Чаганов: Будущее

* * *

— Товарищ генерал, мы закончили углублённый расчёт, — к Титову и стоящему рядом с 'Соткой' Ильюшину, подбежал бледный главный баллистик и протянул мятую распечатку. — Динамика на пределе. Перегрузки на пределе возможностей. Никакой мягкой тяги, никакой регулировки. На сбросе 'Сотка' делает горку, отцепляет пакет, уходит вниз и в сторону. Через четыре десятых — зажигание первой секции.

— Какая перегрузка?

— В пике до семи. Может быть семь с половиной. Корпус выдержит. Силовой набор у аппарата титановый, с запасом. Но БЦВМ на таких вибрациях может начать терять датчики. Особенно при разделении. На включении второй секции будет удар по продольной оси. Не аварийный по расчёту, но очень близко к нему.

— Управление?

— Автоматика удержит грубо. Точно — только пилот. Если Волк при проходе верхних слоёв атмосферы упустит тангаж хотя бы на полградуса, аппарат начнёт рыскать. Если при этом сорвёт обтекатель, то пакет закрутит...

— Не нагнетай, Петрович, — голос Титова звучал уверенно и спокойно, — он ничего не упустит. Этот человек сажал аварийные машины ночью, на грунт, с одним работающим двигателем. Он чувствует любой самолёт лучше приборов. Объявляю предстартовую готовность.

В 06:30 утра четыре двигателя 'Сотки' вышли на форсаж. Сквозь бетон и сталь нарастал низкий, вязкий гул — не звук даже, а давление, от которого закладывало уши и хотелось сжать зубы. 'Сотка' с опущенным 'клювом' тяжело пошла по бетонке. Сначала медленно, неохотно, с чудовищным грузом на хребте. Потом быстрее. Голубоватое форсажное пламя рвало морозный воздух за соплами. Машина оторвалась от полосы почти у самой кромки взлётки, и ещё несколько секунд шла, едва не касаясь земли. На высоте около двадцати километров небо над Поволжьем стало фиолетово-чёрным, впрочем, экипаж носителя вряд ли мог различать его оттенки на жидкокристаллической панели. Ильюшин вывел машину в горку. Скорость упала до чуть выше двух Махов. Угол тангажа быстро увеличивался.

— Расцепка через три... две... одна... Пошёл! — Прохрипел он.

В кабине орбитального самолёта Волк услышал не хлопок, а тяжёлый металлический лязг: произошёл отстрел пирозамков. На долю секунды тело потеряло вес. Потом в спину ударила первая твердотопливная секция.

Серая полоска в боковом иллюминаторе рванулась вниз и исчезла. Грудную клетку космонавта мгновенно вдавило в ложемент. Веки налились свинцом. Воздух не шёл в лёгкие, его приходилось продавливать через горло короткими глотками. Панель дрожала так, что шкалы и метки превратились в мутные светящиеся дуги.

'Держи, родная. Держи', — как заклинание мысленно повторял он.

Волк сжал ручку онемевшей правой рукой. Авиагоризонт скакал, но ещё слушался. По боковому каналу шла мелкая дрожь. Автоматика начала заметно запаздывать. Волк дал короткую ручную поправку — не по прибору даже, а, скорее, по наитию.

Отделение первой ступени прошло как удар ломом по спине.

Секундная пауза.

Затем включилась вторая.

Удар был суше и злее. Аппарат перестал быть самолётом. Он стал снарядом с человеком внутри. Высота росла рывками на цифровом индикаторе. Семьдесят. Девяносто. Сто десять. Сто двадцать восемь.

Когда вторая ступень ушла, наступила такая тишина, что Волк сначала решил: он оглох. Но потом услышал собственное дыхание. Перед его взором открылся бездонный чёрный океан, подсвеченный голубым 'фонарём' Земли, в нестерпимом сиянии которого утонули звёзды. Орбитальный самолёт шёл не по красивой круговой орбите, какие рисуют в учебниках, а по тонкой, опасной, низкой траектории. На этой высоте корабль так и норовил провалиться вниз на случайных уплотнениях атмосферы, как автомобиль в выбоинах разбитой грунтовой дороги.

— Земля, я — 'Кедр', — Волк не узнал собственный голос. — Есть отделение второй ступени. Все параметры в норме. Самочувствие хорошее.

Ответ пришёл с задержкой и треском:

— 'Кедр', Я — Земля. Телеметрию получаем. Вы в коридоре. Повторяю: вы в коридоре. Волк коротко прикрыл глаза. Затем повернул голову в сторону правого бокового иллюминатора. С такой высоты Земля не казалась шаром. Она была огромной выпуклой стеной, фиолетовой у края и бурой с сединой снега и облаков внутри.

'Каспий уже остался сзади', — с сожалением пронеслось у него в голове.

Через несколько минут Земля под ним изменилась. Картинка немного изменилась. Облака разошлись, но цвет почти не изменился — впереди на тысячи километров ровная, как стол, степь покрытая снегом.

— 'Кедр', Я — Земля. Тестовый коридор зачтён. Отклонение по времени минус четыре секунды. Отклонение по трассе плюс шесть километров.

— Понял, Земля. Тестовый коридор зачтён.

— Начинаем сход. Посадка — 'Юбилейный'. Резерв — Сары-Шаган.

— Понял вас, Земля. Посадка 'Юбилейный'. Резерв Сары-Шаган.

— Торможение по автомату. Время начала — через две минуты. Район — севернее Арала, расчётная долгота шестьдесят один восточной. После импульса вход по коридору Кзыл-Орда — Тюратам.

Волк повторил, не отрывая глаз от индикатора:

— Понял вас, Земля. Торможение через две минуты. Начало импульса севернее Арала. Вход по коридору Кзыл-Орда — Тюратам. 'Кедр', начинаю точную ориентацию корабля.

Послышались быстрые щелчки от включений двигателей ориентации, Земля начала медленно уходить из левого иллюминатора. На её место встала чёрная пустота, потом тонкий синий край атмосферы. Гироскопический шар пополз, фиксируя тангаж. Волк дал машине закончить манёвр, затем проверил все углы по индикаторам.

— Земля, есть точная ориентация.

— 'Кедр', до импульса десять секунд. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Две. Одна. Ноль.

Двигатели ориентационно-тормозного блока сработали мягко, почти вежливо. После твердотопливного ада это было похоже не на тягу, а на осторожное прикосновение к спине. Приборы показали падение скорости.

— Земля, есть импульс, — сорок секунд тянулись для Волка очень медленно. — Есть отсечка.

— 'Кедр', сход подтверждён. Расчётная точка входа — севернее Кзыл-Орды. Посадка 'Юбилейный' подтверждается. Отклонение по дальности плюс три километра. Работайте по программе. Теперь Земля уже не просто тянула его. Она ощутимо росла. Через двадцать минут начался вход. Сначала ничего не происходило. Только тонкая синяя кайма атмосферы стала шире. Потом появился еле слышный шелест, как от листвы. Затем шелест стал шорохом. Потом корабль дрогнул.

На илюминаторе возникло слабое янтарное свечение. Оно быстро разрослось, стало густым, оранжевым, живым. Плазма обтекала аппарат, как бурный поток. За боковым стеклом больше не было ничего не было видно — только огненная мутная пелена, рваные языки света и тёмные провалы в них. Связь пропала. Волк этого ждал и заранее перешёл на ручное управление, отключив автомат. Перегрузка вернулась. Сначала осторожно, будто пробовала его на прочность. Потом навалилась всей массой. Две единицы. Три. Четыре. Корабль держал угол атаки, но его начало трясти. Не так, как на твердотопливной секции; теперь тряска была ниже, глуше, тяжелее. Воздух бил в брюхо машины и пытался развернуть её боком.

Волк работал короткими точными движениями. Не боролся с аппаратом, а снимал отклонение до того, как оно становилось критическим. Нос чуть вправо. Крен убрать. Тангаж в пределах. Не дать ей лечь. Не дать ей стать плоским камнем, брошенным в атмосферу.

Оранжевый свет за стеклом стал белёсым. Потом начал рваться. В просветах появилась земля.

Сначала бесформенная коричневая масса. Потом линии. Потом тёмные озёра, светлые солончаки, серые складки пустынной степи.

Связь ожила треском.

— 'Кедр', я — Земля. Мы вас видим. Высота шестьдесят четыре. Скорость два и восемь. Отклонение по трассе плюс восемь километров. Работайте на 'Юбилейный'.

— Понял. Работаю на 'Юбилейный'. Теперь космический корабль снова становился самолётом. Плохим самолётом. Тяжёлым, неуклюжим, с малым запасом энергии. Но всё-таки самолётом.

Волк сбросил щиток лобового стекла.

Перед ним открылась Земля.

После космоса она ударила не красотой, а подробностью. Чёрные нитки дорог. Белые прямоугольники площадок. Длинная полоса аэродрома, ещё маленькая, но уже видимая впереди как тонкая царапина на плоской казахстанской равнине. Байконур.

— Полосу вижу, — сказал Волк.

— 'Кедр', ветер у земли три метра, боковой один. Полоса свободна. Посадка разрешена. Разрешена.

Он попытался улыбнуться, но спёкшиеся губы не слушались. Волк потянул рычаг и выпустил шасси. Удар створок прошёл по корпусу глухо, затем загорелись три зелёных светодиода.

— Шасси вышло.

— Подтверждаем.

Полоса росла.

Аппарат шёл круче, чем хотелось бы. Запаса на круг не было. Исправлять можно было только один раз и только чуть-чуть. Волк удерживал нос, чувствуя, как машина теряет энергию. Земля поднималась. Бетонная полоса распахнулась на весь лобовой обзор.

Выравнивание. Слишком рано — не дотянет. Слишком поздно — разобьёт стойки. Он выдержал ещё секунду. Потом мягко взял ручку на себя.

Главные стойки коснулись бетона с коротким, сухим ударом. Аппарат подпрыгнул, но Волк прижал его обратно. Носовая стойка опустилась через мгновение. Парашют вышел рывком, за спиной хлопнуло белое полотнище, и перегрузка снова бросила его вперёд в ремни — теперь уже земная, понятная, почти родная.

Полоса бежала под носом, замедляясь, самолёт остановился.

Волк несколько секунд сидел неподвижно.

— Земля, я — 'Кедр', — сказал он. — есть посадка.

В наушниках раздался усталый голос Титова:

— С возвращением.

* * *

В Ситуационной комнате не было ничего киношного. Низкий потолок. Деревянные панели, скрывавшие толстые кабели связи. Простые столы и стулья. Серые телефоны с белыми кнопками. Пара пузатых мониторов с мигающими зелёными курсорами. На отдельном столике — кофейник, бумажные стаканчики и пепельница, хотя курить здесь строжайше запрещалось. В углу тихо гудел факс, выдавая очередной лист с грифом 'секретно'.

Рональд Рейган появился в дверях последним.

Гул голосов оборвался не сразу — он покатился волной: от карты к телефонам, от телефонов к кофейнику. Замерев у порога, президент обвёл комнату строгим взглядом. И, не присаживаясь, обронил своим хорошо поставленным театральным голосом:

— Господа, я рад сообщить вам, что пять минут назад подписал указ, объявляющий Россию вне закона на вечные времена. Нашим вооружённым силам надлежит быть готовым к бомбардировке Москвы утром седьмого ноября во время их шабаша на Красной площади.

Воздух в комнате будто выкачали. Наступила абсолютная тишина.

Государственный секретарь Джордж Шульц медленно приподнял веки. Окаменевшее лицо не выдавало эмоций, но грифель карандаша в его руке мелко задрожал.

Каспар Уайнбергер, глава Пентагона, не издал ни звука. Его спина хищно выпрямилась: наконец-то президент решился дать чёткий и ясный приказ.

Уильям Кейси, директор ЦРУ, беззвучно сглотнул и уставился в папку, словно проверяя, не пропустил ли он соответствующую строку в собственной сводке.

Дональд Риган, глава аппарата Белого дома, незаметно подмигнул президенту, а Роберт Макфарлейн, советник по национальной безопасности, судорожно хватает воздух ртом.

Представитель НАСА — худой инженер с папкой расчётов — побледнел так, что это стало заметно даже под мёртвым светом ламп под потолком.

Президент выдержал паузу, потом улыбнулся, показывая зубы:

— Расслабьтесь, джентльмены. Это только репетиция.

Никто не засмеялся. Первым коротко, почти беззвучно хмыкнул Кейси. Шульц позволил себе тонкую улыбку. Уайнбергера разочарованно выдохнул.

— Господин президент, — сказал он, — в этой комнате так шутить нельзя. Время от приказа до его исполнения слишком коротко.

— Я просто хотел взглянуть на ваши лица, Каспар, — Рейган с довольным видом прошёл к своему месту во главе стола и сел. — Болтать о том, что надо 'бомбить Москву' может каждый, а вот решиться...

Макфарлейн, стоявший рядом, закрыл дверь, отсекая ситуационную комнату от остального мира.

— 'Settlement Window'... 'Окно для расчёта', — медленно повторил Рейган, будто смакуя название операции. — Звучит неплохо, хотя я предпочёл бы просто 'Расплата', но почему именно 'Окно'? Он на секунду прищурился, и его лицо прояснилось:

— Ах, вот оно что. Вы хотите предъявить русским счёт прямо на Красной площади.

На проекционном экране появилась таблица: время, высота, скорость, район пролёта, резервный режим.

СТАРТ С ВАНДЕНБЕРГА — 05:50:30 UTC

ОТДЕЛЕНИЕ ТВЕРДОТОПЛИВНЫХ УСКОРИТЕЛЕЙ — T+02:03

ВЫКЛЮЧЕНИЕ МАРШЕВЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ — T+08:30

ЮЖНОПОЛЯРНЫЙ СЕКТОР — T+30

ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН / МАДАГАСКАР — T+45-50

БЛИЖНИЙ ВОСТОК — T+60

КАВКАЗ / ЧЁРНОЕ МОРЕ — T+65

МОСКВА — 07:00:00 UTC / 10:00:00 МСК

ВЫХОД — АРКТИКА / СЕВЕРНАЯ АТЛАНТИКА

Глава Пентагона продолжил:

— Господин президент, расчётный профиль включает...

Рейган остановил, подняв раскрытую ладонь:

— Я не военный, чтобы ковыряться в таблицах. Дайте мне картинку.

Защелкали клавиши терминала. Цифры сменились зернистой картой полушарий со светящейся сеткой координат. По ней ползла тонкая зелёная нить — гигантская синусоида, разрезала планету пополам. Где-то посреди зеленого луча пульсировала красная метка. Москва — 10:00 МСK. Точка на карте — всего лишь пересечение времени и пространства.

Рейган замер, не отрывая взгляда от экрана:

— А теперь, Уильям, объясните мне, чем ваша идея отличается от бомбардировки Москвы?

— Господин президент, это не бомбардировка и не банальная разведка, — Кейси зашелестел бумагами, даже не глядя на них. — Это демонстрация силы. Причем не столько Москве, сколько Лондону, Парижу и просоветским сателлитам. Сам факт появления 'Дискавери' над Красной площадью в момент начала военного парада докажет миру, что советский противоракетный зонтик — дырявый. Они сорок лет строили свою империю на двух китах: европейском клиринге и стратегической глубине. Позже добавили к этому ОГАС и Лунный проект. Русские годами внушали своим сателлитам, что советский блок неуязвим. Демонстрировали самодостаточную экономику, автоматизированное управление, космическую инфраструктуру дальнего радиуса... Мы обязаны показать, что космос — это не место для рекордов, что их Луна — всего лишь выброшенные на ветер миллиарды...

— То есть, — поморщился президент, — удара не будет, будет демонстрация вроде той, в которой русские потеряли миллиарды. Я правильно понимаю, Каспар?

Министр обороны, поёрзал на стуле:

— Не совсем так. Да, мы ничего не сбрасываем, господин президент. Не атакуем. Не включаем оружие. Мы проходим над парадом в день их триумфа. Это будет посильнее...

Рейган всё это время не отрывал глаз от красной отметки:

— А русская противоракетная оборона? — наконец выдавил он. — Её вы во внимание принимаете? Вы знаете, Каспар, любая блестящая демонстрация может обернуться не только просто летящими по воздуху долларами, но и военными потерями, не считая уже ущерб нашему престижу.