Когда я очнулась, то обнаружила себя лежащей на спине, на холодном плоском камне. Камень располагался немного под углом, и лежала я головой вверх. Голова и всё моё тело, включая ягодицы, находились на шершавой поверхности камня, а ноги, согнутые в коленях, свисали по его сторонам и стопами касались земли. Руки и ноги были разведены в стороны и привязаны к двум кустам, росшим с двух сторон от камня. Мой рот был плотно закупорен какой-то тряпкой и позвать на помощь я не могла. Да и кто бы меня здесь услышал… Я, распятая на этом камне, была полностью открыта и абсолютно беспомощна…

Не знаю, как долго я пролежала на камне. В ожидании неизвестности время тянулось очень долго. То ли от холода, то ли от страха, по телу пробегала крупная дрожь.

Сердце моё учащённо забилось, когда я услышала позади себя приближающиеся шаги. Потом справа от себя услышала, как на песок с шуршащим звуком что-то свалили.

Повернув голову, я увидела огромную охапку крапивы. Её стебли, мощные и стройные, только что срезанные, усыпанные сочной листвой, вызывали ощущение ужаса. Меня посетила страшная догадка…

Мой похититель стоял рядом с крапивой. Это был худощавый мужчина, лет шестидесяти, среднего роста в крупных очках, из-под которых на меня смотрели маленькие колючие глаза. Он был в плаще и сапогах, а на его руках были кожаные перчатки.

— Ну, что, очнулась сучка? — зло проговорил он, — я тебя отучу бегать, пиздой сверкать…

Я попыталась ответить, хотела попросить его пожалеть меня, отпустить… Но кроме мычащих звуков, ничего произнести не смогла.

Я поняла, что он видел меня тут уже неоднократно. Поняла, что он готовился к моему очередному появлению здесь, на острове. Господи, как я была неосторожна…

Мужчина взял в руки крапивный стебель и медленно поднёс его к моей груди. Я с ужасом наблюдала за приближением к моим соскам, ощетинившейся мелкими иголками, листвы.

Листья медленно легли на мою правую грудь… и через мгновение, я почувствовала нестерпимое жжение.

Он медленно стал двигать стебель крапивы вниз к животу… к писечке… провёл по внутренней стороне бедра. Вслед за движением крапивы, тянулся обжигающий след.

Потом, то же самое он проделал с левой стороной моего тела: левая грудка, живот, бедро…

И писечка… Она находилась на самом краю камня, и так-как ноги были разведены в стороны,и губки были распахнуты, то стебель продолжил свой путь, как раз между ними.

— А-ааа, — хотелось мне крикнуть во весь голос, но вместо этого смогла издать лишь глухой звук.

Он продолжал «ласкать» моё тело крапивой. Прижав у самого основания стебель крапивы к моей писечке, он пальцами другой руки, сомкнул мои губки, так, что стебель оказался зажатым между ними. Затем он с силой, пропустил через мою писечку весь стебель с листвой!

Моя нежная писечка взорвалась огнём!

— А-ааа! — мой истошный крик потонул в невнятном мычании…

Мучитель взял в руку пучок крапивы и стал прохаживаться им по всему телу. Слегка шевеля этим букетом, он проглаживал всё моё тело. Тысяча микроиголочек пронзали меня. Все эти уколы слились в один мощный болевой фон. Я уже не понимала, что у меня жжёт сильнее. Мои грудки, ножки, животик… моя писечка — горели огнём.

Я мычала от боли, не в силах произнести не слова…

Садист взял в руки новый пучок крапивы и теперь уже начал с силой хлестать им по мне. Странные ощущения: боль наиболее сильно ощущалась именно в месте удара, но перемещаясь по телу, крапива всякий раз оставляла после себя в месте удара очаги боли, которые не утихали… И с каждым ударом таких очагов становилось всё больше. Вскоре всё моё тело превратилось в сплошную боль. Ручки, грудь, мои ножки до кончиков пальцев, мой живот — всё было покрыто крапивным ожогом.

Но постепенно, основной очаг боли, переместился на писечку — мой мучитель сосредоточился на пытке моей киски. Он хлестал её крапивой, хлестал изо всех сил. Брал всё новые стебли и продолжал стегать ими по моим нежным половым губкам, между губок.

Я извивалась от боли, лёжа на камне, но связанные ноги и руки, не давали возможности изменить как-то своё положение.

— Я тебе покажу, как голышом бегать, — со злостью проговорил мой садист. Ему почему-то казалось, что мне ещё не достаточно той порки, которую я получила.

Он переломил пополам в районе листвы очередной пучок крапивы и стал пытаться запихнуть его мне во влагалище. Моя горящая и раздувшаяся снаружи от крапивы писька, теперь стала гореть и внутри. Я продолжала только глухо мычать…

Садист продолжал запихивать в меня всё глубже и глубже пучок крапивы. Грубые, колючие стебли, казалось, раздирали всё внутри меня… Он стал трахать меня этим пучком, вынимая и вновь запихивая его в меня.

Вскоре, этого ему и этого показалось мало. Он стал срывать листья со стеблей и пропихивать их своими грубыми пальцами, внутрь моей письки. Всё новые и новые порции крапивных листьев исчезали во мне. Он срывал их со стеблей и пропихивал во влагалище. Я плакала от боли и беспомощности.

Не знаю, как долго это продолжалось, но крапива закончилась. Наступил перерыв в моих мучениях…

Мой мучитель ушёл за новой порцией крапивы. Я не могла терять время — нужно было попытаться освободиться. Кляп во рту пропитался моей слюной и стал более податлив. Раскрыв рот, что есть силы, я попыталась языком выпихнуть этот кусок ткани изо рта. Наконец, мне удалось избавиться от кляпа.

Правая рука была привязана к более тонкому кусту и во время моих истязаний, когда я извивалась на камне, дёргая за верёвки, узел переместился с основания ствола, к верхней ветке, тем самым обеспечивая правой руке, чуть большую степень свободы. Был шанс подтянуть правую руку ко рту.

Я изо всех сил пыталась согнуть в локте руку с одной стороны, а с другой, старалась дотянуться к узлу зубами. Наконец у меня получилось дотянуться ртом до верёвки и ослабить узел.

— Есть! — выкрикнула я, освободив правую руку. У меня появилась надежда на освобождение. Сердце бешено стучало, пытаясь вырваться из груди.

Трясущейся рукой, я торопилась развязать узел на левой руке.

— Да! — воскликнула я, когда у меня это получилось.

Освободив ноги, я вскочила и едва удержалась на ногах — от долгого положения с разведёнными ногами, мышцы свело. Но время терять было нельзя. Чтобы убежать с острова, нужно было идти через перешеек, по той же дороге, по которой я сюда добралась. Но в таком случае был риск столкнуться с моим мучителем. Оставался один выход — вплавь перебраться до другого берега. Я, не раздумывая, шагнула по направлению к воде.

Вода принесла облегчение моему истерзанному телу, зуд и жжение слегка утихли. Моя писечка, исхлёстанная крапивой, с удовольствием погрузилась в прохладу озера.

Я плыла к противоположному берегу, совершенно не раздумывая о том, как я доберусь до дома без одежды. Не думала о том, что на острове остался мой велосипед, довольно дорогой и как мне предстоит объяснять родителям его пропажу. Мне хотелось только одного — как можно скорее убежать с него и оказаться как можно дальше от моего мучителя.

Вскоре вода, казавшаяся мне вначале прохладной, стала казаться ледяной. Я, пытаясь согреться, постаралась ускориться. До берега было метров 200, но плавала я не очень хорошо и поэтому полоска песка приближалась очень медленно. Небо было такое тёмное и мрачное, что непонятно было, то ли это сумерки уже сгущались, то ли тучи нависли так низко. Того гляди, в любую минуту мог начаться дождь.

Наконец я достигла берега и едва мои ноги коснулись дна, побежала. Песчаная полоска была узкой в этом месте, а дальше начинался крутой подъём. Босым ногам было больно натыкаться на торчащие ветки и корни деревьев, но я не обращала на это внимания — мне казалось, что маньяк наблюдает за мной с того берега и хотелось, как можно скорее, скрыться в лесу. Взобравшись на крутой берег и оказавшись в лесу, я немного успокоилась.

Я села голой попой прямо на землю, в опавшую осеннюю листву — ноги подгибались от усталости. Тут я вспомнила про листья крапивы, которые утрамбовывал в меня этот садист. Я посмотрела на свою письку, которая представляла собой жалкое зрелище — внешние и внутренние половые губки распухли и покраснели, словно покусанные осами. При этом боль сочеталась со страшным зудом. Введя осторожно во влагалище два пальчика, я захватила ими, сколько смогла, крапивы и вытащила наружу.

— Да, уж…, — с грустью и отчаянием, произнесла я, глядя на пару листочков.

Не понятно, сколько напихал в меня листьев этот извращенец. Но так я их точно не достану. По-хорошему, только введя всю руку можно было бы вытащить крапиву, и то не сразу. Но писечка моя была так измучена, что я не представляла себе, как это сделать.

Быстро смеркалось, и я решила идти к дороге, пока видно было куда наступать. Ветки, шишки и корни деревьев больно саднили босые ножки. Было очень зябко — тяжёлый, влажный воздух неприятно ласкал голое тело с каждым порывом ветра. По ощущениям, было градусов 6 — 8 тепла.

Вскоре я окончательно замёрзла. Сказался долгий день без еды и воды, усталость, отчаяние… Я брела по направлению к дороге, надеясь выйти на какую-либо тропинку.

Вскоре мне это удалось — я вышла на тропу, по которой зимой пролегала лыжная трасса и где проходили занятия по физре. Вот и турник с брусьями справа! Точно, это тропинка ведёт в город, мимо домика лесника.

Чем ближе я подходила к дороге, ведущей в город, тем с большей силой наваливалось на меня отчаяние — как я смогу дойти до своего дома в городе? Ведь я же совершенно голая!

В какой-то момент я ощутила полную безвыходность своего положения и ноги мои подкосились. Я в полном отчаянии села на землю, обхватила руками колени и поникнув головой горько заплакала…

Мне было себя так жалко, я чувствовала себя такой несчастной и беспомощной, что до меня не сразу дошёл тот факт, что кто то, шершавым языком лижет мне руку. Подняв голову, я увидела рядом с собой собаку. Это была лайка, она смотрела на меня своими весёлыми глазами и как будто говорила мне: «не грусти, не печалься… всё будет хорошо…». Лайка лизнула меня в лицо, проведя по всей щеке своим языком, и я увидела на ней ошейник. В голове мелькнула мысль — «где-то рядом должен быть хозяин»…

Не успев до конца осознать эту мысль, как услышала рядом с собой чей-то голос.

— Дочка, что с тобой случилось? — мужской голос был так насыщен сочувствием и заботой, что я совершенно не испугалась. Где-то внутри меня родилась надежда, что этот человек поможет мне в моём безвыходном положении.

Мужчина был невысокого роста, худощавого телосложения, лет сорока и своим вешним видом походил на охотника. Он был одет в брезентовую куртку, сапоги и за спиной виднелось ружьё.

Напрочь забыв о своём внешнем виде, я встала с земли и отряхивая попу, начала сквозь слёзы рассказывать ему о том, что произошло со мной сегодня.

— Пойдём, милая, я тебе помогу, — сказал он.

Я шла за ним, продолжая рассказывать о своих злоключениях сегодняшнего дня. Вскоре мы достигли высокого забора, за которым располагался дом лесника.

Так вот значит кто этот мужчина. Я помнила, как детьми мы боялись подходить близко к этому дому. Ходили слухи о жестоком нраве лесника, о злых собаках, которые охраняли его дом. А теперь, я голая и беззащитная иду следом за ним, и он для меня сейчас является единственной надеждой на спасение.

— Проходи, не бойся, — сказал он, открыв калитку и пропуская меня вперёд.

Пока он закрывал калитку, я прошла через весь двор и подошла к дому. У меня страшно зудело всё тело от крапивных ожогов, но я старалась сдерживаться и не чесаться, потому что это только усиливало мои страдания — зуд и боль становились просто невыносимыми.

Дом был построен из брёвен, гладких на вид и производил впечатление основательной конструкции. Дверь в дом, которую открыл лесник, была такая же крепкая. Перешагнув через порог дома, я почувствовала всем телом и в первую очередь босыми ступнями, долгожданное тепло.

— Проходи, садись, — сказал лесник, показывая на стул стоящий рядом со столом, — сейчас попьём чайку, согреешься.

— Спасибо, — ответила я, присаживаясь на деревянный стул. Он был жёсткий, но самое главное — тёплый, моя голая попка с благодарностью принимала его приятное тепло.

— Обращайся ко мне, Пётр, — представился, наконец, лесник.

Я кивнула в ответ. Я продолжала сидеть голая на стуле, пока Пётр, ставил чайник и собирал на стол. Почему то, я совершенно не стеснялась его — то ли я уже за весь день привыкла к своему голому состоянию, то ли усталость и общее стрессовое состояние, давали о себе знать, то ли сам Пётр, был виноват в этом, ведя себя так естественно, как будто он каждый день принимал у себя в гостях красивых обнажённых девушек.

Вскоре чайник вскипел. Я хотела и пить и есть — не знаю, чего больше. Я набросилась на еду, уплетая за обе щёки бутерброды, приготовленные Петром, и запивая сладким чаем.

Пётр заботливо смотрел на меня, глаза при этом были у него какие-то тоскливо-счастливые.

Когда с бутербродами было покончено, Пётр протянул мне полотенце и проводил в ванную комнату. Ванная комната представляла собой отдельное помещение, задёрнутое шторой в центре которого стояло пластмассовое корытце-ванночка. На полу стояло ведро с водой, которую Пётр принёс из колодца и рядом ведро с горячей водой.

Плеснув в корытце холодной и горячей воды, и размешав рукой, он предложил мне сесть в ванночку. В этой маленькой ванне я могла сидеть только с согнутыми коленями. Воды было немного, и она едва закрывала мою писечку.

Пётр, поливал меня из кувшина, нежно намыливал меня мыльной мочалкой, смывал мыльную воду… Я настолько разомлела и размякла, от горячего чая, от тёплой воды, от приятных поглаживаний моего тела, что совершенно спокойно позволила Петру мыть себя в самых сокровенных местах. Мне было так хорошо в тот момент. Я чувствовала себя маленькой девочкой.

— У меня дочка была, — грустно произнёс Пётр, — такая же красавица, как и ты.

Я не стала спрашивать его, где его дочка сейчас и что произошло, поняв, что история эта достаточно трагична.

После ванны, обернув меня полотенцем, Пётр проводил меня в другую комнату, где стояла кровать.

— Постели полотенце и ложись, — предложил он, — я сейчас принесу мазь. Мазь такая, что укусы пчёл, проходят за сутки. Сам готовил, по древнему рецепту.

Я легла на кровать, удивляясь тому факту, что совершенно спокойно себя чувствую, оставаясь совершенно голой в присутствии этого, сурового на вид человека. При этом я удивлялась этому факту, как бы со стороны, потому что в тот момент я продолжала оставаться, в каком-то притуплено расслабленном состоянии.

Пётр принёс баночку с мазью жёлто-зелёного цвета. Присев рядом с кроватью на стул, он начал наносить эту мазь на моё истерзанное крапивой тело. Он нежно растирал эту жирную массу по моему телу — мои ручки, грудь, животик, мои ножки и даже пальчики на ногах, всё вскоре было покрыто этой целебной мазью. От его нежных поглаживаний, я всё глубже погружалась в блаженно-расслабленное состояние, граничащее со сном.