? Такой проект казался абсурдным.

— Люди так не работают, — мрачно сказала Мадлен. — Посмотрите на здешних колонистов, которые роют ходы, как муравьи. Мы маленькие и слабые. Нам нужно принимать миры такими, какие они есть, а не переделывать их под себя.

Ответ от Немото пришел много часов спустя. — И все же это именно то, что мы должны сделать, если хотим победить. Нам придется действовать скорее как гайджины, чем как люди.

У Немото был план. Он заключался в том, чтобы отклонить орбиту спутника Нептуна под названием Нереида и направить его на Тритон.

Мадлен тут же возмутилась. Это было верхом самонадеянности.

Но она дождалась, пока полностью загрузятся данные от Немото.

Это был замечательный, смелый план. Ракетные двигатели, которые доставили сюда колонистов, теперь должны были отклонить спутник с его орбиты. Все сходилось. Мадлен неохотно признала, что это возможно. На это уйдет год, не больше.

Мадлен подумала, что это тоже довольно безумно. Она представила себе Немото, застрявшую в прошлом на несколько веков, одинокую, прячущуюся по закоулкам Луны, вынашивающую безумные планы по перемещению внешних спутников планет туда-сюда, — старуху, в одиночку сражающуюся с инопланетным вторжением.

И все же, и все же...

Она заглянула в себя. Чего же я хочу?

Вся ее семья, люди, с которыми она выросла, остались в прошлом, в замерзшем мире. У нее не было корней. И все же ей не хотелось присоединяться к этому сплоченному сообществу, и она не завидовала Бену, когда Лена вернула его, когда он прибыл сюда. Ее жизнь превратилась в череду эпизодов, в которых она наблюдала за более или менее непонятной для нее историей. Возможно ли вообще иметь постоянную мотивацию — найти то, чего хочется?

Да, — поняла она. — Необязательно быть авантюристкой. Посмотри на Немото. Она по-прежнему знает, чего хочет, как и раньше, спустя столько лет. Возможно, то же самое можно сказать и о Рейде Мейленфанте, где бы он ни был. Возможно, именно поэтому Мадлен заинтересовалась проектами Немото — не из-за ценности работы, а из-за исключительной силы духа Немото.

Она пошла обсудить это с Беном. Его первая реакция была такой же, как у нее.

— То, что ты предлагаешь, — варварство, — сказал Бен. — Ты говоришь о том, чтобы столкнуть один спутник с другим. Ты уничтожишь оба.

— С технической точки зрения это осуществимо. Расчеты Немото доказывают, что отклонение Нереиды с помощью двигателей орбитальных транспортов позволит...

— Я говорю не о технической осуществимости. Многие вещи осуществимы. Но это не значит, что они правильны. Если Тритон изменится, то изменится навсегда. Кто знает, что будущие, более мудрые поколения могли бы сделать с этими ресурсами, которые мы так бездумно расходуем?

— Но гайджины уже в пути.

— Мы уничтожим этот мир, или это сделают они. Такой выбор ты предлагаешь?

— Тритон принадлежит нам, а не им!

Он задумался. — Я готов признать, что в твоем плане есть один положительный момент, — сказал он наконец.

— Что?

— Мы здесь едва выживаем. Йолнгу. Это очевидно. Возможно, с тем, что вы задумали...

Она кивнула. — Это сработает, Бен.

— Будет много противников. Люди живут здесь целыми поколениями. Это их дом. Какой ни есть.

— Знаю. Нам всем будет тяжело.

— Что ты теперь будешь делать?

Она задумалась. Еще не все было продумано до конца. — Мы можем отправить зонды на Нереиду, — сказала она. — Обследовать позиции для двигателей, возможно, даже начать работу. Бен, эти гайджины уже в пути, что бы мы ни делали. Если мы будем медлить, то, возможно, ничего и не сможем сделать. — Она прищурилась, глядя на ледяную крышу, представляя себе заброшенные корабли, кружащие над головой. — Мы могли бы даже начать отклонение, запустить двигатели. Потребуется год их непрерывной работы, чтобы подготовить столкновение [чтобы отклонить столь массивный спутник, требуется огромная тяга, которую могут обеспечить лишь маршевые двигатели колонизационных кораблей, а они вряд ли рассчитаны на годичный срок работы, даже в будущем]. Но я не буду предпринимать никаких необратимых действий, пока не получу согласие твоего народа.

— Ты начинала свою карьеру как перевозчик оружия, — грустно сказал он. — И до сих пор перевозишь оружие.

Это ее разозлило. — Послушай, Тритон — безжизненная планета. Здесь нет ничего, кроме людей и того, что мы привезли с собой.

Он пристально посмотрел на нее. — Ты уверена?

Через пару месяцев, к удивлению Мадлен, Лена Роуч пригласила ее "побродить", как она выразилась, чтобы посмотреть на Тритон с другой стороны.

Мадлен отнеслась к этому с подозрением. Она оставалась в центре напряженных дискуссий о будущем колонии; мало кто был с ней настолько откровенен, чтобы не ставить подобные предложения в зависимость от каких-то условий.

Она поговорила с Беном.

Он рассмеялся. — Ну, ты права. У каждого своя точка зрения. У Лены есть свое мнение. Но что плохого в том, чтобы выйти и посмотреть на лед?

Мадлен размышляла об этом целый день.

Проект "Нереида" был запущен. Бен одолжил ей инженеров из Касьяпы, чтобы они отсоединили двигательные установки от транспортных кораблей, находящихся на орбите Тритона, перенастроили их для работы на Нереиде и создали импровизированные системы для наработки топлива из материала спутника. В ее ледяной каюте была установлена небольшая станция мониторинга, которая с помощью телеметрии и видеопотока показывала ей, как этот скудный набор двигателей работает круглосуточно, сжигая вещество Нереиды в качестве топлива и реактивной массы и медленно, очень медленно сталкивая потрепанный спутник с его эллиптической орбиты. Хорошо, когда есть проект, в который можно погрузиться с головой.

Но ей придется ждать еще год, даже если Касьяпа в итоге одобрит ее программу. У Бена, разрывающегося между мыслями о потерянной семье и бесконечной работой в колонии, почти не было времени на Мадлен. Здесь было мало людей, некуда было сбежать, заняться было особо нечем. Она по-прежнему проводила много времени в одиночестве, в своей ледяной каюте, погруженная в виртуал, читая мрачную историю, которую пропустила.

Выбраться оттуда было бы неплохо. Она согласилась пойти с Леной.

Итак, они забрались на борт наземного трактора, большого воздушного шара с покрышками.

Сначала они ехали молча, трактор мягко подпрыгивал. Мадлен казалось, что она парит, почти обнаженная, над ледяной поверхностью Тритона. Небо было похоже на бархатный купол, усыпанный звездами, а в зените над их головами виднелся едва заметный, туманный силуэт Нептуна.

Лена была невысокой, крепко сбитой женщиной, двигалась неторопливо и точно. Ей было всего двадцать, когда Бен отправился в седловую точку. Сейчас ей было больше ста двадцати лет, но, благодаря омолаживающим процедурам, можно было дать и сорок. Но она не выглядела на сорок, — подумала Мадлен; — в ее поведении чувствовалась старость.

Местность была сложной. В свете фар трактора было видно, что лед был окрашен в розовый цвет, словно от следов крови, а на поверхности виднелись полосы более темного материала. Но кое-где грязно-ледяная порода была испещрена белыми пятнами, ярко сверкавшими в свете прожекторов. Это был свежевыпавший азотный снег.

Рельеф стал более неровным. Трактор поднялся на невысокий холм, и Мадлен опасно откинуло на спинку сиденья. С вершины холма она увидела пейзаж, испещренный огромными кратерами, каждый из которых был шириной около тридцати километров или даже больше. Но это были не ударные кратеры, многие из них имели овальную форму.

Трактор въехал в ближайший кратер. На грунте стали попадаться ямы и вязкая жижа, похожая на замерзшую грязь, и трактор подпрыгивал и раскачивался из стороны в сторону.

— Это самая древняя поверхность на Тритоне, — сказала Лена. — Она занимает примерно треть всей поверхности. С орбиты она похожа на поверхность мускусной дыни, отсюда и название. Но это сложная и опасная местность. — У Лены был странный акцент, сформировавшийся под влиянием времени, и Мадлен он показался каким-то сдавленным. — Эти "кратеры" на самом деле представляют собой лопнувшие пузыри во льду. Они образовались, когда планета замерзла... Вы знаете, что когда-то Тритон был жидким?

— После его захвата.

— Да.

— Нептун вызывал огромные приливы на Тритоне. Там был океан глубиной в сотни километров, покрытый тонким слоем льда в местах соприкосновения с вакуумом. Он оставался жидким и теплым на протяжении полумиллиарда лет, пока орбита не стала круговой.

Мадлен с подозрением посмотрела на нее. — Жизнь. Вот к чему вы клоните. Жизнь, зародившаяся здесь, в приливной зоне Тритона. — Как и намекал Бен. Она не удивилась и не особо заинтересовалась. Жизнь зарождается везде, где только может, это всем известно. Жизнь — это обыденность.

— Знаете, — сказала Лена, — когда мы только прилетели сюда, то расселились вокруг Касьяпы по этому небольшому миру.

— Вы пели о Тритоне.

— Да, — улыбнулась Лена. — Мы проложили дороги с помощью орбитальных лазеров и дали названия дыням, снежным полям и кратерам. Мы были воодушевлены этим пустым миром. Мы были Предками! Но мы... разочаровались. Здесь ничто не движется, кроме кусков льда, снега и газа. Здесь нет ничего живого, кроме нас. В грунте нет даже костей. Вскоре мы поняли, что нам нужно экономить еду, энергию и воздух. Мы составили карту с орбиты и отправили туда роботов.

— Роботы не поют.

— Да. Но здесь не о чем петь...

Мадлен, поддавшись внезапному порыву, накрыла руку Лены своей. — Может быть, когда-нибудь. А может быть, в далеком прошлом жизнь все-таки существовала.

— Вы еще не понимаете, — нахмурившись, сказала Лена. Она нажала на кнопку управления, и двигатель взревел.

Трактор поехал по извилистым горным тропам, неуклонно удаляясь от Касьяпы.

Они говорили о разном: о формировании планет, о долгой жизни Лены на Тритоне, о странном опыте Мадлен, полученном среди звезд. Мадлен подумала, что они изучают друг друга, и, возможно, в этом и была цель их поездки.

Лена, конечно, знала об отношениях Бена с Мадлен. В конце концов они осторожно заговорили об этом.

Лена знала об этом задолго до того, как Бен улетел к звездам. Она понимала, что такие вещи неизбежны и даже необходимы при разлуке, которая происходит между поколениями. У нее самой были любовники и даже второй муж, с которым она растила детей. По ее словам, узы галай и дхува слишком сильны, чтобы их могли разорвать время и расстояние.

Мадлен поняла, что Лена ей нравится. Она все еще не была уверена, завидует ли она Лене из-за ее связи с Беном. Мысль о том, что она будет связана такими крепкими узами на всю жизнь, казалась ей удушающей. Возможно, я слишком долго была в изоляции, — подумала она.

Через несколько часов они добрались до полярной шапки. Это была местность с холмистым рельефом, где каждая впадина была покрыта азотным снегом. Они разбили лагерь здесь, у полюса, на границе межзвездного пространства. Над головой Мадлен увидела перистые облака из кристаллов азотного льда.

Полюс был опасным местом для прогулок. Она видела следы гейзеров — огромные воронки, начисто выметенные от снега, — и темные полосы на земле длиной в десятки километров, похожие на остатки гигантских дорог. Все это было залито дымным светом Нептуна и ослепительным сиянием звезд.

Это был волшебный мир. Мадлен поймала себя на том, что невольно влюбляется в Тритон.

Невольно, потому что она начала понимать, что ей придется уничтожить это место.

Лена привела ее пешком к небольшой необслуживаемой научной станции, выкрашенной в ярко-желтый цвет, чтобы она выделялась на фоне розоватого снега.

— Мы проводим сейсморазведку, — сказала она. — Такие станции есть по всему Тритону. Каждый раз, когда мы сотрясаем поверхность, пусть даже просто ступая по ней, по замерзшим недрам этого мира расходятся волны, и мы можем понять, что там находится.

— И что же там?

— Вы же понимаете, что Тритон — это каменистый шар, покрытый океаном, замерзшим океаном. Но лед — это не просто лед. — Лена взяла обломок льда и зажала его в ладонях, обтянутых перчатками. — Эта форма называется лед I. Это привычная форма льда, такая же, как на поверхности Земли. — Она сжала обломок сильнее. — Но если его сдавить, кристаллическая структура в конце концов разрушится и молекулы займут более плотное расположение.

— Лед II.

— Да. Но это еще не все. Существует целая серия стабильных форм, которые образуются при повышении давления, когда кристаллическая структура все больше отклоняется от чистой тетраэдрической формы льда первого типа. Таким образом, внутри Тритона есть несколько слоев: лед первого типа на поверхности, по которой мы ходим, и вплоть до слоя льда восьмого типа, который покрывает каменистое ядро...

Мадлен кивнула, не проявляя особого интереса.

Снежный покров, похоже, состоял из нескольких слоев. Чем глубже она копала носком ботинка, тем насыщеннее становились пурпурно-коричневые цвета обнажавшихся осадочных пород. В этом полушарии наступала сорокалетняя весна, и полярная шапка испарялась; слабые потоки азота в конечном итоге перенесут весь этот газ на другой полюс, где он выпадет в виде снега. А позже, когда здесь наступит осень, направление движения сменится на противоположное. Атмосфера Тритона не была постоянной: это были лишь полярные шапки, перемещающиеся от одного полюса к другому.

Но Лена продолжала говорить, — ...масштабная перестройка планеты — это то же самое, что...

Мадлен вскинула руки. — Я совсем не понимаю. Что вы мне рассказываете, Лена?

— Что здесь, на Тритоне, есть свидетельства вмешательства планетного масштаба, в глубочайшем прошлом.

Мадлен почувствовала озноб. — Даже здесь?

— Совсем как на Венере. Совсем как на Земле. Ничто не является изначальным. Всему была придана форма.

Этот внутренний слой восьмого льда не был грубым слоем спрессованной массы. Он был очень чистым. И казался вылепленным.

Когда они вернулись к трактору, Лена показала Мадлен диаграммы и сейсмические карты. Ядро имело грани — треугольники, шестиугольники — каждая шириной в километр. — Как будто кто-то заключил ядро в огромный драгоценный камень, — сказала она. — И, должно быть, это было сделано до общего замораживания.

— Кто-то прилетел сюда, — медленно произнесла Мадлен, — и, каким-то образом манипулируя температурой и давлением в этих океанских глубинах, заморозил эту клетку на морском дне.

— Да.

— И тамошние формы жизни...

— Разумеется, были немедленно уничтожены, их источники питания перекрыты, а сами клетки разрушены в результате замерзания. Мы можем увидеть их, их останки, в глубинных образцах, которые мы взяли.

Мадлен почувствовала, как в ней закипает глубокий, беспричинный гнев. — Зачем кому-то это понадобилось?

Лена пожала плечами. — Возможно, это было сделано не со злым умыслом. Возможно, у них была миссия — безумная, но все же миссия. Возможно, они думали, что помогают этим примитивным жукам Тритона. Возможно, они хотели избавить жуков от боли, связанной с ростом, изменениями, эволюцией и смертью. В этой огромной кристаллической структуре содержится очень мало информации. Чтобы описать ее состав — чистый лед-8 — и ее правильную, повторяющуюся структуру, нужно всего несколько битов. Она статична, совершенна и даже не подвержена разрушению. С другой стороны, жизнь требует высокой степени сложности. Именно эта сложность дает нам потенциал и причиняет боль. Возможно, они испытывали жалость...

Мадлен нахмурилась. — Лена, это Бен попросил вас показать мне это? Вы пытаетесь убедить меня отказаться от проекта "Нереида"?

— У нас с Беном разный опыт, — сказала Лена. — Он путешествовал к звездам и многое повидал. Я работала здесь, помогая раскрыть эту странную, древнюю трагедию.

Да. Теперь Мадлен понимала, что не было никакой необходимости лететь к звездам. Это происходило здесь, на Венере, на Тритоне и бог знает где еще, и даже на Земле. Центральная парадоксальная загадка Вселенной. Повсюду зарождается жизнь. Повсюду жизнь уничтожается. И нет никакого объяснения, почему так происходит. Снова и снова.

Она почувствовала, как в ней разгорается гнев. Она приняла собственное решение. Это было не просто то, чего хотела Немото. Это стало тем, чего хотела она сама. И это жгучее желание было приятным.

Лена загадочно и мудро улыбнулась.

К тому времени, как они вернулись на Касьяпу, корабли-цветы выросли в небе Тритона настолько, что их изящные филигранные очертания можно было разглядеть невооруженным глазом. Те самые гребаные гайджины, которые наблюдали за тем, как Земля катится в ад.

Она поднялась на орбиту, села на "Гурруту" и направилась к Нереиде.

Мадлен впервые увидела Нереиду через десять дней полета. Она быстро приближалась, день за днем, а потом и час за часом, пока ее потрепанная серая шкура не заполнила собой все обзорные экраны.

Встретиться с несущимся на огромной скорости астероидом было непросто. "Гурруту" не хватило бы скорости, чтобы сравняться с Нереидой на ее стремительной орбите. Поэтому Мадлен пришлось включить двигатели на полную мощность и использовать тросы, чтобы загарпунить этого огромного каменного кита, когда он будет пролетать мимо, и позволить кораблю тащиться за ним. "Гурруту" получил значительные повреждения, но не настолько серьезные, чтобы Мадлен прервала полет.

Она вышла на свободную, медленную орбиту, осматривая поверхность спутника. Нереида была неинтересна: просто бесформенный шар из грязного льда, испещренный кратерами; она была настолько мала, что никогда не таяла, никогда не разделялась на слои камня и льда, как Тритон, и никогда не имела настоящей геологии. Нереида была пережитком прошлого, остатком более упорядоченной системы спутников, которая была разрушена при захвате Тритона.

Но, несмотря на свои небольшие размеры, ее масса составляла целых 5 процентов от массы самого Тритона. И в то время как орбита Тритона, хотя и ретроградная, была аккуратно круговой, Нереида двигалась по широкому эллипсу, совершая один из своих "месяцев" вокруг Нептуна почти за земной год.

Нереида могла бы столкнуться с Тритоном лоб в лоб. Это была бы полезная пуля.

Она ориентировалась с помощью автоматических звездных навигаторов, радиодоплеровских приборов Касьяпы и на глаз, используя секстант. Ее целью было проверить траекторию движения меньшего спутника, подстраховывая автоматические системы с помощью своего "глазного яблока в нужном месте", которое даже сейчас является одной из самых точных известных навигационных систем.

Нереида попадала прямо в цель. Но в эту игру в межпланетный бильярд играли на гигантском столе, а Тритон был небольшой мишенью. Даже сейчас, даже находясь так близко, Нереида могла отклониться от удара.

Временами масштаб проекта — заставить один мир воздействовать на другой — внушал ей благоговейный трепет. Это слишком масштабно для нас. Это проект для высокомерных: гайджинов, тех, кто задушил Венеру и Тритон.

Но когда она подошла достаточно близко, то смогла разглядеть свечение двигателей на дальней стороне Нереиды: двигателей, построенных людьми и установленных людьми же. Установленных ею. Она цеплялась за свой гнев в поисках уверенности.

Даже сейчас Бен спорил со своим народом об этичности ситуации. Большинство здешних жителей появились намного позже эмиграции: они родились в пещерах Касьяпы, а теперь у них есть собственные дети. Для них Мадлен и Бен Роуч были пришельцами из грязного озера в сердце Солнечной системы, пришельцами из другого времени, которые собирались разрушить их мир. Она думала о краткости человеческих жизней. Наше проклятие. Каждое поколение думает, что оно бессмертно, что оно родилось в мире, который никогда не менялся и никогда не изменится.

Она дремала в своем спальном отсеке, коробке чуть больше ее самой. Однако внутри, завернувшись в свой спальный мешок и прикрыв за собой дверь, она чувствовала себя комфортно и в безопасности. Она будет отслеживать Нереиду так долго, как сможет, направляя ее к месту назначения, если только ей не прикажут отступить.

Она получила несколько звонков от Немото, на которые не ответила. Немото сейчас была неактуальна.

В самый последний момент на связь вышел Бен.

К ее удивлению, колонисты согласились продолжить проект. Бен должен был организовать временную эвакуацию колонистов с Касьяпы на остовы старых транспортных кораблей, которые все еще находились на орбите и теперь дрейфовали без двигателей.

— Лена довольна, — сказал он ей.

— Довольна?

— Твоей реакцией на кристаллическую оболочку вокруг ядра. Лед-восемь. Она хотела разозлить тебя. Если проект увенчается успехом, кристаллическая оболочка будет уничтожена. А вместе с ней, несомненно, будут уничтожены и последние следы местной жизни.

Мадлен проворчала: — Знаю, Бен. Я всегда знала. Жуки-тритонцы проиграли свою войну давным-давно, еще до того, как у них появился шанс высказать свое мнение. Память о них должна мотивировать нас, а не останавливать. Создатели кристаллов ушли, но гайджины уже в пути, здесь и сейчас. Ну и черт с ними. Это окоп, который мы вырыли и не собираемся покидать его.

— Если, — сказал он, — гайджины и есть настоящие враги.

— На данный момент они подойдут.

Он грустно улыбнулся. — Ты говоришь как Немото.

— Никто из нас не стареет изящно. Почему ты не рассказал мне о туземной жизни, Бен?

Его виртуальное изображение пожало плечами. — Не все, кто вырос здесь, знают об этом. Жизнь здесь и так достаточно тяжела, чтобы люди стремились знать о существовании инопланетного артефакта неизвестной древности, погребенного в самом сердце мира.

Она кивнула. И все же он не ответил на ее вопрос. Несмотря на все, через что мы прошли, несмотря на то, что мы оба беженцы из другой эпохи и вместе путешествовали к звездам, я недостаточно близок с тобой, чтобы делиться своими секретами.

В этот момент она почувствовала, что связи между ними натянулись, порвались. Теперь, — подумала она, — я по-настоящему одинока; я потеряла своего единственного товарища из прошлого. Удивительно, как мало боли это причинило.

— Вот еще одна возможность, — сказал Бен. — Помимо этики, за пределами этого предполагаемого конфликта с гайджинами. Тебе нравится вмешиваться в чужие дела, крушить все вокруг, Мадлен. Ты сама как Нереида, изгой, пришедший, чтобы разгромить наше маленькое сообщество. Возможно, именно поэтому тебе так нравится этот план.

— Возможно, так оно и есть, — раздраженно сказала она. — Тебе придется самому судить о моей психологии.

И, сердито ударив кулаком по столу, она отключила связь.

Оставшись одна в "Гурруту", она собрала полную виртуальную проекцию Тритона, трехмерный глобус диаметром в метр. Она в последний раз взглянула на ледяную поверхность Тритона, на тонкие оттенки розового, белого и коричневого.

Переключилась на вид с эвакуированного экватора Тритона. Казалось, будто она стоит на его поверхности.

Нереида должна была сделать две вещи: раскрутить Тритон и растопить его древние океаны. Поэтому она направила малый спутник так, чтобы тот вошел в атмосферу под острым углом и ударил по экватору Тритона. И вот, когда Нереида повернула свою виртуальную голову, она увидела, что спутник низко нависает над горизонтом: бугристый, потрепанный шар, явно трехмерный, вращающийся, увеличивающийся с каждой минутой.

В углу экрана отображался обратный отсчет. Она его удалила. Она всегда ненавидела обратный отсчет.

Ее системы визуализации обнаружили на низкой орбите вокруг Тритона корабли-цветы гайджинов, золотые искры, летящие то в одну, то в другую сторону. Она улыбнулась. Так что гайджинам тоже было любопытно. Пусть понаблюдают. В конце концов, это было бы величайшее событие в Солнечной системе со времен окончания первобытной бомбардировки.

Настоящее зрелище. И на этот раз люди осветили бы небо.

Конец, когда он наступил, казался невероятно быстрым. Нереида выросла из темного пятна в камешек, затем в каменную глыбу размером с ее ладонь, а затем, Господи, в каменную крышу над миром, а затем...

Ослепительный свет. Она задохнулась.

Изображение вернулось к обзору Тритона. Она почувствовала себя так, словно умерла и вернулась к жизни.

С поверхности Тритона вертикально поднимался столб обломков, похожий на последний мощный гейзер: куски раскаленной скалы, пар, сверкающий лед, несколько более крупных фрагментов, которые взлетали, как пушечные ядра.

Нереида исчезла.

Большая часть вещества меньшего спутника, должно быть, уже была утрачена: камни, лед и богатые органические летучие вещества превратились в пар в первую секунду столкновения: утрачены навсегда, затеряны в космосе. Возможно, вокруг Нептуна образуется новое временное кольцо; возможно, через несколько столетий часть этого вещества прольется дождем на Тритон или какой-нибудь другой спутник.

Она знала, что это поразительно неэффективный процесс, и это было главным возражением некоторых фракций Касьяпы. Сжечь спутник, которому четыре миллиарда лет, ради столь ничтожной выгоды — это преступление. Мадлен не могла с этим поспорить.

Разве что сказать, что это была война.

И тут из основания шлейфа появилось нечто. Это была круговая ударная волна, стена раскалывающегося льда, похожая на кромку кратера, которая прокладывала себе путь по поверхности. Эта поверхность была изрыта, покрыта хаосом, и она видела, как там блестит жидкая вода, яростно испаряющаяся в вакууме и на холоде. Лед быстро образовывался пластами и льдинами, с трудом покрывая обнаженную воду. Но отголоски той мощной ударной волны все еще сотрясали это временное море, и огромные алмазно-белые глыбы взмывали высоко над водой, прежде чем обрушиться вниз и разлететься на осколки.

Теперь из недр Тритона в этом разрушенном районе — из криовулканов шириной в несколько километров — начали вырываться летучие вещества: азот, углекислый газ, метан, аммиак, водяной пар. Тепло Нереиды делало свое дело: то, что осталось от спутника, должно быть, опускалось к ядру Тритона, сгорая, плавясь и превращаясь в пар. Вскоре над изрытой, вздыбленной поверхностью начал расти грибовидный сгусток облаков. Некоторые крупные обломки, выброшенные первоначальным шлейфом, начали возвращаться с высоких орбит и прочерчивать огненные полосы в временной атмосфере Тритона. И когда они врезались в бурлящую воду и лед под собой, то образовали новые вторичные шлейфы, новые очаги разрушения.

Ударная волна высотой в несколько километров продолжала двигаться вперед, сметая на своем пути древние ледяные земли, где еще сохранялся азотный иней. Она не остановится, это было понятно. Ударная волна прожжет себе путь по всему миру. Она уничтожит все, что есть на Тритоне, взметнет в воздух азотные снега на севере, древние органические отложения на юге, нарушит медленный азотный климат и навсегда сотрет с лица планеты древнюю, малоизученную местность, напоминающую по форме дыню. Ударная волна станет великим стирателем, — подумала она, — за несколько часов уничтожит все неразгаданные тайны Тритона, всю его ледяную геологию, насчитывающую четыре миллиарда лет.

Но вздымающиеся облака, похожие на извержения ледяных вулканов, уже окутали спутник огромным рыхлым покрывалом, и пар поднимался на такую высоту, что мог обогнать движущиеся обломки льда. К счастью, через час Тритон был полностью скрыт от глаз, а гибель его поверхности оказалась скрыта под слоем клубящихся облаков, в которых почти непрерывно сверкали молнии.

Бен сообщил ей, что йолнгу празднуют. Это было время сновидений Тритона, истинное время сновидений, когда мир создавали великаны.

Через три часа с обратной стороны Тритона последовал новый взрыв, новый поток огня и льда. Мощная ударная волна обогнула спутник и с грохотом обрушилась на противоположную сторону, разбив лед вдребезги. Мадлен предположила, что будут и вторичные волны, огромные круговые волны, которые будут расходиться на Тритоне, как круги по воде, пока новый океан, бурля, будет стремиться к равновесию.

Перед ней материализовалась Немото.

— Вы хорошо импровизировали, Мадлен.

— Не надо меня опекать, Немото. Я была хорошим солдатиком.

Но Немото, конечно же, не могла ее услышать, ведь она находилась в пяти часах пути. — ...Тритон теперь бесполезен для гайджинов, которым для строительных работ нужны твердый лед и скальная порода. Но для людей он далеко не бесполезен. Здесь по-прежнему будет холодно, образуется толстая ледяная корка. Но благодаря остаточному теплу столкновения и щедрым приливам Нептуна этот океан может оставаться жидким еще долгое время — возможно, миллионы лет. И земная жизнь — в любом случае слегка модифицированная — сможет заселить новый океан. Глубоководные существа — планктон, рыбы и даже киты — могли бы жить за счет тепла бурлящего ядра Тритона. Тритон, находящийся на краю межзвездного пространства, стал похож на Землю. Представьте, какое будущее ждет этих аборигенов, — вкрадчиво произнесла Немото. — Тритон был сыном Посейдона и Афродиты. Как символично...

Это был звездный час Немото, — подумала Мадлен, — ее героическая попытка изменить не только судьбы миров, но и ход самой истории. Она пыталась цепляться за собственное чувство триумфа, но это было слабое утешение для одинокой женщины.

— И еще кое-что, Мичер. — Виртуальная Немото наклонилась к ней, сосредоточенная и умудренная опытом. — Я должна сказать вам кое-что еще ...

Позже она позвонила Бену.

— Когда ты вернешься домой? — спросил он.

— Я не вернусь.

Бен нахмурился. — Ты поступаешь глупо.

— Нет. Касьяпа — твой дом и дом Лены. А не мой.

— Тогда где же? На Земле? На Луне?

— Я на столетия отстала от своего времени, — сказала она. — И там дома тоже нет.

— Ты возвращаешься к седловым точкам. Но ты же ярая ненавистница гайджинов, как и Немото.

Она пожала плечами. — Я против их проектов. Но я поеду с ними. Почему нет? Бен, они управляют единственным судном, которое выходит из порта.

— Что ты надеешься там узнать?

Она не ответила.

Бен улыбался. — Мадлен, я всегда знал, что ты уйдешь к звездам.

Ей было трудно сосредоточиться на его лице, вслушиваться в его слова. Она поняла, что он ей больше не нужен. Она отключила связь.

Она вспомнила последние слова Немото. — Найди Мейленфанта. Он умирает...

Глава 23

"Пушечное ядро"

Это была самая уродливая планета из всех, что Мадлен когда-либо видела.

Это был шар размером с Землю, медленно вращающийся вокруг ничем не примечательной желтой звезды. Поверхность представляла собой искореженное, почерневшее месиво из вулканических кальдер, рифтов, разломов и ударных кратеров, которые выглядели так, будто их пробили в куске металла. Ярко-желтые моря плескались у берегов деформированных континентов. Воздух был разреженным, мутным, желтоватым и пронизанным высокими перистыми облаками горчичного цвета.

На планете не было явных признаков жизни или разумной деятельности: ни городов, мерцающих на темной стороне, ни кораблей, бороздящих эти уродливые желтые океаны. Но на орбите находились три корабля-цветка гайджинов: один с Мадлен и еще два.

Ее любопытство было не задето.

Гайджины рассказали ей только о том, как они назвали эту планету — Нуль-нуль-нуль-нуль, — и о причине, по которой они доставили ее сюда, преодолев сотню световых лет с помощью прыжкового перелета между вратами седловой точки в полудюжине систем, на целое столетие углубившись в будущее: им нужна была ее помощь.

Мейленфант умирает.

С неохотой — после года в пути она уже привыкла к одиночеству в своем древнем жилом модуле "Гурруту" — Мадлен собрала вещи и забралась в посадочный модуль гайджинов.

Мадлен ступила на землю нового мира.

Бугры на твердой, изрытой земле больно впивались в ступни. Воздух был мутно-серым, но более или менее прозрачным; она видела солнце, превратившееся в ничем не примечательный диск, словно затянутое высокими зимними облаками. Ей сразу же здесь не понравилось. Гравитация была высокой — не сокрушительной, но достаточной для того, чтобы она с трудом передвигалась, а биорюкзак за спиной казался настоящей обузой.

Цифры, бегущие по дисплею на ее лицевом щитке, показывали, что гравитация здесь примерно на 40% выше, чем на Земле. А поскольку эта планета была примерно такого же размера, как Земля, это означало, что ее плотность тоже должна быть примерно на 40% выше: ближе к плотности чистого железа.

Земля представляет собой шар из никеля и железа, покрытый толстой мантией из менее плотных силикатных пород. Высокая плотность этой планеты, вероятно, означала, что у нее вообще не было каменистой мантии. Она состояла из никеля и железа от ядра до поверхности, как будто с гораздо более крупной планеты сняли мантию и кору, а она осталась на остатках железного ядра.

В этом не было ничего удивительного. Такое могло произойти в первые, самые бурные дни формирования системы, когда огромные блуждающие планетезимали продолжали бомбардировать планеты, которые только начинали формироваться. Меркурий, самая близкая к Солнцу планета Солнечной системы, пострадал от мощного первичного удара, из-за которого у этого маленького мира осталась лишь тончайшая мантия над гигантским ядром.

По крайней мере, ученые предполагали, что это был первичный удар. Никто больше не был уверен в таких вещах.

Она окинула взглядом небо. Она находилась в сотне световых лет от дома, в сотне световых лет ближе к центру Галактики, примерно на линии, соединяющей Землю с Антаресом в созвездии Скорпиона. Но небо было темным и унылым.

Здесь не было поясов астероидов, лишь горстка комет вращалась по дальним орбитам, а два бывших газовых гиганта, лишенные летучих веществ, превратились в гладкие каменистые шары. Она находилась глубоко внутри фронта межзвездной колонизации, который, судя по всему, распространялся вдоль спирального рукава и приближался к Земле, до которой оставалось еще сто световых лет. Это была типичная система, оставшаяся после прохождения фронта колонизации: колонизированная, безжалостно лишенная ресурсов в результате той или иной недальновидной и низкотехнологичной хищнической стратегии, разрушенная и заброшенная.

Даже звезды были скрыты от глаз, их свет поглощали маски Дайсона: плотные орбитальные жилые облака, даже цельные сферы, астероиды и планеты, разобранные на части и превращенные в ловушки для каждого блуждающего фотона. Это было удручающее зрелище: рукотворное небо, небо, полное строительных лесов и руин.

По сравнению с ним небо Земли казалось первозданным. Это был проблеск будущего для Земли.

Она пошла дальше, прочь от посадочного модуля, который серебристым конусом возвышался позади нее. Она находилась всего в нескольких километрах от берега одного из этих желтых морей; по ее расчетам, он должен был находиться по ту сторону невысокого изрезанного хребта.

Она добралась до подножия хребта и начала подниматься. В условиях высокой гравитации ей пришлось изрядно попотеть; она чувствовала, как поднимается температура тела, а экзоскелетные усилители скафандра незаметно включаются, чтобы придать ей сил.

Тяжело дыша, она добралась до вершины хребта. Перед ней раскинулась равнина, окрашенная в красно-черные тона, усеянная песчаными дюнами и чем-то похожим на большой, сильно разрушенный ударный кратер. А там, у подернутого дымкой горизонта, виднелся тот самый странный желтый океан, над которым висели клочья зеленоватого тумана. Это был причудливый, сюрреалистичный пейзаж, словно все земные цвета заменили их спектральными дополнениями.

Всего в сотне метров от подножия хребта она увидела два посадочных модуля гайджинов — два серебристых конуса, стоящих бок о бок, окруженных тонкими лучами пыли, поднятой посадочными двигателями. Возле одного из модулей неподвижно стоял гайджин, похожий на паукообразную статую. Рядом с ним находился человек в экзоскафандре, который не сильно отличался от скафандра Мадлен.

Человек заметил ее и помахал рукой.

Мадлен несколько долгих секунд колебалась.

Внезапно ей показалось, что вокруг слишком много людей. Она не встречала никого с тех пор, как в последний раз обнимала Бена на Тритоне. И уж точно никогда не встречала других путешественников среди звезд. Но гайджины, должно быть, потратили десятилетия, а то и столетия, чтобы организовать эту странную встречу.

Она начала спускаться по склону к посадочным модулям, предоставив скафандру делать большую часть работы.

Человек, который махал ей рукой, оказался католической священницей по имени Дороти Чаум. Мадлен уже встречалась с ней несколько субъективных лет назад. А в одном из посадочных модулей находился еще один человек, которого она знала только понаслышке.

Это был Рейд Мейленфант. И он действительно умирал.

Мейленфант был истощен. Его лицо было мертвенно-бледным, сквозь тонкую, как пергамент, кожу просвечивал череп, а лысый скальп покрывали пигментные пятна.

Дороти и Мадлен натянули скафандр на Мейленфанта и затащили его в посадочный модуль Дороти. В условиях такой гравитации это было непросто, несмотря на усилители в скафандрах. Но посадочный модуль Дороти был оснащен более современным медицинским оборудованием, чем у Мадлен. У Мейленфанта не было вообще ничего, кроме того, что смогли предоставить гайджины.

Мейленфант постарел и словно ушел в себя, как уходит прилив, как отступает океан. Ему удавалось поддерживать свою жизнь последние несколько лет. Но его снаряжение было несовершенным, а гайджин, с которым он путешествовал, явно недостаточно разбирался в биологии человека, чтобы что-то переделывать. И не только это, Мейленфант страдал от Разрыва.

Когда он начал умирать, гайджины были сбиты с толку.

— И они послали за нами, — с удивлением сказала Дороти Чаум. — Они посылали сигналы по каналам связи врат.

— Как им удалось сохранить ему жизнь так долго?

— Они не делали ничего специального, просто сохраняли его. Передавали его сигнал по сети седловых точек, не давая ему материализоваться более чем на несколько секунд...

Мадлен внимательно рассматривала Мейленфанта. Осознавал ли он, проходя через один сверкающий синими вспышками переходной шлюз за другим, что световые годы и десятилетия пролетают за секунды?

Мейленфант проснулся, когда они мыли его. Раздетый, вымытый и погруженный в медицинскую капсулу, он посмотрел Мадлен в глаза. — У вас достаточно опыта, чтобы мыть мои яйца?

— Лучше меня вы не найдете, приятель.

Но теперь он смотрел на Чаум, на схематичный белый воротничок на ее шее. — Что это, последние обряды? — Он попытался выпрямиться, опираясь на тонкие, как зубочистки, руки.

Мадлен уложила его обратно. — Так и будет, если не будете слушаться.

Он повернул свою изможденную голову. — Где мой скафандр?

Дороти нахмурилась и указала на изготовленную гайджином оболочку, которую они сложили в углу. — Вон там.

— Нет, — прошептал он. — Мой скафандр.

Оказалось, что он имел в виду свой старый скафандр для выходов в космос времен НАСА, отвратительный старый аппарат, почти такой же устаревший, как и сам Мейленфант. Он не успокаивался до тех пор, пока Мадлен не надела свой скафандр, не подошла к посадочному модулю, который доставил его сюда, и не забрала для него его реликвию. С другой стороны, это была единственная вещь, которая у него осталась в этом мире или во всех мирах. Она понимала, что он чувствует.

Он порылся в карманах и нашел выцветшую, многократно сложенную фотографию улыбающейся женщины на пляже.

Когда они поместили его в капсулу, Мадлен занялась этим жутким старым скафандром. Она смогла устранить короткое замыкание в проводке и протечки в трубках системы охлаждения, отполировать поцарапанный шлем и залатать ткань. Но полностью отчистить его она не смогла: пыль многих миров слишком глубоко въелась в ткань. И не смогла избавить от запаха Мейленфанта.

Все это время гайджин стоял на поверхности, неподвижный, как статуя, и наблюдал за ними через иллюминаторы посадочного модуля, словно ждал, когда Дороти или Мадлен совершат ошибку.

Пока Мейленфант отсыпался после двадцати субъективных лет путешествия, Дороти Чаум и Мадлен отправились на прогулку по изрытой железной равнине к желтому морю.

Каждая из них привыкла к одиночеству, и им было неловко друг с другом — и с мыслью о том, что они были вызваны сюда, получив задание от гайджинов. Это не способствовало хорошему разговору.

Дороти была невысокой, коренастой женщиной, которая, казалось, была создана для такой суровой, перегруженной гравитации. Она казалась старше, чем помнила Мадлен; ее путешествие сюда отняло у нее больше времени, чем у Мадлен.

Они миновали одинокого стража-гайджина.

— Мейленфант называет ее Кассиопеей, — пробормотала Дороти. — Говорит, что она была его постоянной спутницей со времен отлета из Солнечной системы.

— Мальчик и его гайджин. Симпатичный.

Личные поиски Дороти Чаум к звездам казались ей возвышенным поиском Бога. По крайней мере, так казалось Мадлен.

— Я изучала гайджинов на Земле, — сказала Дороти. Мадлен заметила ее улыбку. — Вы помните это на Кефалинии. Свое первоначальное назначение я получила от Папы Римского... Даже не знаю, есть ли еще Папа Римский. У гайджинов есть кое-что общее с нами. Конечно, они похожи на роботов, но они конечны, устроены примерно так же, как мы, и, похоже, обладают хоть какой-то индивидуальностью. Но, несмотря на их сходство — а может, именно из-за него, — меня сразу же поразила их необычность. Поэтому я решила последовать за ними к звездам и работать с ними.

— А вы уже выяснили, есть ли у гайджинов душа?

Дороти не обиделась. — Не знаю, имеет ли этот вопрос какой-то смысл. С другой стороны, гайджины, похоже, восхищаются нашими душами. Возможно, они завидуют...

Дороти внезапно остановилась и вытянула руку. Мадлен увидела, что на белой перчатке у нее на ладони лежит что-то вроде черного снега или тонкого слоя пыли. — Это углерод, — сказала Дороти. — Сажа. Просто сыплется из воздуха. Удивительно.

Мадлен подумала, что это действительно удивительно.

Они шли дальше, вдыхая странный экзотический воздух.

Мадлен спросила: — Значит, вы отправились с гайджинами, чтобы попытаться их понять.

— Да. Как, полагаю, и Мейленфант.

— И вам это удалось?

— Не думаю. Что может быть серьезнее, — сказала она, — так это то, что, по моему мнению, гайджины ни на шаг не приблизились к тому, что искали.

Они вышли на берег моря. Это был каменистый пляж, покрытый тонким слоем ржавого песка и почерневший от сажи, словно ее размыло из какого-то угольного пласта на дне.

Океан был очень желтым. Вода была прозрачной и, казалось, пузырилась, как газированная. Чуть дальше висели плотные и тяжелые полосы тумана. Было жутковато смотреть на это яркое море, простиравшееся до ярко-желтого горизонта.

Они шагнули вперед, и вода заплескалась у их ног. Она оставляла на ботинках тонкий слой песка и была прохладной, но не холодной. Вокруг ног Мадлен шипел пар.

Дороти опустила палец в перчатке в воду, и на ее визоре замелькали данные. — Карбонил железа, — пробормотала она. — Соединение железа с оксидом углерода. — Она указала на пар. — А это в основном карбонил никеля. Температура кипения ниже, чем у карбонила железа... — Она вздохнула. — Соединения железа, железный мир. На Земле мы использовали подобные вещества в промышленных процессах, например для очистки никеля. А здесь в них можно купаться.

— Интересно, есть ли здесь жизнь.

— О да, — ответила Дороти. — Конечно, здесь есть жизнь. Разве вы не знаете, где находитесь?

Мадлен не ответила.

— Вот откуда берутся сажа и углекислый газ, — сказала Дороти. — Думаю, здесь происходит что-то вроде фотосинтеза, в результате которого образуется угарный газ. А затем угарный газ вступает в реакцию с самим собой, образуя свободный углерод и углекислый газ. Эта реакция высвобождает энергию, которую могут использовать животные.

— Да.

— Жизнь есть везде, куда ни глянь, — сказала Мадлен.

— Да. Жизнь, по-видимому, возникает из самой ткани нашей Вселенной, и это обусловлено физическими законами. И поэтому, я полагаю, разум возникает схожим образом. Эмерджентный монизм — хорошее название. Хотя мы вряд ли можем претендовать на понимание...

Они вернулись на берег и без особого энтузиазма пошли дальше по ржавой грязи.

Затем они заметили движение.

Что-то выползало из моря. Существо было похоже на краба, низкое и приземистое, размером с кофейный столик, с дюжиной или более тонких ножек и, должно быть, с сенсорами — глазами, ушами? — сложными маленькими стручками на конце тонких стебельков, которые колыхались в темном воздухе. Все это было цвета ржавчины.

И у него было тело в форме двенадцатигранника.

Мадлен слышала, как он тяжело дышит.

— Легкие, — сказала Дороти. — У него есть легкие. Но... Посмотрите на эти щели в панцире. Думаете, это жабры?

— Похоже на двоякодышащую рыбу.

Краб двигался неуклюже, словно плохо видел, и его конечности скользили по твердому, как кость, берегу. Одна из его тонких, как карандаш, ножек застряла в трещине и отломилась. Шипящее дыхание стало громче, и краб замер, размахивая обрубком в воздухе.

Затем он двинулся дальше, пробираясь по пляжу, словно что-то искал.

Дороти наклонилась и, нащупав отломанную конечность пальцами в перчатках, подняла ее. На вид она была простой: всего лишь полая трубка, похожая на жезл. Но внутренняя поверхность была ячеистой. — Прочность и легкость, — сказала она. — И сделано из железа. — Она улыбнулась. — Железные кости. Природные роботы. Мы всегда думали, что гайджины были созданы существами, более или менее похожими на нас, — по крайней мере, первое их поколение. Трудно было всерьез воспринимать идею о том, что такие механические существа могли эволюционировать естественным путем. Но, возможно, именно это и произошло...

— О чем вы говорите?

Она пристально посмотрела на Мадлен. — Вы правда не знаете, где находитесь? Разве гайджины не сказали вам?

Мадлен не любила общаться с гайджинами. Она предпочитала держать свои мысли при себе.

— Этот железный мир — нуль-нуль-нуль-нуль, Мадлен, — сказала Дороти. — Это начало координат гайджинов, место, откуда начался их собственный колонизационный пузырь. Место, откуда они прибыли. Неудивительно, что они привезли сюда Мейленфанта, если думали, что он умрет.

Мадлен не испытывала ни удивления, ни любопытства. — Ну и что? Но если это так, то где же они все?

Дороти вздохнула. — Я думаю, гайджины не более защищены от войн за ресурсы и хищнической экспансии других, чем мы.

— Даже гайджины? — Мысль о том, что жертвами могут стать могущественные, загадочные гайджины, обитающие на звездах, вызывала у меня ужас.

— Если это двоякодышащие рыбы-роботы, — сказала Дороти, — то, возможно, последняя волна посетителей вытеснила жизнь обратно в океаны. Может быть, этот храбрый парень пытается, наконец, вернуть себе землю.

Краб, казалось, достиг высшей точки своего развития, достиг цели своей странной экспедиции. Он долго стоял на ржавом берегу, размахивая своими глазными стебельками в воздухе. Мадлен задумалась, знает ли он вообще, что они здесь. Признал ли он в гайджине своего отдаленного потомка.

Затем он повернулся и пополз обратно в желтый океан, шаг за шагом погружаясь в эту шипящую, дымящуюся жидкость с множеством пузырьков.

— Гайджины не такие, как мы, — прошептал Мейленфант. Он сидел в кресле, обложенный подушками, завернувшись в одеяло. Худой, как птичка. Им пришлось вернуть его в его собственный спускаемый аппарат; после столь долгого пребывания в одиночестве он слишком привык к нему и слишком сильно по нему скучал. — Кассиопея постоянно меняется, — сказал он. — В конце концов, Кассиопея — это просто имя, которое я ей дал. Она сама себя называет чем-то вроде списка каталожных номеров своих составных частей — с разбивкой на подкомпоненты — и письменной документацией, в которой описана их история. Это производственная документация, а не имя. Она постоянно меняет детали, панели, внутренние компоненты, переставляя их с места на место. Поэтому ее имя меняется. Как и ее личность...

— Ваши клетки изнашиваются, Мейленфант, — мягко сказала Дороти. — Каждые несколько лет вы тоже становитесь новым собой.

— Но не так быстро. У них это еще и способ размножения — если это можно так назвать. Два или более из них отдают свои части и начинают их собирать, пока не получится совершенно новый гайджин, который отправляется на склад за недостающими деталями, чтобы завершить себя. Совершенно новая личность. Так откуда же она взялась? — Он вздохнул. — У них есть непрерывная память, сознание, но идентичность для них изменчива: ее можно разделить на части или даже смешать. Это заметно, когда они спорят. Они не убеждают и не спорят. Они просто... сливаются... и принимают решение. Но гайджины осторожны, — медленно произнес он. — Они рациональны, рассматривают все стороны каждого аргумента и порой кажутся парализованными нерешительностью.

— Как ослица Валаама, — с улыбкой сказала Дороти, — не могла выбрать между двумя одинаковыми тюками сена.

— Что случилось с ней? — спросила Мадлен.

— Умерла от голода.

Мейленфант продолжал, словно разговаривая сам с собой. — Они не такие, как мы. Не так быстро подхватывают новые идеи, как мы...

— Их разум не восприимчив к мемам, — сказала Дороти. — У них нет самосознания...

— Но, — возразил Мейленфант, — гайджины интересуются нами. Не знаю почему, но это так. И такими существами, как мы: религиозными фанатиками, людьми, которые устраивают крестовые походы, убивают друг друга и даже жертвуют жизнью ради идеи.

Мадлен вспомнила, как чаэра кружили вокруг своей Богини — черной дыры, тщетно поклоняясь ей. Возможно, Немото была права: гайджинов интересовала не технология черных дыр, а сами чаэра. Но почему?

Дороти подалась вперед. — Гайджины когда-нибудь говорили о таких существах, как мы? Что с нами будет?

— Насколько я понимаю, мы в основном уничтожаем сами себя. Или доводим себя до вымирания. Мемы против генов. Если, конечно, нас раньше не уничтожат колонизационные войны. — Он открыл слезящиеся глаза. — Земля и Солнечная система могут быть сметены прибывающими колонистами. Такое уже случалось и случится снова. Но это еще не конец. Не может быть концом.

Дороти кивнула. — Равновесие. Единообразие. Старые аргументы Немото.

Мадлен не понимала.

Мейленфант беззубо улыбнулся ей. — Почему все должно быть именно так? Вот в чем вопрос. Бесконечные волны эксплуатации и разрушения, все скатываются до уровня одноклеточных... Казалось бы, кто-то должен был понять, что так нельзя. Что их всех останавливает?

Если бы экспансию сдерживала война, то можно было бы предположить, что после такой войны не выживает ни одна раса, ни одна популяция, способная к размножению. Или, если разумные виды уничтожаются в результате экологического коллапса, то можно предположить, что каждый вид неизбежно уничтожает сам себя таким образом.

Видите, в чем проблема. Мы можем придумать сотню способов, которыми вид может навлечь на себя беду. Но какой бы разрушительный процесс вы ни придумали, он должен быть стопроцентно эффективным. Если хоть один вид вырвется из ловушки... бац! Он распространится по всей Галактике со скоростью, близкой к скорости света.

Но мы этого не видим. Мы видим, как Галактика наполняется враждующими расами, а потом — бац! Какой-то механизм отбрасывает их всех назад, к одноклеточным. Должно быть что-то еще, какой-то другой механизм. Что-то, что уничтожает их всех. Перезагрузка.

— Стерилизация всей Галактики, — пробормотала Мадлен.

— И это, — сказала Чаум, — объясняет равновесие первого контакта, о котором говорила Немото.

— Да, — согласился Мейленфант. — Вот почему они раз за разом ковыляют по Галактике на своих дурацких прямоточных двигателях, телепортационных вратах и прочем; вот почему никто, например, так и не придумал, как разогнаться до скорости, превышающей световую, или построить кротовую нору. Никто не продержался достаточно долго. Ни у кого не было шанса поумнеть.

Мадлен встала и потянулась, разминаясь в условиях высокой гравитации этого мира, "Пушечного ядра". Она посмотрела в иллюминатор на унылое искусственное небо.

Неужели это правда? Неужели где-то есть нечто еще более свирепое, чем инопланетяне, способные уничтожить целый мир, с которыми люди сталкивались снова и снова, даже в своей Солнечной системе? Какой-то дракон, который просыпается раз в несколько сотен мегалет и ревет так громко, что стирает с лица Галактики все следы разумной жизни?

И сколько еще пройдет времени, прежде чем дракон проснется снова?

— Думаете, гайджины знают, что это такое? — спросила Мадлен. — Они пытаются что-то с этим сделать?

— Не знаю, — ответил Мейленфант. — Может быть. А может, и нет.

Мадлен зарычала. — Если они такие же жертвы, как и мы, почему бы им просто не рассказать нам, что они делают?

Мейленфант закрыл глаза, словно разочарованный этим вопросом. — Мадлен, мы имеем дело с инопланетянами. Они видят Вселенную не так, как мы, — совсем не так. У них свой взгляд на вещи, свои цели. Если задуматься, удивительно, что мы вообще можем с ними общаться.

— Но, — возразила Мадлен, — они не хотят проходить через перезагрузку.

— Да, — согласился он. — Не думаю, что они этого хотят.

— Возможно, это следующий шаг, — сказала Дороти, — на пути зарождения жизни и разума. Виды объединяются, чтобы спасти себя. Нам нужно железное терпение гайджинов, как и им нужна наша человечность...

— Наша вера? — мягко спросила Мадлен.

— Возможно.

Мейленфант цинично рассмеялся. — Если гайджины и знают, то мне не говорят. Помните, они пришли к нам за ответами.

Мадлен покачала головой. — Этого недостаточно, Мейленфант. Не от вас. Вы почему-то особенный для гайджинов. Вы были первым, кто вышел им навстречу, вы дольше всех из людей пробыли с ними.

— И они спасли вам жизнь, — напомнила ему Дороти. — Они привели нас сюда, чтобы спасти вас. Вы умирали.

— Я и сейчас умираю.

— Вы почему-то важны для них, Мейленфант. Вы — ключ, — сказала Мадлен. В тот момент она была уверена, что это правда.

Но ключ к чему?

Он насмешливо поднял костлявые руки. — Думаете, они назначили меня, чтобы я спас Галактику? Чушь собачья, при всем уважении. — Он протер глаза, лег на бок и повернулся лицом к серебристой стене посадочного модуля. — Я просто старый хрыч, который не знает, когда нужно остановиться.

Но, может быть, — подумала Мадлен, — именно это и ценят гайджины. Может быть, они искали кого-нибудь, кто был бы слишком глуп, чтобы умереть с голоду, — хотя бы немного похожего на этого проклятого осла.

Дороти медленно произнесла: — Чего вы хотите, Мейленфант?

— Домой, — отрывисто произнес он. — Я хочу домой.

Мадлен и Дороти переглянулись.

Мейленфант долго отсутствовал. Он мог бы вернуться в Солнечную систему, на Землю, если бы захотел. Но они обе знали, что для них всех дома больше не существует.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПЛОХИЕ НОВОСТИ СО ЗВЕЗД

3256-3793 гг. н.э.

В центре Галактики была пустота, которую расчистил свирепый ветер из чудовищной черной дыры. Полость была заполнена газом и пылью, частицами, ионизированными и разгоняемыми до высоких скоростей мощными гравитационными и магнитными силами, действующими здесь, так что потоки светящегося газа пересекали полость тонким узором. Здесь родились звезды, особенно скопление молодых раскаленных звезд, расположенных всего в нескольких шагах от самой черной дыры.

То тут, то там сквозь пустоту проносились блуждающие звезды, оставляя за собой светящиеся шлейфы, словно кометы длиной в сотню световых лет.

Звезды, похожие на кометы.

Он ликовал. Я, Рейд Мейленфант, увидел это своими глазами — само сердце Галактики, ей-богу! Он жалел, что с ним нет Кассиопеи, его спутницы во время этих бесконечных прыжков из одной звездной системы в другую через седловые точки...

При мысли о Кассиопее его снова охватил гнев.

Но гайджины никогда не были нашими врагами, по крайней мере по-настоящему. Они научились терпению среди звезд. Они просто пытались во всем разобраться, шаг за шагом, по-своему.

Но для нас это заняло слишком много времени.

Прошло немало времени, прежде чем мы смогли увидеть остальных — огромную волну колонизаторов и старателей, которые последовали за гайджинами и направились в нашу сторону по спиральному рукаву Галактики.

Волна разрушения.

Глава 24

Дети Кинту

В двухстах километрах над сияющей Землей корабль-цветок гайджинов сложил свои электромагнитные крылья. Роботы-дроны отцепили потрепанный жилой модуль от волокнистой конструкции корабля и запустили его по медленной, но точной траектории к Древу.

Мейленфант, находившийся внутри модуля, наблюдал за приближением Древа.

Основная часть Древа, вращавшаяся вокруг Земли, представляла собой светящийся зеленый шар из ветвей и листьев, которые активно участвовали в фотосинтезе. От шара отходил ствол, выдолбленный и залитый смолой, в котором обитала большая часть человеческого населения Древа. Длинные корни тянулись в верхние слои атмосферы: там были примитивные черпаки для сбора сырья, необходимого для дальнейшего роста, и кабели из сверхпроводящего материала, который, как позже узнал Мейленфант, генерировал энергию, проходя через магнитосферу Земли.

Древо представляло собой живой организм двадцати километров в длину, укоренившийся в воздухе и вращающийся вокруг Земли по наклонной круговой орбите, поддерживая свою высоту за счет выброса отработанных газов.

По мнению Мейленфанта, это было нелепо. Он отвернулся, не проявляя интереса.

Он был вдали от Земли тысячу двести лет и вернулся в невероятный 3265 год нашей эры.

Мейленфант был измотан. В конце концов, физически ему было больше ста лет. И из-за того, что не было прямой связи между Нулем-нулем-нулем-нулем и Землей из-за истощения седловой точки, он был вынужден вернуться сюда кружным путем.

Все, чего он на самом деле хотел, если быть честным, — это сбежать от всего странного: просто поселиться в своем доме на ранчо 1960-х годов в Клир-Лейк, Хьюстон, выпить пару кружек пива, съесть картофельных чипсов и посмотреть повторы "Сумеречной зоны". Но здесь, глядя на всю эту кружащуюся листву, он понял, что это невозможно, что этого никогда не будет. Именно так пыталась убедить его Дороти Чаум, прежде чем они попрощались на "Пушечном ядре". Там, внизу, была Земля, но это была не его Земля. Мейленфанту предстояло прожить среди незнакомцев и странностей все, что осталось от его долгой и невероятной жизни.

По крайней мере, лед растаял, — подумал он.

Его видавший виды жилой модуль остановился, застряв в ветвях, и выгрузил Мейленфанта.

Никто его не встретил. Он оказался в пустой комнате с окном. Вокруг окна росли листья. С внешней стороны.

Нелепо. Он заснул.

Когда Мейленфант проснулся, на нем было что-то вроде больничного халата.

Он чувствовал себя по-другому. Комфортно, чисто. Не испытывал ни голода, ни жажды. Ему даже не нужно было отлить.

Он поднял руку. Кожа была сравнительно гладкой, пигментные пятна исчезли. Когда он пошевелил пальцами, суставы заработали без боли.

Кто-то был здесь и что-то с ним сделал. Я этого не хотел, — подумал он. — Я не просил об этом. Он сдерживал свое негодование.

Он встал перед окном и посмотрел на Землю.

Он мог видеть ее изгиб, бело-голубую дугу на фоне черного космоса. Разглядел кусочек бледно-голубого морского пейзажа с островом в центре — неровным серо-коричневым пятном, а над ним — легкие, как сахарная пудра, облака. Находился так близко к поверхности планеты, что, если отодвинуться, мир заполнил бы его окно, плавно проносясь мимо.

Земля была яркой: ярче, чем он помнил. Мейленфант когда-то был пилотом шаттла и знал Землю с орбиты — во всяком случае, такой, какой она была раньше. Теперь он был поражен чистотой атмосферы даже над сердцем континентов. Он не знал, изменилась ли сама Земля или его воспоминания о ней. В конце концов, теперь у него были глаза старика: слезящиеся, полные ностальгии.

Но одно можно сказать наверняка: Земля казалась пустой.

Пролетая над океанами, он высматривал следы кораблей, расплывающиеся, как мазки кисти. Но ничего не увидел. В более низких широтах он мог различить города — серые, угловатые лоскутные одеяла, переплетения дорог. Но никакого смога. Значит, никакой промышленности.

А в более высоких широтах, ближе к полюсам, он вообще не заметил никаких признаков человеческого жилья. Земля выглядела сырой, свежей, чисто выскобленной, гранитные склоны обнажившихся гор сияли, как полированный металл, а равнины были усеяны валунами, похожими на игрушки, оброненные ребенком. Он всегда плохо разбирался в географии — а теперь она устарела на тысячу лет, — но ему казалось, что очертания берегов изменились.

Он задавался вопросом, кто или что уничтожило ледник. Как бы то ни было, там мог быть 1000 год нашей эры, а не 3265-й.

В его комнату вплыли два человека. Обнаженные, почти неотличимые друг от друга, они были женщинами, но такими худыми, что казались бесполыми. Их волосы развевались вокруг них, как у Джейн Фонды в фильме "Барбарелла".

Они были соединены в области бедер, как сиамские близнецы, розовой трубкой из плоти.

Они не постучали, и он сердито посмотрел на них. — Кто вы такие?

Они заговорили с ним на разных языках, одни из которых он знал, а другие — нет. У них были большие, хорошо развитые руки и плечи, как у теннисисток, но ноги были тонкими и поджатыми — адаптация к условиям микрогравитации. У них были светлые волосы и миндалевидные глаза с эпикантусом, как у китаянок.

В конце концов они перешли на английский с сильным акцентом.

— Вы должны простить нашу глупость... — мы принимаем путешественников, вернувшихся... — из разных временных периодов, разбросанных на протяжении тысячелетия... — с самого Рейда Мейленфанта.

Когда они разговаривали, то перебрасывались фразами, как мячиком.

Он сказал: — Я на самом деле Рейд Мейленфант.

Они посмотрели на него, а потом повернули головы так, что их пустые миндалевидные глаза уставились друг на друга, а волосы сплелись. Для этих двоих, — подумал он, — каждый день неудачный для прически.

— Вы должны понимать, какое лечение вам назначили, — сказала одна из них.

— Я не хотел никакого лечения, — проворчал он. — Я не подписывал никаких документов о согласии на лечение.

— Но ваше старение было... — прогрессирующим... — конечно, мы не можем его вылечить... — но можем устранить симптомы... — хрупкость костей, снижение иммунитета, дегенерация нервной системы... — в вашем случае это ускорилось из-за... — воздействия микрогравитации... — с помощью витаминов-антиоксидантов мы устранили повреждения, вызванные свободными радикалами... — удалили скопления стареющих клеток из вашего эпидермиса и дермы... — устранили вторжение чужеродных квалиа в ваш сенсорный аппарат — побочный эффект от многократных переходов через седловые точки... — удалили различных спящих инфекционных агентов, чтобы вы могли вернуться на Землю... — мы применили теломеразную терапию, чтобы...

— Хватит. Я вам верю. Готов поспорить, я выгляжу не старше семидесяти.

— Это была обычная процедура, — сказала одна из близняшек с неудачными прическами. Они замолчали. — Вы действительно Рейд Мейленфант? — спросила другая.

— Да.

Близняшки накормили его и напоили. Он не узнал ни одной жидкости, которую они ему предлагали, ни горячей, ни холодной; в основном это были своеобразные чаи из фруктов или листьев. Он остановился на воде, которая была чистой, прохладной и прозрачной. Еда была безвкусной и бесформенной, как детское питание. Близняшки с неудачными прическами сказали ему, что это были обработанные водоросли, приправленные небольшим количеством зелени, собранной в вакууме с самого дерева.

Близняшки грациозно тащили его в условиях невесомости по туннелям, похожим на выложенные деревом вены, которые извивались и изгибались, освещаемые только каким-то свечением в дереве. Это было похоже на фантастический космический корабль, выполненный в плотницком стиле, — подумал он.

Здесь было несколько десятков колонистов, которые жили в пузырях воздуха внутри ствола Древа. Насколько он мог судить, все они были приспособлены к условиям микрогравитации, а некоторые из них претерпели даже более глубокие изменения, чем близняшки. Там был один парень с огромной куполообразной головой, сморщенным телом с тонкими конечностями, пенисом, похожим на грецкий орех, без волос на лобке. Мейленфанту он показался настоящим созданием из научной фантастики, вроде инопланетянина-босса из "Захватчиков с Марса".

Какими бы странными ни были эти люди, они показались Мейленфанту молодыми и здоровыми. Их кожа была гладкой, без морщин и каких-либо отметин, кроме татуировок. Его собственное лицо, изборожденное глубокими морщинами из-за многолетнего воздействия земных погодных условий, ультрафиолетового излучения и высокой гравитации, казалось здесь диковинкой, экзотикой.

У всех были миндалевидные глаза и желтые складки эпикантуса.

Насколько мог судить Мейленфант, это была своего рода обратная колония с околоземных астероидов, заселенных потомками китайцев. Там, судя по всему, были огромные обитаемые пузыри, в которых люди веками жили в условиях невесомости.

Иногда ему казалось, что он слышит низкий гул, чувствует запах озона и покалывание в волосах от статического электричества, как будто его окружало мощное электрическое или магнитное поле, воздействующее на его тело. Возможно, так оно и было. Электромагнитные поля можно использовать для стимуляции и укрепления мышц и костей, а также для предотвращения их разрушения. НАСА экспериментировало с такими технологиями. Возможно, Древо окутывало свой человеческий груз электричеством, укрепляя кости, мышцы и плоть.

Но, возможно, спустя тысячу лет в этом не было необходимости. В конце концов, на Древе была вполне здоровая среда обитания: чистый воздух, пресная вода, продукты без токсинов — никаких загрязняющих веществ, ядов или патогенов. И можно было обойтись даже без таких природных опасностей, как естественная радиоактивность почвы и горных пород на Земле. Возможно, если дать людям достаточно хорошее место для жизни, они будут такими — здоровыми и долгоживущими.

А что касается адаптации к микрогравитации, то, возможно, это тоже происходит само собой. В конце концов, — вспомнил он, — дельфинам и другим водным млекопитающим не нужны центрифуги или электростимуляция, чтобы поддерживать мышцы и кости в условиях невесомости. Возможно, у этих людей, живущих в космосе, больше общего с дельфинами, чем с костлявыми любителями ходить по земле.

Само Древо происходило от гигантских предков на Луне. Люди использовали его для различных целей: как порт, смотровая площадка, курорт. Но само по себе назначение Древа состояло в том, чтобы просто расти и выживать, и, казалось, для этого не было никаких препятствий, пока само Солнце не замерцает и не погаснет.

Древо было не единственным.

В 3265 году Земля была окутана растительной сетью, состоящей из деревьев, летающих в космосе, и паукообразных воздушных щупалец, которые спускались из космоса на поверхность. Постепенно системы развивались и в обратном направлении. Когда-нибудь может появиться какая-нибудь невероятная биологическая лестница, соединяющая Землю с космосом. Это была стратегия обеспечения долгосрочного доступа из космоса с помощью стабильных биологических средств. Однако никто не мог сказать Мейленфанту, чья это была стратегия.

Колонисты на этом Древе, казалось, относились к возвращающимся путешественникам вроде него с какой-то рассеянной благотворительностью. Кроме того, мотивом, побудившим близняшек заговорить с ним, было смутное любопытство — возможно, даже простая вежливость.

Вариант английского языка близняшек с плохими прическами содержал слова, пятую часть или даже четверть, которые были непонятны Мейленфанту. Как он понял, из-за лингвистического дрейфа. В конце концов, прошла тысяча лет; он был Чосером, встретившимся с Нилом Армстронгом.

— Где вы путешествовали? — спросили они.

— Я начал с Альфы Центавра. После этого я уже не всегда мог сказать, где нахожусь. Я как бы скитался.

— И что вы нашли?

Он задумался. — Не знаю. Я мало что понял.

Это было правдой. Но теперь — точно так же, как Мадлен Мичер и Дороти Чаум разыскали его и спасли ему жизнь в том далеком мире, не спросив разрешения, — так и близняшки с неудачными прическами навязали ему нежеланную молодость. Он снова почувствовал любопытство. Неудовлетворенность. Черт возьми, он уже привык к старости. Она была удобной.

Здесь не было других путешественников.

Вскоре ему наскучило это Древо, его непонятные артефакты и занятия. Одинокий, дезориентированный, он пытался разговорить близняшек с плохими прическами, своих загадочных сиделок. — Знаете, я помню, как выглядела Земля, когда впервые поднялся в космос на "Колумбии" в 93 году — то есть, в 1993-м. В те времена нам приходилось подниматься на орбиту на больших твердотопливных ракетах-носителях, а потом, а потом...

Какое-то время близняшки вежливо слушали. Но потом они поворачивались друг к другу, плотно смыкая губы, их маленькие руки скользили по обнаженной коже, волосы клубились вокруг них, а кожный мостик между ними складывался и сжимался, и Мейленфант казался им просто грустным старым пердуном, скучающим по военным историям.

Если он собирался вернуться на Землю, то где ему было приземлиться?

Он попросил у близняшек с плохими прическами энциклопедии и книги по истории. Они чуть не рассмеялись ему в лицо. Похоже, люди, жившие в 3265 году нашей эры, забыли историю. Близняшки, похоже, мало что знали помимо своей узкой специализации — пусть и очень продвинутой — в области медицины. Это было... разочаровывающе. С другой стороны, много ли знаний и интересов было бы у него в 1000 году нашей эры?

Он разозлился. Набросился на близняшек с упреками. А они просто смотрели на него в ответ.

Придется выяснять все самому.

У него все еще был сенсорный блок, похожий на умный экран, который Салли Бринд дала ему много веков назад, когда он отправился в седловую точку к системе Альфа Центавра. Тот мог работать как мультиспектральный сенсор. Он мог настроить его так, чтобы на изображения Земли накладывались инфракрасные, ультрафиолетовые и радиолокационные данные, а также любые другие, которые он хотел получить. Мог выбрать сигнатуры горных пород, почвы, растительности, воды и продуктов индустриализации, таких как тяжелые металлы и загрязняющие вещества.

Оставшись один, он нашел окно и принялся изучать планету.

Земля действительно обезлюдела.

Там были люди, но их поселения не превышали по численности нескольких десятков тысяч. Не было никаких промышленных товаров, кроме небольшого количества реликтов прошлого, сосредоточенных вокруг старых городов и разбросанных вдоль заброшенных дорог. Он не видел даже признаков масштабного земледелия.

Мейленфант изучал то, что осталось от городов его времени, — те, что каким-то чудом пережили ледниковый период. Например, Нью-Йорк.

В 3265 году нашей эры Нью-Йорк утопал в зелени. Это был лес из берез и дубов, проросших сквозь заросли бузины. Он все еще мог различить очертания дорог, городских кварталов и парковок, но это были зеленые прямоугольники, покрытые мхом, лишайниками и такими агрессивными и разрушительными растениями, как буддлея. На Манхэттене кое-где еще стояли большие бетонные здания, похожие на белые кости, торчащие из-под деревьев, но в них не было окон, а стены покрывали пятна от пожаров. Другие здания осели и превратились в холмы причудливой формы, поросшие зеленью. Мосты обрушились, оставив после себя невысокие насыпи вдоль реки. Он видел лис, летучих мышей, волков, оленей, одичавших свиней. Были там и более экзотические существа, возможно, потомки животных из зоопарков.

Как ни странно, некоторые дороги были в хорошем состоянии. Возможно, умный бетон, который начали использовать незадолго до его отлета с Земли, продолжал служить. Но большая многополосная автострада, которая начиналась сразу за Манхэттеном, показалась Мейленфанту какой-то безумной — дикая каракуля на заросшем травой бетоне. Возможно, она не просто восстанавливалась, а действительно росла, расползаясь, как огромный червь, по заброшенным пригородам, — полуразумное шоссе, по которому веками не ездили машины.

Однажды Мейленфант увидел нечто похожее на охотничий отряд, который пробирался вдоль берега расширившегося Гудзона, преследуя животное, похожее на антилопу. Люди были высокими, обнаженными, с золотистыми волосами. Один из охотников поднял голову к небу, словно глядя прямо на Мейленфанта. Это была женщина с пустыми голубыми глазами. Шея у нее была как у толкательницы ядра. Мейленфант подумал, что ее лицо не похоже на человеческое.

Когда Мейленфант тысячу лет назад покинул Землю, у него не осталось прямых потомков. Его жена Эмма умерла до того, как у них появилась возможность завести детей. Но у него были родственники: племянник и две племянницы.

Теперь на Земле почти никого не осталось. Мейленфант гадал, есть ли у кого-нибудь из них хоть капля его генов. И если да, то во что они превратились.

Из сентиментальных побуждений он искал Статую Свободы. Может быть, ее выбросило на берег, как в фильме "Планета обезьян". Старушки нигде не было видно.

Но он нашел другой памятник: артефакт диаметром в несколько километров, гигантское кольцо в самом центре Манхэттена. Оно было похоже на ускоритель элементарных частиц. Может быть, оно имело какое-то отношение к борьбе города со льдом. Как бы то ни было, оно не было похоже на творение рук человеческих. Слишком масштабное.

По всей планете были разбросаны и другие свидетельства существования высоких технологий, но они, похоже, тоже не имели отношения к людям. Например, когда Древо пролетало над Пиренеями, горным хребтом на границе Франции и Испании, он увидел световые нити — идеально прямые линии рубинового света, — которые соединяли вершины гор, словно паутина. Экран сообщил ему, что это когерентный свет, то есть лазерный. Подобные системы были разбросаны по другим горным районам планеты. Лазерные установки работали непрерывно. Возможно, они каким-то образом регулировали атмосферу: например, сжигали хлорфторуглероды.

Он также заметил вспышки в районе экватора, в водном полушарии Земли. Через несколько минут после каждой вспышки воздух становился немного туманнее. По его оценкам, они должны были появляться каждую минуту или около того, в глобальном масштабе. Он вспомнил планы двадцать первого века по увеличению альбедо Земли — доли солнечного света, отражаемого обратно в космос, — путем выброса субмикронной пыли в стратосферу: морские пушки могли бы справиться с этой задачей. Цель состояла в том, чтобы уменьшить глобальное потепление. Но пыль оседает: для этого потребовалось бы производить выбросы каждые несколько секунд в течение десятилетий, даже столетий. Тогда эту идею высмеивали. Но такие выбросы пыли могли бы объяснить наблюдавшееся увеличение глобальной яркости, как он думал.

Это была планетная инженерия. Все, что он мог видеть отсюда, — это грубые физические схемы. Возможно, внизу на планете было что-то еще: например, нанотехнологические изменения.

Кто-то ремонтировал Землю. Мейленфанту показалось, что это не человек. В конце концов, на это потребовались бы столетия, а может, и тысячелетия. Ни одна человеческая цивилизация не смогла бы справиться с проектами такой продолжительности и никогда не смогла бы. Поэтому поручите эту работу кому-нибудь другому.

Не все изменения были конструктивными.

На юге Африки появился огромный новый кратер. Он был похож на шрам на теле планеты. Он не знал, что это — след от падения метеорита или карьер шириной в несколько километров. По стенам и дну кратера ползали машины, на глазах перемалывая раздробленную породу и извлекая из нее минералы и металлы. Из космоса эти машины были похожи на пауков: двенадцатигранные корпуса шириной около пятидесяти метров с восемью или десятью сочлененными конечностями, неустанно работающие над этой открытой раной на теле Земли.

Мейленфант уже видел такие машины. Это были заводские дроны гайджинов, созданные для переработки льда и камня. Но теперь они находились не в поясе астероидов и не на холодном краю Солнечной системы, в миллиардах километров отсюда. Гайджины были здесь, на поверхности самой Земли. Мейленфант задумался, что они здесь делают.

Он посмотрел дальше, выискивая людей и признаки цивилизации.

Оказалось, что самое густонаселенное место на планете — это что-то вроде поселения на вершине горы в центре Африки. Насколько он помнил из школьного курса географии, оно находилось в Уганде.

И что-то в его сигнатуре показалось Мейленфанту странным. Источник в центре сообщества производил тяжелые частицы — продукты деления атомных ядер с коротким периодом полураспада. Были там и частицы с гораздо большей энергией — почти как космические лучи.

Но они исходили из источника, расположенного глубоко в недрах Земли.

Единственные другие подобные источники, разбросанные по планете, были похожи на глубокие свалки радиоактивных отходов.

Угандийское сообщество не было цивилизацией, но это был самый передовой технологический объект на планете. Население и загадка. Может быть, это было самое подходящее место для него.

Близняшки с плохими прическами показали ему деревянный космический корабль. Это была, боже правый, его спускаемая капсула. Она напоминала семенную коробочку — приплюснутую деревянную сферу диаметром в пару метров. Внутри была простая брезентовая кушетка и система жизнеобеспечения — всего лишь примитивные органические фильтры, — которой должно было хватить на пару часов, то есть на время спуска. В капсуле даже было окно, вросшее прямо в древесину, — пузырек из какого-то прозрачного материала, похожего на янтарь. Ему предстояло забраться внутрь через расширяющуюся диафрагму, которая закроется за ним, как при рождении, только в обратном порядке.

Он потратил некоторое время на то, чтобы найти теплозащитный экран капсулы. Близняшки с неудачными прическами озадаченно наблюдали за ним.

Они продержали его на орбите еще месяц или около того, чтобы он привык к гравитации: физические упражнения, прием препаратов с кальцием, электромагнитная терапия. Они выдали ему комбинезон из какого-то биокомпозитного материала, мягкого на ощупь, но прочного, как сталь, и способного поддерживать нужную температуру. Он упаковал в капсулу свою единственную личную вещь — старый автономный скафандр с выцветшим флагом США и логотипом НАСА, в котором он пролетел через первые врата в пятистах астрономических единицах от дома тысячу лет назад. Это был хлам, но ничего другого у него не было.

В последний раз насладился сном в невесомости.

Когда он проснулся, Древо пролетало над Южной Америкой. Мейленфант видел пресную воду Амазонки, заметно более бледную, чем соленая океанская вода. Течение было настолько сильным, что воды реки не смешивались даже в сотнях километров от берега.

Он забрался в свою капсулу. Близняшки с плохими прическами поцеловали его, прижав мягкие лица к его щекам, и он оказался в теплой коричневой темноте.

Гибкая ветвь Древа резко дернула капсулу, и Мейленфанта швырнуло в сторону. На мгновение он снова ощутил тяжесть своего тела и вжался в кушетку. Когда капсула отделилась от Древа, ощущение тяжести исчезло.

Но теперь она двигалась не по свободной орбите, а стремительно падала в атмосферу.

На границе атмосферы капсула задрожала. Мейленфант остро ощутил легкость и хрупкость этой деревянной скорлупки, в которой ему предстояло войти в атмосферу на пятой точке.

Через пять минут после отделения от Древа начало нарастать торможение из-за трения: одна десятая, две десятых g. Торможение нарастало стремительно, вдавливая его в кушетку.

Капсула сильно затряслась. Мейленфанта окутал глухой рев. Он вцепился в кушетку и постарался не думать об этом.

По мере того как капсула с теплозащитным экраном все глубже погружалась в атмосферу, вокруг нее образовался слой плазмы. За янтарным иллюминатором черноту космоса сменила темно-коричневая пелена, которая быстро переросла в оранжевую, затем в огненно-желтую и, наконец, в ослепительно-белую. Частицы сажи отлетали от раскаленного внешнего корпуса капсулы и проносились по иллюминатору, закрывая обзор. Теперь Мейленфант видел только вспышки света, как будто мимо корабля пролетали огненные шары.

С поверхности Земли корабль выглядел бы как яркий метеор, видимый даже при дневном свете. Интересно, есть ли там кто-нибудь, кто смог бы понять, что он видит?

Древесина, из которой был сделан корпус, напоминала дуб и служила естественным теплозащитным экраном, как рассказали Мейленфанту близняшки с плохими прическами. Вся она должна была испаряться естественным образом. Это было более изящное решение, чем грубые, лязгающие механические приспособления его эпохи. Может быть, но он был старомодным человеком и предпочел бы, чтобы его окружали несколько слоев настоящего металла и керамики.

Свечение начало угасать, и торможение замедлилось. Теперь иллюминаторы полностью почернели от сажи, но защитный экран с грохотом отделился, унося с собой сажу и открывая вид на чистое голубое небо.

Раздался еще один треск — раскрылся первый парашют. Он дернул капсулу, и ее начало сильно раскачивать из стороны в сторону. Мейленфанта то прижимало к одному краю кушетки, то к другому, а кабина вокруг него скрипела. Он чувствовал себя хрупким, беспомощным, словно запертым в ловушке.

Один за другим раскрылись еще два тормозных парашюта, а затем и основной. В иллюминаторе Мейленфант увидел огромный купол из зеленого материала, похожего на листья, — словно овощное облако на фоне голубого неба. Несмотря на растительное происхождение, парашют выглядел вполне целым, и раскачивание уменьшилось.

Мейленфант увидел землю. Он даже мог следить за своим спуском с помощью карт в сенсорном блоке. Он влетел в атмосферу над островом, который раньше назывался Занзибар, у восточного побережья Африки. А теперь дрейфовал вглубь материка, на северо-запад, в сторону озера Виктория. Лес плотной зеленой тканью окутывал горы.

Мейленфант почувствовал, как его кушетка приподнимается. Сжимающиеся баллоны подавали сжатый углекислый газ в ее основание, готовясь смягчить удар при приземлении. Он был прижат к изогнутой крыше капсулы, и между его коленями и крышей оставался лишь небольшой зазор. Он чувствовал себя зажатым, тяжелым, ему было жарко. Сила тяжести была ощутимой.

Капсула ударилась о землю.

Парашюты потянули капсулу вперед, так что Мейленфант уткнулся лицом в пол, а затем капсула заскользила по каменистой земле, раскачиваясь взад-вперед, вращаясь и дребезжа. Его голова билась о подголовник кушетки.

Наконец капсула остановилась.

Мейленфант обнаружил, что лежит на боку, а в окно позади него льется дневной свет. Амортизатор все еще прижимал его к крыше, так что он ничего не видел снаружи. Он поднес руки к лицу. Во рту была кровь.

Стенки капсулы раздвинулись, и внутрь хлынул поток горячего, пронизанного солнечным светом воздуха, настолько насыщенного кислородом и растительными ароматами, что у него перехватило дыхание.

Он начал с трудом выбираться наружу.

Его капсула приземлилась на невысоком галечном пляже. Пляж тянулся извилистой светло-серой полосой между более темным серым берегом озера и живой зеленью банановой рощи. От кромки озера до самой высокой вершины холма простирались лишь контрастные оттенки зеленого, раскинувшиеся, словно ковер.

Это было северное побережье озера Виктория. Здесь было ближе всего к тому населенному пункту со странным радиоактивным фоном, куда его должны были доставить близняшки с плохими прическами.

Как только он восстановил равновесие, ходить стало легко. Головокружения не было, но он чувствовал странную дезориентацию. Ощущал, как его внутренние органы смещаются в поисках нового положения. И, похоже, он был восприимчив к солнечным ожогам.

Но было странно ходить без скафандра. Это сбивало с толку. А ощущение простора и необъятности поражало. После всех своих путешествий Мейленфант стал чужаком, которому было неуютно на поверхности родной планеты.

Никаких признаков присутствия человека.

Мейленфант разбил лагерь рядом с безжизненной, обгоревшей капсулой. Он набрал воды из ручья, протекавшего чуть дальше от берега, в прозрачный шлем своего старого скафандра НАСА. Ел инжир и бананы. Решил, что, если застрянет здесь надолго, попробует порыбачить в озере.

Дни были короткими и жаркими, хотя на голубом небе обычно виднелись редкие облака. Он воткнул в песок палку и стал наблюдать, как ее тень удлиняется с каждым часом. Так он определил время местного полудня и перевел свои часы астронавта. Если он застрянет здесь надолго, то, возможно, дождется равноденствия и начнет вести календарь.

Закаты были потрясающими. Из-за всей этой субмикронной пыли.

Ночи были холодными, и он кутался в несколько слоев бета-ткани своего скафандра, сидя на берегу. Но подолгу не ложился спать, изучая изменившееся небо.

Полумесяц Луны светился голубым.

Край полумесяца был слегка размыт из-за полосы света, которая частично опоясывала темную половину спутника. Над экватором Луны виднелась плотная полоса чего-то похожего на облака. На самой темной поверхности виднелись огни, вытянутые в линии: города или поселки, очерчивающие невидимые лунные континенты. У Луны был двойник — гигантское зеркало, которое медленно вращалось вокруг нее, освещая затененное полушарие спутника, которое в противном случае оставалось бы в темноте по четырнадцать дней подряд — вероятно, достаточно долго для того, чтобы драгоценный новый воздух начал выпадать в виде снега.

А в центре темного полушария, обращенного к нему, сияла ослепительная точка. Источником света был отраженный от лунных океанов свет Земли.

Даже тонкий серп Луны заливал небо светом, затмевая звезды и планеты. Земная фауна воспользовалась новым источником света: он слышал кваканье земноводных и рычание какого-то хищника из семейства кошачьих. Несомненно, изменившаяся Луна незаметно влияла на эволюцию видов.

Луна была прекрасна, удивительна, ее терраформирование стало выдающимся достижением. Но для Мейленфанта она оставалась такой же недосягаемой, как и до "Аполлона", тысячу лет назад. Даже отсюда Мейленфант видел корабли гайджинов, кружившие над лунными полюсами.

Когда Луна зашла, унеся с собой свой яркий свет, небо стало еще более необычным.

На фоне черноты выделялись огромные зелено-золотые объекты: деревья, призрачные пятна зеленой жизни, и корабли-цветки гайджинов с раскрытыми магнитными пастями из сплетений серебристых нитей, как у стрекоз. Вокруг плоскости эклиптики виднелась цепочка огней, сверкающих в узлах и скоплениях, почти как уличные фонари, если смотреть на них с орбиты. Это были города гайджинов в поясе астероидов.

Созвездия почти не изменились, а медленный дрейф звезд был незаметен из-за того, что Мейленфант отсутствовал совсем недолго. В Кассиопее зажглась яркая молодая звезда, превратив характерную W-образную фигуру в зигзаг. Но многие другие звезды потускнели, стали красными или даже ядовито-зелеными, а то и вовсе исчезли, заслоненные жизнью. Это был след волны колонизации, прокатившейся по звездным путям Галактики, целенаправленного поглощения системы за системой, направлявшегося в их сторону.

А в одной части неба, примерно в центре величественного старого созвездия Ориона, мерцали, горели и гасли звезды. Это свидетельствовало о целенаправленной активности, охватившей многие световые годы, и от этого зрелища у него по спине побежали мурашки. Возможно, это была та самая война, которой он так боялся и которая вот-вот разразится в Солнечной системе.

В самую темную ночь он разглядел огромную красивую комету, раскинувшуюся в зените. Даже невооруженным глазом он видел яркую искру ее ядра и хвост, который, извиваясь, тянулся по всему небосводу.

Кометы прилетают из облака Оорта. Он задумался, есть ли какая-то связь между этой сияющей гостьей, пролетающей через центр внутренней части Солнечной системы, и мерцающими огнями, которые он видел вокруг Ориона, — отдаленным возмущением в той области.

Однажды утром он вылез из своей капсулы совершенно голый.

Там стоял мужчина и смотрел на него.

Мейленфант вскрикнул и прикрыл руками свой пах.

Мужчина — совсем еще юнец — был высоким, больше двух метров ростом. У него была медно-коричневая кожа, покрытая бледно-золотистыми волосами, такими густыми, что они казались почти мехом, и голубые глаза. Мускулы у него были как у атлета. На нем была набедренная повязка из грубой белой ткани. В руках он держал мешок. На талии у него был кожаный пояс. В нем виднелись разнообразные инструменты, все из камня, кости или дерева: круглые топоры, тесла, скребки, каменный молоток.

Шея у него была толстая, как у тяжелоатлета. Череп был низким, удлиненным, с чем-то вроде костного гребня сзади. Брови на костистых выступах, покатый лоб под светлыми волосами. Выступающая челюсть — без подбородка, крепкие зубы, массивные надбровные валики, прикрывающие глаза, плоский, как у обезьяны, нос. Мейленфант подумал, что он не очень похож на человека. Но, несмотря на это, он был прекрасен, и его взгляд, устремленный на Мейленфанта, был прямым и спокойным.

Он ухмыльнулся Мейленфанту и высыпал содержимое мешка на песок. Там были бананы, батат и яйца. — Ешь, голодный, ешь, — сказал он. Его голос был высоким и невнятным, согласные звуки сливались.

Мейленфант, ошеломленный, просто стоял и смотрел.

Его гость сложил мешок, развернулся и побежал по песку, превратившись в размытое золотисто-коричневое пятно, оставляя за собой следы, как у Пятницы.

Мейленфант хмыкнул. — Первый контакт, — сказал он себе. — Все любопытнее и любопытнее.

Он подошел к деревьям, чтобы заняться своими утренними делами, а затем вернулся к продуктам. Они выглядели приятным разнообразием вместо фруктов и рыбы.

Он принялся за еду. Человек Пятница и его невидимые товарищи, конечно же, не желали ему зла. Несмотря на это, он не мог не держаться поближе к своей капсуле, не сводя глаз с линии деревьев.

Он задумался, что бы ему можно было использовать в качестве оружия. Незаметно собрал в кучу самые крупные камни, какие только смог найти на пляже.

Когда к нему пришли следующие посетители, они были с озера. Сначала он услышал голоса.

Шесть каноэ, переполненных мужчинами и женщинами, появились, мерцая, у края залива. Мейленфант прищурился, чтобы сфокусировать свое новое, улучшенное зрение.

Команда, похоже, состояла из представителей всех рас, от арийцев до негров. Мейленфант заметил несколько красивых золотоволосых созданий, похожих на его молодого Пятницу. Увидел кое-кого, похожего на командира, стоявшего в одном из каноэ. На нем был расшитый бисером головной убор, украшенный длинными белыми петушиными перьями, белоснежная длинношерстная козья шкура и алая накидка, свисавшая с плеч. Для Мейленфанта он был видением из каменного века. Но он горбился, словно от боли.

Мейленфант с пустыми руками спустился по пляжу им навстречу.

Каноэ причалили к берегу, командир выпрыгнул из лодки и пошел босиком по мелководью к сухому песку. Мейленфант заметил, что ноги у него распухли и стали толстыми, как стволы деревьев. Лицо почернело от загара, а на голове, словно сорняки, торчали пучки волос. Но взгляд у него был настороженный и пытливый.

Он протянул руку. От него исходил запах гниющей кожи, и Мейленфант с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть от отвращения. На взгляд Мейленфанта, это было похоже на тяжелую форму лучевой болезни. Что-то здесь не так, — подумал он.

Командир открыл рот, собираясь что-то сказать. Его губы с тихим чмоканьем раздвинулись, и Мейленфант увидел, как распухли его слизистые оболочки. Он заговорил с Мейленфантом на незнакомом ему языке. Суахили или киганда, может быть.

Мейленфант поднял руки. — Мне жаль. Я не понимаю.

Командир выглядел удивленным. — Боже правый, — сказал он, — европеец... Я и не думал, что увижу еще одного европейца! — В его английском был сильный акцент.

— Не европеец. Американец.

— Вы глубокий путешественник.

— Глубокий?

— Глубокий во времени. Как я. Я впервые покинул Землю в 2191 году. А вы?

— Раньше, — ответил Мейленфант.

— Послушайте, я что-то вроде посла при Кабаке.

— Кабака?

— Император. В мои обязанности, помимо прочего, входит встречать путешественников. Не то чтобы они часто прилетали. — Он заметил, что Мейленфант обратил внимание на его состояние. Он улыбнулся, обнажив жуткую щель рта, в которой виднелись черные зубы. — Не волнуйтесь. Я на какое-то время поссорился с Кабакой. Как и большинство людей. Меня зовут Пьер де Бонневиль. Раньше я был французом. Я отправился на Беллатрикс с гайджинами: Гамма Ориона, триста шестьдесят световых лет отсюда. Замечательное путешествие.

— Почему?

Де Бонневиль рассмеялся. — Я был писателем. Точнее, поэтом. Моя страна отправляла художников к звездам: глаза и уши, которые должны были донести до нас правду, внутреннюю правду о том, что там происходит. Я летел на одном из последних "Арианов", с Куру. Огромный, шумный корабль! Но когда вернулся домой, все уже улетели или умерли. Не было возможности опубликовать то, что я видел, некому было выслушать мои рассказы.

— Мне знакомо это чувство. Меня зовут Мейленфант.

Де Бонневиль пристально посмотрел на него. Похоже, он не знал этого имени, и Мейленфанта это устраивало.

Золотоволосые члены экипажа с любопытством разглядывали обугленный остов спускаемой капсулы Мейленфанта.

Де Бонневиль ухмыльнулся. — Вы восхищаетесь моими золотоволосыми членами экипажа, "прямоходящими". Я называю их детьми Кинту.

— Кинту?

— Но ведь теперь мы все дети Кинту. Что вам здесь нужно, Мейленфант?

Путешественники и императоры, история и политика. Мейленфант почувствовал, как по его жилам струится обновленная кровь. Он слишком долго пробыл среди инопланетян. Теперь его снова манили человеческие дела со всей их многогранностью.

Он ухмыльнулся. — Ведите меня к вашему предводителю, — сказал он.

Глава 25

Гробница Ванпамбы

Пьер де Бонневиль со своей командой, состоявшей из людей и золотоволосых гоминидов, провел ночь на берегу, куда упал с орбиты Мейленфант. При свете костра люди ели вяленую рыбу и батат. Прямоходящие прислуживали людям, которые никак не реагировали на их присутствие и не благодарили их.

Де Бонневиль принялся за пенистое пиво, которое он называл "помбе", из перебродившего зерна. Через час у него заплыли глаза, язык стал заплетаться, а голос охрип.

Покончив с делами, прямоходящие устроились поодаль от остальных. Они развели свой примитивный костер и приготовили что-то, что шипело и потрескивало от жира; Мейленфанту показалось, что это свинина.

Мальчика, которого Мейленфант прозвал Пятницей, на самом деле звали Магасса.

Де Бонневиль рассказал Мейленфанту, что добрался сюда по руслу Нила от того места, где раньше был Каир. Как и Мейленфанта, его после возвращения со звезд потянуло к тому, что на постаревшей планете отдаленно походило на мегаполис. Путешествие по Нилу казалось настоящим приключением: в 3265 году н.э. Африка снова была диким местом.

— Послушайте меня. Здешнего правителя зовут Мтеса. Мтеса — это Кабака Уганды, Усого, Уньоро и Карагве — империи длиной в триста километров и шириной в пятьдесят, крупнейшей политической единицы во всем этом языческом мире. Здесь, на Земле, Мейленфант, все... откатилось назад... пока нас не было. Здешние люди вернулись к образу жизни, которым они наслаждались или которого придерживались за столетия до вашего или моего времени, до того, как европейцы распространились по планете. Мы с вами — настоящие анахронизмы. Вы понимаете? Эти люди не такие, как мы. У них нет настоящего чувства истории. Нет ощущения перемен, возможности иного будущего или прошлого. По нашему с вами календарю сейчас 3265 год нашей эры. Но для Земли время остановилось. — Он закашлялся и сплюнул сгусток кровавой мокроты.

— Что с вами случилось, де Бонневиль?

Француз ухмыльнулся и уклонился от ответа. — Давайте я расскажу вам, что представляет собой эта страна. Мы здесь как первые европейские исследователи, прибывшие в самую глухую часть Африки в девятнадцатом веке. А Кабака — суровый господин. Когда путешественник впервые попадает в эту страну, кажется, что его путь усыпан цветами. Подарки сыплются один за другим, пажи и придворные преклоняют перед ним колени, и любое его желание тут же исполняется. Пока чужестранец в диковинку, пока его способности или заслуги еще не оценены, он здесь как на празднике. Но наступает время, когда он должен расплатиться за дары. Вы меня понимаете?

Мейленфант задумался. Речь де Бонневиля была более витиеватой, чем привык Мейленфант. Но, с другой стороны, тот родился лет на двести позже, чем Мейленфант; за это время многое могло измениться. В основном, однако, он думал, что де Бонневиль слишком увлекся местной политикой — кому какое дело до этого Кабаки? — не говоря уже о том, что тот стал чертовски озлобленным.

— Нет, — сказал он. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

Де Бонневиль казался расстроенным. — В конечном счете, вы должны отплатить Кабаке за его гостеприимство. Если у вас есть с собой оружие, вы должны отдать его; если у вас есть кольца или хорошая одежда, вы должны отдать. И если не будете давать щедро, найдутся другие способы избавить вас от излишков. Ваши товарищи покинут вас, привлеченные наградами Мтесы. И в один прекрасный день вы обнаружите, что полностью лишились всего своего имущества — и окажетесь на мели здесь, в тысяче километров от ближайшего независимого сообщества.

— Именно это с вами и случилось.

— Когда я перестал его забавлять, Кабака притащил меня к себе в суд. И я... вызвал его еще большее неудовольствие. И поцелуем катекиро — помощницы Мтесы — я был приговорен к месяцу в "Двигателе Кимеры".

— Двигатель?

— Это шахта с "желтым кексом". Меня посадили в самую худшую тюрьму, Мейленфант. Но, как видите, приговор мне смягчили. Когда меня освободили, Мтеса, как подобает полуцивилизованному правителю, нашел мне работу при дворе. Я бухгалтер.

— Вот кое-что, что может вас развлечь. Из своих воспоминаний о культуре инков я узнал здешнюю систему записи чисел, которая похожа на кипу, то есть на цифровые записи, сделанные из завязанных узлом нитей. Кабака использует эту технологию. Каждый гражданин этой империи записан в числах: дата его рождения, его родственные связи по рождению и браку, содержимое его амбаров и складов. Я смог разработать систему учета, чтобы помочь Мтесе с налоговыми сборами, за что он проявил огромную благодарность, и я снова стал кем-то вроде фаворита при дворе, хотя и в другом качестве.

Но вы же видите иронию, Мейленфант. Мы, путешественники, возвращаемся со звезд в это мрачное посттехнологическое будущее — мир неграмотных, — и все же я оказался пленником империи, где поступки каждого гражданина записываются в виде простых цифр без каких-либо пояснений. Вам это может показаться раем, но на самом деле это ужасный, бездушный мегаполис!

Прямоходящие смеялись. Мейленфант слышал их голоса, странно монотонные, их отрывистую речь.

— Они говорят просто, — сказал Мейленфант.

— Да. Прямолинейно и без абстракций. Мило, не правда ли? Примерно на уровне шестилетнего ребенка.

— Кто они такие, де Бонневиль?

— Разве не понятно? Меня от них бросает в дрожь. Они, конечно, физически красивы. Женщины иногда уступчивы... Вот. Еще помбе?

— Нет.

Они сидели в прохладе ночи, старик и инвалид, выпавшие из потока времени, а вдалеке вокруг своего костра толпились прямоходящие, высокие и элегантные.

Мейленфант согласился отправиться с Пьером де Бонневилем в Усавару, охотничью деревню Кабаки, а оттуда — в столицу, Рубагу. Рубага была источником тех самых радиационных аномалий, которые Мейленфант наблюдал с орбиты.

На следующий день они вышли на веслах из бухты. Каноэ де Бонневиля было превосходным, а прямоходящий Магасса отбивал ритм на барабане, аккомпанируя монотонному плеску весел.

Мейленфант, сидевший на корме, чувствовал себя так, словно попал в тематический парк.

Примерно в двух километрах от Усавары, охотничьей деревни, Мейленфант увидел тысячи вагандов — так, по словам де Бонневиля, представители этой новой расы называли членов своего племени. Они выстроились на берегу в две плотные шеренги, в концах обеих стояли несколько хорошо одетых мужчин в алых, черных и белоснежных одеждах. Когда каноэ приблизилось к берегу, в воздух взметнулись стрелы. Грохот литавр и больших барабанов возвестил о шумном приветствии, затрепетали флаги и транспаранты.

Когда они высадились, де Бонневиль повел Мейленфанта вверх по берегу. Их встретила невысокая сгорбленная старуха. На ней было темно-красное одеяние, под которым виднелось белое платье из отбеленного хлопка. Де Бонневиль преклонил колени перед этой женщиной и сказал Мейленфанту, что это катекиро — что-то вроде премьер-министра при Кабаке.

Лицо катекиро напоминало высохшую маску.

— Черт возьми. Немото. — Это была она, Мейленфант не сомневался.

Когда она внимательно посмотрела на Мейленфанта, ее глаза расширились, и она отвернулась. Больше она не смотрела ему в глаза.

Де Бонневиль с любопытством наблюдал за ними.

Катекиро кивнула, и под грохот барабанов Мейленфант и де Бонневиль вошли в деревню.

Они подошли к кругу хижин с соломенными крышами, окружавших большой дом, который, как сказали Мейленфанту, должен был стать его жилищем. Они собирались провести здесь ночь, прежде чем отправиться вглубь острова. Немото ушла при первой же возможности, и Мейленфант так и не поговорил с ней.

Выйдя из хижины, Мейленфант обнаружил подарки от Кабаки: связки бананов, молоко, батат, молодую кукурузу, рис, свежие яйца и десять кувшинов вина марамба.

Рейд Мейленфант, держа под мышкой скафандр НАСА, чувствовал себя совершенно потерянным. Присутствие Немото, женщины, которую он знал тысячу лет назад, только усиливало это ощущение.

Он рассмеялся, взял кувшин с вином и пошел спать.

На следующий день они отправились вглубь страны, в сторону столицы.

Мейленфант шел по широкой травянистой равнине. Дорога представляла собой ровную полосу шириной в два метра, прорезавшую джунгли и саванну. Судя по всему, она была проложена для охотничьих вылазок Кабаки. Неподалеку виднелось небольшое солоноватое озеро, а за ним — гряда холмов, переходящих в горы. Нижние склоны гор были покрыты лесом, а вершины окутывали облака. Куполообразные хижины вагандов утопали в густых зарослях банановых пальм с плоскими листьями и зелеными цветами, наполнявших воздух приторным запахом перезрелых фруктов.

Мейленфант услышал вдалеке мычание.

Он увидел животных, бредущих по равнине в двух-трех километрах от них. Это могли быть слоны: огромные, серые, с белыми бивнями, поблескивавшими в сером свете предрассветного неба. Бивни были загнуты вниз, в отличие от тех, что Мейленфант видел в зоопарке.

Он спросил де Бонневиля об этих животных.

Де Бонневиль хмыкнул. — Это дейнотерии. Слоноподобные. Генетическая археология.

Мейленфант пытался все это запомнить, чтобы потом найти дорогу обратно к побережью. Но ему было трудно сосредоточиться на том, что он видел.

Немото: черт возьми. Она наверняка его узнала. Но при этом едва замечала его присутствие, и за время этого долгого перехода через Африку он так и не смог найти способ приблизиться к ней.

Через три часа пути они увидели холм с плоской вершиной, отбрасывавший длинную тень на окрестности. Холм венчала группа высоких конусообразных хижин из травы, окруженных забором из тростника. По словам де Бонневиля, эта деревня на вершине холма была столицей, Рубага; сам холм был известен как могила Ванпамбы. Рубага показалась Мейленфанту зловещим, задумчивым местом, не похожим на пышную зелень сельской местности, которой она управляла.

В центре скопления хижин на вершине холма стояло здание побольше. Очевидно, это был императорский дворец. Мейленфанту он показался похожим на канзасский амбар. Фонтаны били в воздух вокруг центрального здания, словно пригоршни бриллиантов, переливающихся на свету. Это показалось Мейленфанту странным. Фонтаны? Откуда берется энергия для них?

Широкие проспекты расходились по склонам холма, переходя в более пологие дороги, которые пересекали сельскую местность. Мейленфант заметил значительное движение — пешеходов и запряженных волами повозок — по этим расходящимся дорогам в направлении столицы и из нее.

Две большие дороги, ведущие на восток и запад, казались более изрезанными колеями и торными, чем остальные, как будто движение на них было интенсивнее. Восточная дорога не поднималась на сам холм, а уходила в туннель, прорубленный в склоне. Похоже, она была предназначена для доставки каких-то грузов в шахту или карьер внутри холма или, может быть, для вывоза оттуда руды. На самом деле он увидел тащившийся по восточной дороге караван из нескольких тяжелых крытых повозок, запряженных волами. Это напомнило Мейленфанту обоз из двадцати мулов, везущих бокситы из Долины Смерти.

Они продолжили путь вверх по холму по одной из широких улиц. Почва была красноватой, глинистой. Улица была обнесена высоким забором из тростника, посаженного ровными рядами.

На улицах было многолюдно. Ваганды носили коричневые робы или белые платья, некоторые поверх коричневых роб надевали белые козьи шкуры, а другие обматывали голову шнуром, как тюрбаном. Они не проявляли особого любопытства по отношению к группе де Бонневиля. Очевидно, в Усаваре, в глубинке, появление путешественников было событием, но здесь, в столице, все были слишком крутыми, чтобы обращать на них внимание.

Не было видно ни одной телевизионной антенны или автомата с газировкой. Но де Бонневиль удивил Мейленфанта, сказав, что здешние люди могут дожить до 150 лет.

— Мы побывали у звезд и вернулись. Рубага может показаться примитивной, но это обманчивое впечатление. Мы живем благодаря тысячелетнему научно-техническому прогрессу. Плюс тому, что мы получили от гайджинов и других. Это невидимо глазу и вплетено в саму ткань мира, но оно здесь. Например, многие болезни искоренены. А благодаря генной инженерии значительно замедлилось старение.

— А как же прямоходящие?

— Что?

— На какую продолжительность жизни они могут рассчитывать?

Де Бонневиль выглядел раздраженным. — Тридцать или сорок лет, наверное. Какая разница? Я говорю о Homo Sapiens, Мейленфант.

Несмотря на заявления де Бонневиля о прогрессе, Мейленфант вскоре заметил, что среди чистых, здоровых и долгоживущих горожан было несколько человек, которые выглядели намного хуже. Эти нечистые были одеты достаточно хорошо. Но каждый из них — мужчина, женщина или ребенок — страдал от болезней и уродств. Мейленфант подсчитал симптомы: опухшие губы, открытые раны, похожие на бильярдные шары мужские и женские головы, на которых еще оставались клочки волос. У многих были черные пятна на лице и руках. У некоторых из них кожа, казалось, отслаивалась целыми горстями, а у других руки, ноги и шеи были опухшими, так что их кожа была натянута до гладкого стекловидного состояния.

В общем, те же симптомы, что и у Пьера де Бонневиля.

Де Бонневиль скорчил гримасу, глядя на своих товарищей по несчастью. — Дыхание Кимеры, — прошипел он. — Ужасная штука, Мейленфант. — Но больше он ничего не сказал.

Когда эти несчастные проходили сквозь толпу, остальные ваганды расступались перед ними, словно не желая даже смотреть на нечистых.

Они подошли к тростниковой изгороди, которая окружала деревню на вершине холма. Прошли через ворота и оказались на центральной территории.

Мейленфанта отвели в отведенный ему дом. Он стоял в центре заросшего бананами сада и имел форму шатра с портиком, выступающим над дверным проемом. В нем было две квартиры. Неподалеку стояли три куполообразных хижины для прислуги и огороженные забором помещения, как ему сказали, для его волов и коз.

Очень полезно, — подумал он.

Отсюда открывался великолепный вид. Залитый солнечным светом пейзаж, покрытый ранней летней зеленью, волнами уходил вдаль. С огромного внутреннего моря дул свежий бриз. То тут, то там среди равнин возвышались отдельные холмы конусообразной формы, похожие на гигантские столы, покрытые зеленым ковром. Темные извилистые линии пересекали глубокие, поросшие деревьями ущелья, разделенные холмистыми пастбищами. В более широких низинах Мейленфант мог разглядеть возделанные сады и хлебные поля. У горизонта все эти детали растворялись в синеве дали.

Это было красиво, как на открытке, как будто европейцы никогда здесь не бывали. Но он задавался вопросом, что повидала эта земля, сколько крови и слез впитала она, прежде чем затянулись шрамы колониализма.

Нельзя сказать, что эта земля не была освоена в значительной степени: в частности, здесь была сеть оросительных каналов, хорошо заметная с высоты. По-своему, это было впечатляющее инженерное сооружение. Мейленфант задавался вопросом, как Кабаке и его предшественникам это удалось. Население казалось не настолько огромным, чтобы можно было выделить большое количество рабочих с полей для всех этих земляных работ.

Может быть, они использовали прямоходящих, кем бы они ни были.

Что ж, — мрачно подумал он, — вот вам и пасторальная идиллия. Похоже, Homo Sapiens снова в деле: строит, размножается, властвует над своими собратьями и окружающими его существами, как и прежде.

В этой неуправляемой биосфере, в воздухе, который был слишком плотным, жарким и влажным, Мейленфант с трудом засыпал, а когда ему все же удавалось уснуть, просыпался с затуманенным сознанием и головной болью.

Здесь не было возможности достать кофе, ни с кофеином, ни без него.

На следующий день Мейленфанта пригласили во дворец.

Катекиро — Немото — пришла, чтобы сопроводить его, очевидно, по приказу. — Идите за мной, — резко сказала она. Это был первый раз, когда она напрямую обратилась к Мейленфанту.

— Немото, я знаю, что это вы. И вы знаете меня, не так ли?

— Кабака ждет.

— Как вы сюда попали? Как давно здесь? Есть ли здесь еще путешественники?

Немото не ответила.

Они подошли к высокому внутреннему ограждению, окружавшему сам дворец. Мейленфант был не единственным посетителем в тот день, и перед ними выстроилась целая процессия. Обычным вагандам не разрешалось заходить дальше, но они все равно толпились у ворот, переговариваясь и красуясь друг перед другом.

Раздался гулкий бой большого барабана, и ворота распахнулись. Вожди, воины, крестьяне и межзвездные путешественники вошли в комплекс внутренних дворов.

За оградой начиналась широкая аллея, а по углам возвышались четыре впечатляющих фонтана высотой более пятнадцати метров. Вода поступала по грубым глиняным трубам, уходившим под землю под дворцом. Возможно, в склоне холма были спрятаны насосы.

Мейленфант подошел к ближайшему фонтану. Он протянул руку, чтобы коснуться воды. Господи, она была горячей, такой горячей, что чуть не обожгла ему пальцы. Немото отдернула его руку. Ее ладонь была теплой и шершавой.

Снова зазвучали барабаны. Они шли через двор за двором, пока наконец не оказались перед самим дворцом.

Это была всего лишь хижина из пальмовых листьев. Но она была высокой и просторной, в ней было много света и воздуха. Мейленфант, который однажды побывал в Белом доме, видел правительственные здания и похуже.

Сердцем дворца была приемная. Это был узкий зал длиной около двадцати метров, потолок которого поддерживали два ряда колонн. Проходы между колоннами были заполнены сановниками и военачальниками. У каждой колонны стоял один из стражников Кабаки в длинной красной мантии, белых штанах, черной рубахе и белом тюрбане, украшенном обезьяньей кожей. Все они были вооружены копьями. Но ни трона, ни самого Мтесы там не было. Вместо этого там было нечто, что Мейленфант принял за колодец, — прямоугольная яма в полу.

Мейленфант, Немото и остальные должны были выстроиться в ряд перед открытым колодцем.

Загрохотали барабаны, из жерла колодца вырвались клубы пара, послышался скрежет механизмов. Из колодца довольно плавно поднялась платформа. Мейленфант в очередной раз задался вопросом, откуда берется энергия для этих трюков. На платформе стоял трон — сиденье, похожее на офисное кресло, — на котором восседал сам худощавый Мтеса. Голова Мтесы была гладко выбрита и покрыта феской, черты лица были мягкими, отполированными, без единой морщинки, и ему можно было дать от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Большие блестящие глаза придавали ему странную красоту, и Мейленфант подумал, что, возможно, в его жилах течет кровь прямоходящих. Мтеса вспотел, его одеяния слегка помялись, но он широко улыбался.

Немото в роли катекиро, визирь и писцы Мтесы вышли вперед и преклонили колени у его ног. Одни целовали его ладони и тыльную сторону рук, другие распростерлись на земле. Мейленфанту было очень странно видеть, как это делает Немото.

Все это время рядом с Мтесой стояла девочка. Она была высокой, одетой в белое, с темными волосами, но у нее была широкая шея и пушистый золотистый мех прямоходящей. На вид ей было не больше пятнадцати. Она двигалась как кошка, и, — как считал Рейд Мейленфант, высохший столетний путешественник по звездам, — была чертовски сексуальна. Но выглядела обеспокоенной, как ребенок с нечистой совестью.

Главным делом дня была встреча с кучей просителей и представителей посольств, с каждым из которых Мтеса справлялся эффективно, а когда был недоволен, то и жестоко. В таких случаях вызывались "Повелители веревки" — рослые мускулистые стражники, в обязанности которых входило оттаскивать источник гнева Мтесы за накинутые на шею веревки. По мнению Мейленфанта, это был впечатляющий управленческий прием.

Немото принимала активное участие во всем этом: в представлении дел и доказательств, в вынесении вердикта. И каждому вынесению приговора предшествовал сухой поцелуй Немото в щеку перепуганной жертвы — нанесенный тысячелетней женщиной поцелуй смерти, — с содроганием подумал Мейленфант.

Наконец Мтеса повернулся к Мейленфанту. Через переводчика, сухонького придворного, Кабака начал задавать вопросы. Он с детским любопытством расспрашивал Мейленфанта о его жизни: где и когда он родился, какие места повидал во время своих путешествий.

Спустя какое-то время Мейленфант начал получать удовольствие от происходящего. Впервые за тысячу лет Рейд Мейленфант встретил человека, которому действительно было интересно слушать его рассказы о зарождении американской космической программы.

Оказалось, что Мтеса знал все о гайджинах, вратах седловых точек и, грубо говоря, о расселении человечества за последнюю тысячу лет. Его не смущало, что Мейленфант родился тысячу лет назад. Но для него это были абстракции, поскольку гайджины не вмешивались в земные дела — по крайней мере, открыто, — и Мтесе было интереснее, какую выгоду он может извлечь из этой неожиданной удачи.

Мейленфант напомнил себе, что люди больше всего озабочены своей собственной частью истории; Мтеса был человеком своего времени, которое не имело ничего общего с эпохой Мейленфанта. И все же Мейленфант задавался вопросом, сколько еще поколений сменится, прежде чем истинную историю человечества перестанут знать только короли и придворные, когда все остальные погрязнут в невежестве, веря в то, что Земля плоская, и начнут поклоняться кораблям-цветам гайджинов как небесным богам.

Мтеса одарил Мейленфанта различными подарками и пригласил остаться на столько, на сколько тот пожелает, после чего отпустил его.

Немото при первой же возможности ушла от Мейленфанта.

В тот вечер, оставшись один в своей вилле, Мейленфант почувствовал себя плохо.

Он не мог есть. Ему казалось, что у него жар. И рука болела: в том месте, куда попала вода из фонтана, он ощущал жжение.

В прозрачном шлеме автономного скафандра он разглядывал свое отражение. Выглядел он не так уж плохо. Разве что глаза немного остекленели. Может, это из-за еды.

Он рано лег спать и попытался обо всем забыть.

Он преследовал Немото. Перепробовал все, что только мог придумать, чтобы достучаться до нее.

В конце концов, с явной неохотой, Немото согласилась провести немного времени с Мейленфантом. Она пришла к нему в хижину, и они устроились на широкой веранде с деревянным полом при свете маленькой керосиновой лампы и голубой Луны.

Она принесла с собой Будду — приземистую уродливую статуэтку. По ее словам, он был сделан из оплавленного реголита из Моря Изобилия — лунного камня, отшлифованного временем. Маленькая сухонькая японка посмотрела на сине-зеленую Луну. — А теперь реголит погребен под метрами грунта, и по нему ползают толстые лунные черви, эволюционировавшие в условиях лунной гравитации. Мы дожили до странных времен, Мейленфант.

— Да уж.

Они разговаривали, но Немото не была болтливым чичероне. Единственный способ, которым он мог вытянуть из нее хоть какую-то информацию, — это дать ей выговориться о своей одержимости гайджинами, не говоря уже о ее бывших работодателях из "Нишизаки хэви индастриз", которые, по ее мнению, предали человечество.

Он был поражен, узнав, что она проделала путь длиной в тысячу лет, обогнув историю: не перескакивая из эпохи в эпоху, как он и другие путешественники по седловым точкам, а просто не умирая. Она не стала рассказывать, какую технологию использовала, чтобы так сильно увеличить продолжительность своей жизни.

Тысяча лет осознания: без сомнения, это было ничтожно мало по сравнению с Кассиопеей и ее механическими сестрами, но такой срок казался невыносимым в человеческом масштабе. Он задавался вопросом, насколько хорошо Немото могла восстановить воспоминания о своем собственном глубоком прошлом, например, о своей первой встрече с ним на Луне; возможно, она была вынуждена прибегнуть к технологиям, чтобы упорядочить и оптимизировать свои обширные воспоминания. И, слушая Немото, он задавался вопросом, насколько сильно ее здравомыслие, ее личность сохранились в этом долгом жизненном испытании. Она намекала на мрачные периоды, погружения в нищету и бессилие, даже на период, длившийся столетия, когда она жила отшельницей на обратной стороне Луны.

Несмотря на свои страдания во времени, она сохранила одну вещь: свою кристально чистую враждебность к гайджинам и инопланетянам, которые следовали за ними.

— Когда я нашла гайджинов, то подумала, что мы обречены на тысячелетнюю войну. Но теперь прошла тысяча лет, а война продолжается. Мейленфант, когда у меня еще было влияние, я боролась за то, чтобы ограничить гайджинов. Я завербовала людей, называемых йолгну. Основала городок Касьяпа...

— На Тритоне.

— Да. Это был плацдарм, призванный помешать гайджинам расширить свою промышленную деятельность во внешней части Солнечной системы. Я не справилась с этой задачей. Теперь за пределами Земли осталось лишь несколько человеческих поселений. Есть колония на Меркурии, расположенная близко к Солнцу, вне досягаемости гайджинов... Если она уцелеет, возможно, это станет нашим последним домом. Потому что гайджины уже здесь.

Мотылек бился о лампу. Она протянула руку и схватила насекомое скрюченными пальцами. Показала раздавленные останки Мейленфанту.

Чешуйки слюдяного крыла. Блестки пластика. Пятно, похожее на машинное масло.

— Гайджины, — сказала Немото. — Они здесь, Мейленфант. Они повсюду, вмешиваются, строят. А за ними идут еще худшие. — Она указала на звезды в небе, замутненном светом низко висящей Луны. Мейленфант с трудом разглядел созвездие Ориона. — Вы, должно быть, видели вспышки новых.

— Так вот что это такое?