Воля к жизни

Феликс оторвался от разглядывания сложенных в замок на столе рук и с ужасом взглянул на меня, что-то пробормотав.

— Там... детей лишают магии из-за недостатка таланта? — повторил он, но таким тоном, что я вздрогнула. — Делают инвалидами на всю жизнь только потому, что они не подошли под чьи-то стандарты?!!

Под конец фразы он уже кричал, резко вскочив с места. Я отшатнулась, ударившись спиной о стеллаж позади. Феликса трясло от переполнявшего его гнева.

— Да что они знают! Знают ли, что значит быть лишенным магии? Быть инвалидом? Я пятнадцать лет так прожил. Родная мать слезы утирать не успевала...

— Что с моим ребенком, Феликс? — постаралась перевести тему, но он не слышал.

— ...они просто не прекращались. Не важно, насколько идеальным ты будешь. Если нет магии, то нет и жизни. Ты изгой.

— Что с моим ребенком?!! — закричала громче, чем орал он. Перекричала.

Феликс дернулся, как от пощечины и вскоре пришел в себя. Отвечать не стал, но вытащил из ящика стола гроссбух с красной полосой и, пролистав, отдал раскрытым мне.

— Лучше сама прочти.

Я неуверенно взяла гроссбух и быстро отыскала знакомое заклинания щита "кровь от крови" — морталейра озиризу. Оно в тот день получилось у меня в первый раз.

Щит. Единокровная жертва. Сложность исполнения. Шанс успеха.

Выцепляя из абзацев жуткие слова один за другим, не могла сложить их в предложения. Догадка, что я потеряла ребенка, мучила уже на протяжении долгого времени. Не чувствовала я, что во мне кто-то есть. Я перестала ощущать. Но осознать, что виновата сама. Нет.

Руки дрожали. Феликс отобрал гроссбух.

Я бестолково поднялась на ноги и пошлепала из лаборатории. На выходе из подвала столкнулась с Рейвеном, с Ниссой Тсенор. К плечу хотела прикоснуться Рина, на одернула руку.

Как поднималась по лестнице — не помню. Просто рухнула на постель. Без слез, без всхлипов. И без желания жить.

* * *

Сидя, я тупо пялилась в стоящее на рабочем столе зеркальце диаметром с голову в зелененькой рамке с белыми пластмассовыми камешками по всему периметру. Ненавижу эти бесстыжие голубые глаза, не проронившие ни одной слезы ни по Маору, ни по нашему ребенку.

За спиной на кровати сидит Рина, полируя алым платком медальон Инхары. То ли он выпал из вещей, то ли она рылась в них и нашла медальон. Рина зло и осуждающе взглянула на меня, но промолчала. А мне все равно. Пусть ненавидит. Пусть расскажет брату. У меня нет больше сил терпеть.

— Сначала было страшно, но я быстро втянулась. Где-то за полгода.

Рина подняла взгляд, удивившись, что я вообще заговорила. Четыре дня молчала, а теперь вдруг решила поделиться, что на душе скопилось.

— Я видела, как умирали сотни. Как кричали от боли десятки. И тех, кто уже не кричал и никогда больше не закричит.

В глазах Рины отразился не страх, что-то близкое, но она не посмела шелохнуться.

— А в тот день я впервые почувствовала страх. Думала, больше никогда он меня не коснется, но ужас сковывал. Ужас парализовал. Сколько не пытаюсь, не могу в подробностях воссоздать в памяти тот день. Около ста двадцати тысяч магов полегло в течение считанных минут...

— Ты похожа на сумасшедшую, Ариэль, — тихо прошептала Рина.

Я рассмеялась. Это так глупо. Разве девчонка сможет понять все то, что я пережила, находясь в полевых условиях, выступая в бой, раз за разом читая молитвы и взывая к банальному везению?

— Я похожа на убийцу. Я и есть убийца. Победителей не судят. Инхара собрала кровавый урожай.

— Инхара? — переспросила Рина.

— Он был такой здоровенный. Одной лапкой цап, — я махнула рукой, имитируя кошачье действие, — и под лапкой мясной блин в красной густой луже. С дробленной костью.

— Ариэль... у тебя совсем никого не осталось?

Последний вопрос Рины ушатом воды охладил и привел в чувство. Я нужна маме. Как она там без меня? Она же совсем одна. Хорошо ли продается сотканная ею ткань? Заказывают ли пошив одежды? Хватает ли ей денег на налог за дом, на еду и на ткацкую нить?

После ухода отца на войну нам с мамой жилось тяжело. Когда почтальон вручил похоронку, а следом повестку мне... у нее случилась истерика. Никогда не видела, чтобы мама так плакала.

Я согнулась пополам от пронзившей сердце боли. Слезы выплаканы еще не все. И боль кажется такой настоящей. Невыносимо.

Отпустило. За это время Рина даже позы не изменила. В ее взгляде нет сочувствия. Она боится, но... что-то ее держит. Не понимаю. Почувствовав себя совсем нехорошо, я отвернулась к столу, вновь уставившись в зеркало.

Глаза красные. Под глазами тоже красно. Лоб горит, как при температуре. Красавица!

Рина подошла со спины и осторожно положила медальон, завернутый в алый платок. К медальону она не прикасалась, будто боялась обжечься.

— Сегодня двадцатое июля. Гуляния седьмой луны. Пойдешь?

Тоненький неуверенный голосок обычно бойкой Рины ввел в замешательство.

— Пойду, — уверенно ответила я.

Стараясь игнорировать головную боль из-за голодовки, я прикидывала варианты отхода. Во время гуляний потеряться в толпе? Легко!

Я улыбнулась. Мама всегда рядом. Мама никогда не разлюбит.

* * *

После разговора с Риной я спустилась в кухню и наелась до отвала. Потом еще несколько часов провалялась в кровати с больным животом: нельзя на голодный желудок отъедаться. В обед повторять ошибку не стала, ограничившись сытной кашей. Гречневой.

Отплевавшись и будучи основательно морально истощенной, под непонятные взгляды Тсеноров ушла с Риной из дома к ее друзьям. Про гуляния вслух не было сказано ни слова.

Мы отошли от дома, завернув в незнакомый проулок. Рина резко обернулась и вытащила из сумки небольшую пластинку.

— Сечение? — спросила я, не веря глазам. Неужели такая доступная штука?

— А-то! Чудом достала, — заговорщически прошептала Рина. — Не дело избранной по подвалам прятаться.

Про избранную переспрашивать не стала. Узор с пластинками перетек на землю и мы с Риной отправились в путь.

Когда голубое сияние сечения осталось позади, я удивленно смотрела на яркий светлый бальный зал. Никогда не видела ничего подобного. Каким же гигантским должен быть дом, чтобы только одна комната была размером с сотню, а то и со сто пятьдесят академических комнат.

— Это дом Дрора, — пояснила Рина. — Ни один страж не посмеет предъявить ему обвинения.

Широкая улыбка Тсенор заставляла доверять ей.

— Рина! — сквозь толпу и шум перекрикивала какая-то девушка. Я так и не увидела ее.

— Подожди здесь, — попросила Рина. — Я вас сейчас познакомлю.

Я кивнула, но исполнять не спешила. Рина скрылась в толпе, а я поспешила отступить. План побега исполнялся с некоторыми огрехами: с собой смогла взять только немного денег.

Осматриваясь и попутно приближаясь к выходу, я заметила, что почти все присутствующие имеют на себе хоть что-то красное в одежде.

В самом центре плавно танцевали две молодые женщины, завернутые в красные платки с покрытыми платками головами. Верхняя часть их лиц до самых губ скрыта.

— Прелестно танцуют, не правда ли? — со спины незаметно приблизился мужчина.

— Д-да, — кивнула я и полуобернулась к нему.

— Дрор, — представился мужчина; он примерно моих лет. — Я раньше никогда не видел вас на гуляниях.

Черт! Он случаем не хозяин этого дома? Попала так попала!

— Плохо смотрели, — томно шепнула, изображая предполагаемое поведение танцующих женщин. — Лина римесеру.

— Сокрытие личности? — удивленно шепнул Дрор.

Тело не слушалось, но я все-таки на автомате обезопасила себя от раскрытия. Тело объяло пламя и через мгновение, когда оно исчезло, на мне оказался тот же широкий палантин, что и на танцующих женщинах. Но на моей груди еще лежал медальон Инхары.

— Вот так сюрприз, — усмехнулся Дрор. — Вы четвертая жрица. Главенствующая. Осталось отыскать последнюю. И тогда Инхара ступит в этот мир. Чудесно!

Танцующие женщины остановились и протянули ко мне руки. Все внимание толпы обращено ко мне. Босые ноги сами ведут в центр зала к жрицам Инхары. Глаза закрыл платок, струящийся по плечам. Ткань такая легкая, практически невесомая.

Жизнь вокруг погасла, стих шум толпы и звуки шелеста одежды. Только три голоса, в одном из которых узнала свой, прорезали тишину.

Мы идем дорогой, продиктованной зовом сердца;

Наша дорога сложна, но сердце подскажет путь.

Священный огонь очистит наши тело и разум от лжи;

Пламя жизни всколыхнет пожар погубленных душ.

Мы умоляем тебя, стихия пылкости и страсти,

Приведи своих детей к единственно верной истине.

Перед внутренним взором предстали черные очертания погруженной во мрак небольшой комнаты. В углу стояла двуспальная кровать, в которой спал темноволосый мужчина.

Черты лица, шея, выглядывающая из-под одеяла рука с рельефной мускулатурой — все в неизвестном спящем мужчине идеально. У меня перехватило дыхание — ни разу в жизни не видела настолько красивого мужчины.

Кто же ты такой?..

Тьму разрезали всполохи огня, продравшие тело. Мужчина закричал и попытался выбраться из ловушки, но запутался в одеяле. Он горел, пламя пожирало кровать, освещая комнату.

Я открыла глаза и почувствовала, что платок все еще закрывает их. Почувствовала легкую ткань, холод мраморного пола, по которому ступают босые ступни. Тело остановилось, закончив танец.

Отредактировать текст (для автора)