Прозрение богов

— Хорошо, капитан, — наконец сказал он. — Допустим, мы тебе верим. Но доверия ты не заслужил. Ни на йоту. Ты будешь под круглосуточным наблюдением. Один неверный шаг... и твоя кровь окрасит эти развалины.

Его привели в новое, временное убежище — подвал под сгоревшим цехом. Несколько испуганных, но решительных лиц смотрели на него с ненавистью и надеждой. Для них он был чудом. Падшим ангелом системы, перешедшим на их сторону. Они не знали, что их новое "чудо" было троянским конем.

Капитан Арн сел в углу, чувствуя на себе их взгляды. Он был среди тех, кого предал. И он должен был предать их снова, чтобы выжить. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить голос совести. Он был капитаном Арном. И его новая миссия только началась. Миссия по уничтожению последней искры надежды изнутри. И самое страшное было то, что часть его самого, та самая, что когда-то верила в долг и честь, умирала с каждым его вдохом в этом подвале.

..............................................................................................

"Щит Сарьера" стал живым воплощением новой стратегии Анмая Вэру — тотальной мобилизации фанатизма. Если Друзья Сарьера были карающим мечом, а Хищники — ночным кинжалом, то "Щит" предназначался стать паутиной, опутывающей всё общество, и доспехами, не снимаемыми даже во сне.

Ополчение было официально санкционировано и встроено в государственную систему как "добровольная народная дружина", однако его костяк составили члены движения Чистых, прошедшие идеологический отбор. Их девиз: "Бдительность — основа Порядка". Они не просто служили Порядку — они обожествляли его и Сверхправителя, видя в нем воплощение высшей гармонии. Их структура копировала древние милитаризованные ордена Сарьера: отряды ("Лиги") по 12 человек, роты ("Когорты") по 144, батальоны ("Бастионы") по 1728.

Боец "Щита" ("щитоносец") был легко узнаваем. Они носили не камуфляж, а строгую униформу: темно-серые куртки и брюки с алой повязкой на плече, где был вышит их символ — стилизованный щит с оком Твердыни в центре. Их оружие было эффективным, но не смертоносным: полицейские дубинки, электрошокеры, наручники, а также планшеты с прямым доступом к городским камерам наблюдения и базам данных. Элитные подразделения ("Варты") имели легкое стрелковое оружие для "критических ситуаций".

"Щит" не воевал на фронтах. Его война велась на улицах, в подъездах, на рабочих местах. Они постоянно патрулировали улицы, не столько ища преступников, сколько демонстрируя присутствие. Их взгляды, полные подозрительности, были страшнее любого оружия. Они могли обыскать любую квартиру и устроить импровизированный допрос: "Почему вы не смотрите официальные трансляции?", "Кому вы звонили по запрещенному каналу связи?", "Почему у вас на устройстве найдены неподцензурные материалы?". Донос на соседа или коллегу стал высшей доблестью. Любая попытка спора с "щитоносцами", критика власти, даже неодобрительный взгляд на патруль мог закончиться избиением дубинками и "превентивным задержанием" с последующей "воспитательной беседой" в участке. Они также отвечали за организацию собраний, где жители района должны были публично осуждать "врагов порядка" и клясться в верности Сверхправителю. Отказ был равносилен признанию в измене.

"Щитоносцы" презирали Друзей Сарьера за их "наемную службу", а те, в свою очередь, ненавидели их за самоуправство и расправы. Конфликты между их патрулями стали обычным делом. Хищники и Стрелки относились к "Щиту" с холодным презрением, как к стае шавок. Но Анмай добился своего. "Щит Сарьера" создал атмосферу всеобщего паралича и страха. Сосед боялся соседа, ребенок мог донести на родителей. Преступность упала до нуля, но лишь потому, что любое отклонение от нормы тут же замечалось. Искра сопротивления не угасла, но была загнана в глубокое подполье. Выйти на улицу стало опаснее, чем пойти в разведку.

Пожилой учитель истории, хранивший старые книги, был атакован по доносу собственного внука, желавшего получить значок "Юного щитоносца". Учителя избили на глазах у соседей, его библиотеку сожгли, а его самого отправили в больницу, а потом в "лагерь перевоспитания". Его семья была вынуждена публично отречься от него. После этого случая люди в том районе начали бояться собственных детей.

"Щит Сарьера" был не армией. Он был симптомом болезни системы, доведшей идею порядка до абсурда, где каждый гражданин стал и тюремщиком, и заключенным в одной клетке, выстроенной из страха и фанатичной веры. И эта клетка не имела стен, но была прочнее титана.

............................................................................................

Это произошло на "неделе патриотического воспитания", после того самого парада красоты и отключения ретранслятора. Йаати сидел на последней парте, стараясь быть как можно незаметнее. Урок "Основ государственности" вёл сам директор школы — мужчина с масляной улыбкой и глазами, видевшими не детей, а единицы статистики. Рядом с ним стоял незнакомый мужчина в строгой серой униформе со знаком "Щита Сарьера" на плече. Его поза была расслабленной, но взгляд, медленно скользивший по рядам, был тяжелым и цепким, как крюк.

— Дети, — начал директор, сияя. — Сегодня у нас особая честь. С нами районный руководитель народного ополчения "Щит Сарьера", господин Варрон. Он расскажет вам о новой, волнующей возможности служить Сарьеру!

Варрон шагнул вперед. Его голос был негромким, но он заполнил класс без остатка.

— Юноши и девушки. Сарьер — ваш дом. Его стены крепки, но даже самые крепкие стены нуждаются в тех, кто будет стоять на страже не снаружи, а изнутри. Кто будет оберегать его от... ржавчины. Ржавчины сомнений, лени, безразличия.

Его взгляд вдруг задержался на Йаати. Парень почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— "Щит Сарьера" — это не армия. Это семья. Семья тех, кто первым видит угрозу. Кто не пройдет мимо подозрительного разговора. Кто поможет товарищу встать на путь истинный. Чья бдительность — залог нашего общего спокойствия...

Он говорил о дружбе, о долге, о чистоте. Но за этими словами Йаати слышал иное. Доносить. Следить. Подозревать. Бить витрины лавок, торгующих старыми книгами. Колошматить стариков дубинками за фразу, сказанную на запрещенном языке их родины.

— Мы ищем не просто сильных, — продолжал Варрон, и его глаза снова нашли Йаати. — Мы ищем зрелых. Чутких. Тех, кто способен видеть суть вещей. Например, тех, кто задает глубокие вопросы на уроках истории.

Йаати похолодел. Он вспомнил свой неловкий вопрос о Шалмирейне после экскурсии. Оказывается, его тоже запомнили. И доложили, куда надо.

Урок закончился. Одноклассники, возбужденные, обступили Варрона, забрасывая его вопросами. Йаати попытался незаметно слиться с толпой и выйти, но у самой двери его мягко, но неотвратимо взяли под локоть. Это был сам господин Варрон.

— Йаати Линай? — его голос стал тихим, почти интимным. — Пройдемся?

Они вышли в пустой коридор. Звук их шагов гулко отдавался под сводами.

— Мне о тебе рассказывал директор, — сказал Варрон, глядя на него. — Вдумчивый. Наблюдательный. Видишь то, чего другие не замечают. Умеешь отличать правду от лжи. Друга от врага. Такие, как ты, нам очень нужны.

— Я... я не уверен, что я вам подхожу, — с трудом выдавил Йаати.

— Сомнение — признак ума, — Варрон улыбнулся, и это было страшнее любой угрозы. — Но лишь до тех пор, пока оно не становится помехой долгу. Ты видел, что творилось на улицах. Тьма. Хаос, который пытаются посеять враги порядка. Ты хочешь, чтобы твой город, твоя семья были в безопасности?

Он остановился и посмотрел на Йаати прямо.

— В "Щите" ты получишь не только оружие. Ты получишь власть. Власть защитить тех, кого любишь. Ты же хочешь быть не просто винтиком системы, верно? Ты хочешь... иметь значение.

Это был тонко рассчитанный удар. Он играл на самых глубоких страхах и желаниях подростка — быть значимым, защищенным, иметь силу в этом безумном мире.

— Подумай, Йаати, — Варрон положил ему на плечо тяжелую руку. — Но думай недолго. Места в нашем ордене ограничены. А мир становится всё опаснее. Не каждый получит такой шанс.

Он развернулся и ушел, оставив Йаати одного в гулкой тишине коридора.

Йаати прислонился к холодной стене. Ему предлагали стать частью машины, которая внушала ему ужас. Стать тем, кто будет следить, доносить, возможно — избивать таких же, как он. Но в голосе Варрона была не только угроза. Было... признание. Ему, вечному презираемому оутсайдеру, предлагали силу и власть. Право избить тех, кто избивал его. Право обвинить их в чем угодно и отправить в лагерь, где они будут гнить на рубке леса.

Он посмотрел в окно на идеальные улицы Лахола. "Бестревожный" рай. Который охраняли подонки с дубинками и доносами. Принять предложение — значит предать себя, свои страхи, свои вопросы. Отказаться — значит стать мишенью, подозрительным элементом, за которым уже внимательно следят.

Он стоял на распутье. И оба пути вели в ад. Один — в ад соучастия. Другой — в ад изгнания. И ему, пятнадцатилетнему пареньку, предстояло выбрать, в каком аду ему будет легче дышать.

Парящая Твердыня.

Анмай Вэру стоял в центре командного зала, в самом сердце корабля. Под ногами расстилалась голографическая проекция Сарьера, а над головой в темноте мерцали звезды, видимые сквозь прозрачный купол. Здесь, в этой сфере из света и тени, он был богом. 5700 тонн аннигилированной материи в секунду питали чудовищную мощь Эвергета, способного в случае необходимости переписать локальную реальность. Восемь исполинских гиперлазеров могли испарить целый город. Прыжок на восемь миллиардов световых лет был для Твердыни рядовым маневром. Он был хозяином корабля, способного бросить вызов целым империям.

А ещё он был правителем восьмисот миллионов приматов, которым не смог дать счастье.

Его разум, разум величайшего стратега файа, анализировал данные. Все параметры системы были в норме. Уровень потребления пропаганды — стабилен. Социальная бестревожность — в заданных пределах. Подавление открытых очагов сопротивления — эффективно. По всем логическим показателям, Сарьер должен был быть раем. Стабильным, безопасным, процветающим.

Но он не был раем. Он был ухоженным зверинцем, где звери тосковали по дикой природе, которую никогда не знали. И Анмай вёл анализ провалов.

Нейроустройства. Максимальная эффективность по подавлению тревоги и созданию искусственной эйфории. Побочный эффект — полная утрата творческого потенциала и социальной динамики. Отказ населения от "рая" в пользу "сознательности" был иррациональным и непредсказуемым. Вывод: счастье, основанное на насилии, отвергается на инстинктивном уровне.

Пропаганда и бестревожная культура. Создает идеально управляемого, пассивного потребителя. Побочный эффект — экзистенциальная пустота, духовный голод, выражающийся в тяге к опасным мифам о Первой Культуре или в симпатии к мятежникам, олицетворяющим хоть какую-то подлинность.

Принуждение и "Щит Сарьера". Гарантирует внешний порядок. Побочный эффект — всепроникающий страх, убивающий любое доверие и искренность. Общество, где сын доносит на отца, не может быть здоровым.

Отвлечение (аниме-конвейер). Эффективно занимает ум, не оставляя места для рефлексии. Побочный эффект — интеллектуальная деградация, превращение людей в потребителей жвачки для мозгов, неспособных к развитию.

Перед ним, как на ладони, лежал главный парадокс: чем совершеннее становился его контроль, тем несчастнее и непредсказуемее становился объект контроля.

Его взгляд упал на показатели. Рост неофициальных запросов об артефактах Первой Культуры. Людей тянуло к тайне, к ужасу, к чему-то настоящему, пусть и чудовищному. Их не удовлетворяла сладкая, синтетическая реальность, которую он предлагал.

"Что им нужно?" — этот вопрос был сложнее любой тактической задачи.

Он мог испепелить любой город с орбиты. Но он не мог заставить даже одного человека искренне улыбнуться.

Он мог переписать законы физики в радиусе световых лет. Но он не мог вывести формулу человеческого счастья.

Он имел власть над материей. Но был бессилен перед духом.

Возможно, Хьютай была права. Возможно, они шли не тем путем. Но какой был альтернативный путь? Ослабить контроль? Допустить хаос, который неминуемо привел бы к войнам, страданиям и самоуничтожению, как это было до их Прибытия? Это было неприемлемо.

Он видел единственный выход: продолжать оттачивать контроль. Создать такой совершенный, такой всеобъемлющий иллюзорный мир, чтобы реальность стала... не нужна. Мир, где не будет места тоске по Шалмирейну, потому что их собственные, сфабрикованные мифы станут ярче и увлекательнее любой древней тайны. Где лояльность будет основана не на страхе перед "Щитом", а на искренней, фанатичной любви к системе.

Это была бесконечная гонка вооружений против собственной природы его подданных. И он был обречен вести её, потому что иного выбора у него не было. Он был богом в машине, пойманным в ловушку своего всемогущества, взирающим с холодной, бездушной высоты на муравейник, который он спасал от него же самого, и не понимающим, почему муравьи так отчаянно цепляются за свое право быть несчастными по-своему.

Счастье, заключил он, было самой нестабильной и аномальной субстанцией во Вселенной. И его невозможно было навязать силой, даже силой "Уллаара".

Лагерь мятежников,

глухие скалы к востоку от Тай-Линны.

Капитан Арн, или просто "Арн", как его теперь называли, чистил затвор трофейного автомата. Движения его были отточенными, автоматическими, но взгляд отсутствующим. Он был среди них уже три недели. Три недели жизни в грязи, в постоянном страхе перед разоблачением, в вечном напряжении, когда каждый шорох мог быть сигналом атаки либо Друзей Сарьера, либо, что куда хуже, Хищников.

Лео, ставший де-факто лидером после гибели Габриэля, относился к нему с холодной, вынужденной терпимостью. Он использовал Арна как источник информации о тактике и слабых местах Друзей Сарьера, не более. Ари ничего не скрывал, но доверия не было. И он это чувствовал кожей. Он был полезным инструментом. Именно эта мысль грызла его изнутри сильнее всего. Сначала он был инструментом Твердыни. Теперь — инструментом мятежников. Разница была лишь в том, что здесь, в лагере, он видел последствия работы своего предыдущего "хозяина". Видел страх в глазах беженцев из "санированных" деревень, слышал рассказы о "Щите Сарьера", о произволе полиции, о людях, просто исчезавших без следа по вине "лжемятежников".

Он сидел у потухшего костра, глядя на звезды, не закрытые световым загрязнением огромного города. В кармане его потертой куртки лежало миниатюрное устройство квантовой связи — канал связи с Аютией Хеннат. "Их моральный дух низок, — передал он в последнем сообщении. — Лео — харизматичный фанатик, но не стратег. Они не опасны".

Но Аютия сообщила в ответ:

"Это не имеет значения. Угроза должна быть зачищена. В этот раз — никаких Друзей Сарьера, никаких Хищников. Один точечный удар с воздуха. Истребитель уже выслан. Тебе нужно передать координаты их лагеря для нанесения удара и немедленно покинуть его. В условленном месте тебя встретят. Ты станешь героем".