Навсей расхохотался и насмешливо поинтересовался:
— Чай нужен? С травками. Или я свободен и могу заняться Талией?
Поколебавшись, попросила-таки чаю. Думала, пришлет служанку — нет, принес сам, поставил на столик, спросил, могу пить сама или напоить. Разумеется, от помощи отказалась и проверила, что же мне заварили. Вроде, никакого яда, стимулятора и прочей гадости. Запах знакомый: мелисса, чабрец, мята. Осмелев, отхлебнула. Вкусно. Геральт присел рядом. Напряглась, но навсей не дотронулся, просто сидел и наблюдал. Лицо стало таким спокойным, даже умиротворенным. Но стоило пошевелиться, как в глазах мгновенно вспыхивал странный огонек. Он пугал, заставлял быстрее глотать обжигающий чай. Казалось, будто я мышь, а Геральт — кот, который в любой момент огреет когтистой лапой.
— Допила?
Кивнула. Навсей забрал чашку и ушел.
Накатила странная опустошенность. Стало вдруг все равно, кто я, что я, видела ли труп Алексии. Коснувшись щекой подушки, свернулась калачиком, обхватив колени руками.
Почему Геральт изменил отношение ко мне? Почему вдруг стал милым, предупредительным, насколько может быть предупредительным темный. И чем светлые лучше лангов? Или это какая-то изощренная игра, правил которой не знаю? Внутренний голос подсказывал, темные ненавидят светлых еще больше, чем серых. А я, посмотрим правде в глаза, неопытная девчонка, которая даже занесенного над головой меча не заметит. Точно так же откармливают на убой свинью: сначала холят, лелеют, а потом отрезают голову.
Всхлипнув, вновь уткнулась носом в подушку.
Не хочу, не хочу, не хочу! Пусть все окажется сном, Алексия жива, а я дома. Сейчас открою глаза и окажусь в комнате, пропахшей травами. Увы, сколько ни щипала себя, сколько в слепой надежде не жмурилась, ничего не менялось. Значит, правда.
Между тем, чай начал действовать. Глаза закрывались, мысли путались. По телу разливалось тепло, заполняя каждый дюйм. Странное, оно расходилось лучами от живота. Ох, кажется, Геральт что-то подмешал в травки. Но, с другой стороны, я успокоилась. Может, и к лучшему. Пусть уж тепло, чем бездна отчаянья. В нем так уютно, будто в маминых объятиях.
Проснулась оттого, что меня щекотало перышко. Маленькое, белое, нежное, оно теребило ухо, нос, губы, скулы. Попробовала поймать — куда там! Перо взмывало в воздух, легко уворачивалось от рук. Когда, утомившись, легла, оно принялось гладить. В итоге перестала бороться и прикрыла глаза.
Приятно. Пух разгонял мурашки по коже, ласкал, будто бархат или мех. Не хотелось вставать: тогда перышко улетит. А оно уже щекотало шею, подбиралось к вырезу платья. Я разочарованно вздохнула, когда из-за ткани перестала чувствовать прикосновения. Будто прочитав мысли, перо вернулось к шее и скользнуло кончиком по горлу к губам. Невольно приоткрыла их и задержала дыхание. Перо очертило контур губ, а потом сместилось к уголку.
Странное чувство и бесконечно приятное.
Убедившись, что меня никто не видит, приподнялась и собрала волосы в пучок на затылке: они мешали, скрывали кожу. Перышко тут же подлетело и с готовностью принялось гладить. Касание линии роста волос отдалось сладостной дрожью.
Понимала, что делаю нечто запретное, но не могла остановиться. Лежала и наслаждалась то легким царапаньем ости перышка, то едва заметным дуновением ветерка, то поглаживанием невесомого пуха. Оказывается, у меня очень чувствительная кожа шеи. Покраснев, поспешно распустила узел. Хватит! Нечего поддаваться на провокации навсея. Но перо с готовностью спустилось по руке, породив мурашки. Оно поглаживало кисти, потом поднырнуло под ладонь, вызвав кратковременное оцепенение.
Непристойно, хотя ничего непристойного нет. Я разрывалась между противоположными чувствами и сдалась. Это всего лишь перышко, оно ничего плохого не делает. Не краснею же я от кошачьего хвоста!
Увы, удовольствие быстро закончилось. Только прикрыла глаза и запрокинула голову, как перо исчезло. Коснулась пальцем горла — не то. Ох, да что это со мной? Темные дурно влияют.
Позвонив в колокольчик, попросила служанку сделать расслабляющую ванну. Мне понравилось лежать в теплой воде. Она, как известно, изгоняет из сердца печаль.
— Ужинать будете? — Горничная стрельнула глазами по комнате, будто ожидала обнаружить нечто подозрительное.
Замялась. Есть не хотелось, но надо. И Геральт наверняка заставит. Странно, что он до сих пор не заглянул, грозился ведь. Забыл, видимо. К счастью!
— Я могу сюда принести. — Горничная покрутила металлические кругляшки, называемые кранами, и ванную начала наполнять вода.
— Да, немного. Что-нибудь легкое.
Нельзя морить себя голодом, съем салатик, например.
Горничная помогла раздеться, и я опустилась в теплую воду. Она чуть пенилась и полнилась ароматом амбры. Служанка уселась за моей спиной. Прикосновение пальцев к затылку заставило вздрогнуть и, прикрывшись руками, сесть. Почему она не ушла?
— Вы расстроены, я сделаю массаж и вымою голову. Какой шампунь предпочитаете, чего не любите?
Э, в каком смысле?
Потянувшись за полотенцем, обмоталась, мало заботясь, что оно намокло. Одно дело, когда мне помогают раздеться, и совсем другое, когда смотрят на голую, трогать собираются, пусть даже женщина.
И что такое "шампунь"? Оказалось, местное жидкое душистое мыло для волос.
Служанку моя стыдливость удивляла и забавляла. Видимо, у навсеек мораль другая. Не выдержав, сдалась, хотя мама, вернее, приемная мать не одобрила бы. Массаж служанок для одалисок, то есть людских наложниц в гаремах, а не для магесс.
— Нужно снять полотенце, — авторитетно заявила горничная. — Я возьму масло апельсина, если вы не против.
Что такое апельсин, не знала и попросила понюхать флакончик. В нос ударил сильный бодрящий аромат. Он понравился, захотелось попробовать фрукт, из которого его делают. Поколебавшись, озвучила желание, и горничная пообещала добавить к ужину дольки загадочного апельсина. По ее словам, это южный фрукт, похожий на маленькое солнце. Очень даже может быть, и эффект такой же: запах прогоняет грусть, будто ласковые лучи.
— У вас не поощряются физические контакты? Религия запрещает? — участливо интересуется горничная. — Или вы считаете себя некрасивой?
Промолчала. Не обсуждается такое с прислугой. Одернуть бы ее, но я так устала, так разбита... Вроде, не делала ничего, а плохо. Наверное, последствия увиденного и услышанного.
Рот внезапно наполнился горечью, будто от тошноты. Судорожно вздохнув, отвернулась и безвольно сползла в воду.
Моя мать мертва, имени я не знаю. Ее убил отец, вернее, человек, называвший себя моим отцом. Он растил меня как племенную кобылу, чтобы улучшить кровь.
Труп Алексии, жуткий, дурно пахнущий. Не менее страшные следы гнусных развлечений. Паленая плоть, кровоподтеки...
Закрыла глаза, но все равно видела тот мешок.
Меня затрясло, я издала хриплый стон и тут же оказалась в объятиях горничной. Странно, но захотелось не оттолкнуть ее, а, наоборот, прижаться.
— Это эмоциональный откат, госпожа, его сиятельство предупреждал. Сейчас пройдет, потерпите минутку.
Губ коснулась бутылочка. Покорно открыла рот и проглотила уже знакомый отвар. Страхи и кошмарные видения тут же исчезли, на их место пришло прежнее состояние опустошения, как после долгого плача.
— Его сиятельство сказал, больше не повторится.
Даже не заметила, как служанка стянула с меня полотенце. И хорошо, а то оно уже холодило кожу.
— А что еще сказал граф? — нахмурившись, обернулась к служанке.
Она сняла передник и верхнее платье, и, слегка морща носик, растирала в ладонях ароматное масло.
— Ничего такого. Приказал проведать, напоить, успокоить.
Горничная наклонилась и коснулась спины. Вздрогнула и отшатнулась, вызвав на лице служанки улыбку.
— Эх, — мечтательно протянула она, — многое бы отдала за такие волосы и груди, как у вас!
— А что в них особенного?
Недоуменно глянула на означенную часть тела. Обычная. Волосы тоже, при должном уходе любая девушка обзаведется такими.
— Волосы у вас такие светлые, густые, длинные, а грудь — высокая, пышная, так и просится в ладони. Счастливая вы! — с легкой завистью вздохнула она.
— Почему?
Не удержавшись, пощупала грудь. Действительно упругая, округлая, как раз по форме ладони. Не женской — мужской. Вспомнилась подслушанная когда-то фраза об идеальной груди. Говорили, будто хороша та, которая как раз помещается в ладонь мужа. Ни больше, ни меньше.
— Да вы на мою посмотрите и поймете, — печально вздохнула горничная и расшнуровала корсет.
Ее груди оказались остроконечными и маленькими. Действительно, мои красивее. Не удержавшись, погладила себя, задержала ладони на груди. Приятно и так спокойно. Холодные подушечки добавляли остроты ощущений. Одна, наверное, я бы подержала пальцы на груди дольше, а так пришлось запустить их в волосы — мягкие, словно шелк струятся. Век бы перебирала! А ведь до этого внимания не обращала, принимала, как должное. Быстро заплетала по утру волосы в косу, стягивала грудь отрезом льняного полотна по будням и грубого подобия корсета по праздникам и занималась домашними делами. Не до самолюбования. Да и с чего вдруг? Подобными вещам привлекают мужчин, а они по известным причинам меня пока не интересовали. Рановато в шестнадцать!
— Красивая, красивая. — Служанка и, приведя себя в порядок, вновь коснулась моей спины.
Расслабившись, позволила пальцам скользнуть по позвоночнику. Шумно вздохнув, прикрыла глаза, доверившись опытным рукам. Горничная оказалась волшебницей, размяла каждую мышцу, нашла каждый зажатый позвонок. Пальцы буквально порхали, даря покой.
Вопреки ожиданиям, массаж оказался приятным занятием. Век бы так сидела!
Нос заполнился ароматом апельсина. Он прогнал дремоту, захотелось поболтать со служанкой. Та с готовностью поддержала мой порыв, болтала о последней моде, сплетнях и прочих мелочах и втирала в кожу масло. Девушка заверяла, оно прогонит дурные мысли, а тело станет гладким, упругим.
— Ой, а есть такое средство?.. — замолчала, но решила-таки спросить. — Словом, можно убрать волосы, чтобы ноги действительно стали гладкими.
Горничная закивала и потянулась за одной из баночек на полочке. В ней оказалась сахарная паста. Служанка обильно смазала ей ноги, достала из кармана фартука странную полоску ткани — очевидно, она изначально собиралась провести процедуру — и прижала к жженому сахару. Продолжая болтать о последних светских новостях, горничная растерла мою ногу, а потом резким движением сорвала полоску. От неожиданности вскрикнула, но результат заставил позабыть о боли: ни одного волоска! Пара таких полосок, и ноги стали идеальными. Дома приходилось смазывать их пахучей мазью, от которой приходилось долго отмывать руки, тут же буквально пара минут. Боль же можно потерпеть, раненым приходится хуже.
От предложения избавить от волос везде отказалась. Служанка не стала настаивать, убрала баночку и, вновь смазав ладони ароматным маслом, надавила на холмики грудей. Былая расслабленность уступила место тревоге и дискомфорту. До этого никто, кроме меня, ее не трогал. Горничная почувствовала мое напряжение и поинтересовалась, в чем дело.
— Не нужно ее трогать.
Решительно прикрыла грудь рукой. Потом, вспомнив о втором срамном месте, и его тоже. Стыд вернулся.
— Всего лишь массаж, — настаивала служанка. — Я женщина, мужчин нет. Не войдут, даже если захотят, — задорно подмигнула она. Определенно, девушка мне нравилась больше прежней служанки. — Дверь заперта. Извините, не спросила вашего разрешения...
— Да нет, все правильно. Только... — замялась, не зная, как объяснить. — У нас не принято такое.
— Как же вы моетесь, — всплеснула руками служанка, — если ничего трогать нельзя?
— Почему нельзя, можно, — недоуменно нахмурилась я и, поколебавшись, убрала ладони.
Действительно, она нормальная женщина, а не развратная навсейка, о которых читала. Вот Геральт, я его взгляд печенкой чувствую, а горничная иначе смотрела, не как на объект вожделения. Свою показала. Чего я боюсь, право слово? У нас все одинаково. В итоге разрешила продолжить, хотя не понимала, зачем массировать грудь. Очевидно, тоже для мягкости и упругости.
Пальцы горничной осторожно надавили на ложбинку, затем круговыми движениями прошлась ладонями по грудям в одну и другую сторону. Затем выбрала один из холмиков и принялась вбивать в него масло. Добравшись до соска, покатала их между пальцев, пока тот не пропитался запахом апельсина. То же самое служанка проделала со второй грудью.
Абсолютно новые ощущения. И ни приятно, и ни противно. Оказалось, грудь намного чувствительнее спины, особенно соски. Они лучше глаз сообщали обо всех царапинках и мозолях на руках горничной. Когда та массировала грудь, соски периодически упирались в свод ладони, а там — след от пореза. Я его не видела, именно чувствовала.
— У вас трещинка тут. — Палец горничной коснулся правого соска. Глянула — действительно. Вот почему он так реагировал на чужие царапины! Чем же я его так? Наверное, натерла о корсет. — Хотите, мазь сделаю? Или другим можно маслом намазать, заживет.
Палец все еще лежал на соске. Тот скукожился, а грудь покрылась мурашками, хотя в ванной было тепло. Зато внизу живота появились непонятые ощущения, похожие на те, которые рождали трусики из ремешков.
Согласилась на масло и вскоре пожалела.
Горничная достала другую бутылочку и капнула немного на сосок. Тягучая капля скатилась по коже. В нос ударил запах облепихи. Глубоко вздохнула, когда служанка принялась за лечение. Теплые пальцы и прохладное масло — бесконечная чувственная пытка! Хотелось, чтобы вторая рука ласкала грудь, разгоняя мурашки. Боялась: попрошу, поэтому закусила губу. Но, словно угадав мои желания, горничная согрела грудь массажем. Вроде, простые движения, похожие на врачебный осмотр, а как приятно! Даже когда она ущипнула, испытала... Великая Мать, я не должна такого чувствовать! Однако ощущала и жаждала продолжения, чтобы вновь взметнулось внутри пламя, опалив живот и бедра.
Прикрыла глаза и отдалась во власть умелых рук. Они уже не лечили сосок, а ласкали. Нет, с одной стороны, массировали — горничная исправно увлажняла кожу маслом, но с другой — доставляли удовольствие. Казалось, служанка владела каким-то секретом, иначе отчего вдруг кожа обрела небывалую чувствительность.
Живот ныл, соски болезненно реагировали даже на дуновение ветра. Волны жара и мурашек сменяли друг друга. Соски набухли, кожа слегка покраснела от щипков, но я бы согласилась еще на сотню таких. В первый раз в жизни пересекла запретную грань и убедилась, Алексия недаром называла глупышкой. Как же это хорошо! А ведь горничная даже не приступала к настоящим ласкам, исправно выполняла работу, не более.
Покраснев, отвернулась. Не хватало еще, чтобы служанка заметила блеск в глазах.
К счастью, пытка закончилась, служанка занялась животом. С облегчением перевела дух, унимая бешено бившееся сердце.
