Тиберий

Вилла Агриппы стояла над морем, осенний ветер, сырой и соленый, задувал в открытые двери террасы, трепал пламя жаровни, разложенной у самых лож. Море за балюстрадой было свинцовым, подернутым белыми прожилками пены. Оно не штормило, но и не было спокойным, нечто среднее. В комнате пахло вином, оливковым маслом и сосновой смолой, которой хозяин мазал распухшие суставы, смешав с чем-то.

Марк Випсаний Агриппа сидел в глубоком кресле у огня. Ему был пятьдесят, но выглядел он старше. Плечи, когда-то квадратные и мощные, осунулись, лицо, обветренное ветрами десятков кампаний, покрылось глубокими морщинами. Он сильно похудел. Правая нога, обмотанная шерстяными бинтами, покоилась на низкой скамеечке, подагра, старая и жестокая, грызла его суставы уже много лет. Но хуже подагры был кашель. Он начинался внезапно, глубокий, утробный, вырывавшийся откуда-то из самой груди. Лекари говорили, это последствия лагерных костров и сырых ночей в палатках.

Тиберий сидел напротив на простом деревянном стуле. Он только что вернулся из Рима и еще не снял сенаторскую тогу, которая в этом доме, где хозяин встречал его в простой лацерне поверх туники, казалась чужеродной. Випсания сидела чуть поодаль, на низкой скамеечке у ног отца, а маленький Друз ползал по мозаичному полу, ему постелили шкуру, чтобы не озяб, но он сразу с нее уполз.

Агриппа закашлялся, долго, надсадно, потом отдышался и сказал:

— Видишь, парень, что бывает с теми, у кого жена не такая заботливая, как твоя мать, — отхлебнул теплого неразбавленного и добавил: — Я теперь тоже Биберий Калдий Мерон, как ты, — и сам себе засмеялся.

Здесь надо пояснить смысл произнесенных шуток. Первая основана на том, что Август всегда мерз и одевался теплее, чем нормальные люди, так, зимой он надевал под тогу четыре туники одна на другую. Кто-то пустил слух, что это Ливия кутает его, как ребенка, а он не смеет возразить, над этим подшучивали едва ли не все знатные римляне. Тиберий не знал, правда это или нет, зная обоих — могло быть как правдой, так и вымыслом. А вторая шутка — простой каламбур, Биберий Калдий Мерон созвучно с его именем и означает "пьет теплое неразбавленное", это придумал Публий Вар в Армении, он тогда был у Тиберия комесом, заместителем, а теперь они двое — консулы республики.

— Ты всегда любил вино, — заметил Тиберий. — И всегда ворчал на врачей.

— Это да. Честно говоря, я тебе завидую, почетное прозвище, хотел бы я тоже такое иметь.

— Отец, а как тебя зовут легионеры, когда думают, что ты не слышишь? Тиберий, ты знаешь?

— Нет, — ответил Тиберий. — Никак не зовут, кроме того, как положено.

На самом деле было у него прозвище, основанное на том, что он забавно стесняется своего незнатного происхождения. Но называть его в присутствии дочери неуместно.

— Я слышал, ты в Альпах спал на земле и ел из общего котла, — сказал Агриппа. — Это хорошо, легионеры таких уважают. Но не злоупотребляй, а то в старости будешь кашлять как я.

Тиберий хотел было ответить: "Вряд ли я доживу до старости", но при жене неуместно, промолчал.

— Хочу дать тебе совет, — сказал Агриппа. — Ты слишком уперт, Тиберий, это хорошо на войне, но в Риме нужно быть гибче.

— Ты тоже никогда не был гибким.

— Нет, был. Когда позволял Октавиану забирать славу моих побед. Когда развелся с Марцеллой, чтобы жениться на его дочери и зачать ему наследников престола. Когда договаривался о финансировании акведуков с теми, кого презировл. Ты думаешь, мне это нравилось? Нет. Но я делал. Потому что иначе было нельзя. Я помню, как мы начинали. Когда убили Цезаря, нам с Октавианом было по девятнадцать, мальчишки мальчишками. В нашей компании только Меценат что-то соображал. До сих пор не понимаю, как у нас все получилось, не иначе Минерва помогла. Кассий погиб из-за глупого недоразумения. Ни Марк Антоний, ни Секст Помпей не пришли на помощь твоему отцу, Тиберий, а откликнись хоть один на его призыв, они бы меня сокрушили. А в последней войне Антоний должен был высадиться в Италии, он бы тогда победил. И потом прозевал мой десант на Корфу, невероятная беспечность!

— Ты скромен, — сказал Тиберий. — Все, кого ты перечислил, ошибались, а ты нет, потому и победил.

— Я ошибался, — возразил Агриппа. — Я потерпел поражение в Мессинском проливе и другое поражение в Кантабрии, ты, кстати, сделал правильные выводы из той моей ошибки, в Германии и Реции ты ее не повторил.

— Да, учитель, — кивнул Тиберий.

Агриппа рассмеялся, непонятно чему — Тиберий ведь реально учился на ошибках Агриппы, расспрашивал трибунов, восстанавливал последовательность событий по дням, понимал причинно-следственные связи...

— А самая большая моя ошибка, — продолжил Агриппа, — то, как мы поругались с Октавианом, когда он назначил Марцелла наследником.

— Насколько я помню, это была совсем короткая размолвка, — сказал Тиберий. — Ты оставил все магистратуры и уехал на Лесбос, а Марцелл скоро умер от болезни и Август призвал тебя обратно.

— Это еще один случай, когда нас сохранили боги, — сказал Агриппа. — Август обидчив и злопамятен, сложись обстоятельства иначе, все могло кончиться очень плохо: и для меня, и для Августа, и для Рима. Не делай так, научись и на этой моей ошибке тоже.

Он снова закашлялся, глухо, с присвистом. Випсания взяла его за руку и не отпускала, пока кашель не стих.

— Ты, — сказал Агриппа, переводя дыхание и глядя на Тиберия. — Ты Клавдий, в тебе течет кровь древнего рода. Я всегда завидовал таким, как ты, и почти всех ненавидел. Но ты не такой, как все, ты фанатик долга. Я читал твои рапорты. Ты не тупой чурбан, каким пытаешься казаться, ты думаешь, планируешь, изобретаешь. А когда дело доходит до дела, ты не жалеешь ни себя, ни солдат. Я горжусь тем, что мой внук — твой сын. Но все же, постарайся быть дипломатичнее. Хотя бы иногда.

— Я попробую, — сказал Тиберий.

— Не попробуешь, — Агриппа усмехнулся. — Думаешь, ты первый трибун, который говорит "я попробую", а потом делает по-своему? Таков путь, — он снова закашлялся.

— Весной кто-то из нас двоих поедет в Паннонию, — сказал Тиберий. — Наверное, лучше я, ты совсем нездоров

— Сладка и достойна смерть за отечество, — сказал Агриппа. — Никогда не думал, что доживу до пятидесяти, и, знаешь, уже немного надоело.

— Отец! — воскликнула Випсания, он взял ее за руку и посмотрел на Тиберия в упор:

— Береги ее. Она любит тебя не за сенатскую тогу и не за легионы. Она любит тебя, дурака, за то, что ты есть, — он перевел дыхание. — Обещай мне, что если что-нибудь случится, ты защитишь ее. От всего.

— Обещаю, Марк, — сказал Тиберий. — Клянусь кровью своего отца и ларами рода Клавдиев, пока я жив, никто не прикоснется к твоей дочери с дурными намерениями.

Агриппа долго смотрел на него. Потом откинулся на спинку кресла, его лицо расслабилось.

— Ну вот и ладно, — сказал он. — Налей мне еще вина, консул. И дайте мне внука, хочу его подержать, пока мои руки еще способны что-то чувствовать.

Випсания осторожно подняла спящего Друза и передала отцу. Старик взял мальчика на руки, мальчик во сне завозился, прижался щекой к груди деда и затих.

— Хороший мальчик, — прошептал Агриппа. — Крупный, весь в меня, — он поднял глаза на Тиберия. — И в тебя тоже. Береги его. И ее. И себя. Слышишь?

— Слышу, — кивнул Тиберий.

29 лет

В октябре легат Марк Виниций прислал в Рим паническое письмо, в котором требовал ввести в Паннонию большую армию, иначе провинция будет потеряна. Это было ожидаемо, в начале ноября Агриппа покинул Рим и в декабре прибыл в Паннонию. Он не вел с собой войск, трех легионов, стоящих в провинции, по его мнению, было достаточно, не хватало лишь толкового командира. Он был прав, одного его имени оказалось достаточно, чтобы повстанцы капитулировали, условия Агриппа выставил мягкие, как раньше Тиберий в Германии, они учились друг у друга. Возвращать армию в Рим он счел преждевременным, остался на зимовку в полевом лагере. Здоровье полководца ухудшалось, медленно, но неуклонно. Врачи говорили о затяжной простуде, возможно, это был рак легких. В феврале он уже не мог сесть на лошадь.

Он передал командование легионами обратно Марку Виницию и вернулся в Италию, но не в Рим, а на свою виллу. Он уже понимал, что умирает. В середине марта началось обильное кровохарканье, врач сказал, что дни больного сочтены. Юлия, жена умирающего и дочь Августа, отправила отцу срочное письмо.

В это время в Риме проходили игры, на Марсовом поле построили временный деревянный амфитеатр на двадцать тысяч зрителей. На арене сражались гладиаторы, впервые Август стандартизовал правила боев, разделил гладиаторов на три типа, вооруженных как римляне, фракийцы и галлы, соответственно. Бестиарии забивали на потеху публике львов, пантер, медведей, кабанов, крокодилов, быков. Казнили нескольких преступников. Не все представления были кровавыми, также показывали воинственные пляски юношей (так называемые пиррихии), эротические танцы девушек в прозрачных накидках, ставили обычные пьесы, в основном комедии. Выступали певцы и музыканты. Зрителям бесплатно раздавали хлеб, фрукты и сушеную рыбу. Считалось, что эти игры проводят Гай и Луций, сыновья Агриппы и внуки Августа, старшему восемь лет, младшему пять, они сидели в ложе принцепса, улыбались и махали руками.

Раб-секретарь поднес Августу письмо, тот пробежал его глазами, лицо мгновенно осунулось. Обернулся к Тиберию и Вару, сидевшим сзади, протянул табличку.

Тиберий прочел и сказал:

— Мы с Варом выезжаем немедленно, Цезарь. Долг зятьев — быть у постели умирающего.

— Я с вами, — сказал Август.

Вар хмыкнул и ничего не сказал. Тиберий поколебался и все-таки сказал:

— Лучше не надо, Цезарь. Ты будешь нас задерживать.

— Ничего, — сказал Август. — Дадут боги, успеем.

Они не успели. Путь занял тридцать один час, Агриппа прожил двадцать восемь. Август задерживал их, не очень сильно, но без него они могли успеть. А так не успели. Удивительно, как пятидесятилетний принцепс, некрепкий здоровьем и никогда всерьез не воевавший, выдержал эту бешеную скачку. Но как-то выдержал. Но они не успели.

На вилле стояла мертвая тишина. Мартовский полдень заливал перистиль ровным, безжалостным светом. Ни криков рабов, ни суеты лекарей, только море внизу гремело о скалы, мерно и равнодушно. Август, не снимая походного палудаментума, быстрыми шагами вошел под арку атриума. Тиберий и Вар шли слева и справа, как конвой, на ходу срывая с плеч промокшие от измороси плащи.

Юлия встретила их в атриуме, она стояла, опершись спиной о мраморную колонну. На ней была темная, почти черная траурная туника, а лицо, обычно живое, привыкшее к улыбкам и шуткам, казалось высеченным из мрамора. Под глазами залегли глубокие, свинцовые тени. Она инстинктивно прижимала правую ладонь к животу, там, под сердцем, рос последний ребенок Агриппы. Рядом с ней стоял грек-архиатр.

Август остановился в трех шагах от дочери, он не спросил ничего. Он просто посмотрел на лекаря, и грек медленно, едва заметно склонил голову.

— Три часа назад, Цезарь, — тихо, почти шепотом произнес врач.

Юлия сделала один шаг вперед, колени дрогнули, Август подхватил ее, обнял за плечи. Его расшитый золотом плащ смялся под ее пальцами. Юлия уткнулась лицом в его плечо, покрытое придорожной грязью, и лишь тогда ее плечи начали мелко, беззвучно трястись.

30 лет

В Паннонии не было славы, не было лихих кавалерийских атак, не было триумфальных реляций, которые зачитывали в Сенате под рукоплескания. Здесь были болота. Бесконечные, серые, гнилые болота, над которыми по утрам поднимался туман, густой, липкий, пахнущий гнилью. Он пропитывал одежду, забирался под лорику, оседал на коже холодной испариной. Железо ржавело, кожа покрывалась болячками, люди, те, кто выживал, становились похожи на болотных тварей: мокрые, злые, измученные. Летом малярия, дизентерия, грибок на ступнях, осенью начались простуды.

Дождь лил четвертый день подряд, мелкий, настойчивый, бесконечный. Под ногами чавкала грязь, в которой тонули калиги. Он был в простом солдатском плаще, без знаков различия, со спины его можно было принять за рядового легионера.

Он запустил руку в мешок с зерном, достал горсть, зерно было серым, слипшимся, с белесым налетом плесени. Поднес к носу — пахло гнилью.

— Это должны были доставить декаду тому назад, — сказал он тихо.

Квестор, отвечавший за снабжение, побледнел:

— Из-за дождей поднялась вода, дукс. Течение бешеное, против течения плыть невозможно. Пришлось ждать. Мы сделали все, что могли...

— Все? — Тиберий повернулся и посмотрел на него. — Ты сделал все? Может, ты сам объяснишь центурионам, почему их солдаты будут жрать гнилое зерно?

Квестор открыл рот, но не нашел слов.

Он повернулся и зашагал вдоль обоза. За ним следовала небольшая свита: легаты, трибуны, секретари. Тиберий не обращал на них внимания.

У крайней повозки стоял шатер, просторный, из плотной шерсти, с кожаным полом и жаровней внутри. Тиберий остановился.

— Чей?

Молодой трибун, Гней Квинтилий, выступил вперед. Ему было двадцать лет, он был сыном сенатора.

— Мой, дукс. Я полагал...

— Ты полагал, что приехал на пикник?

Квинтилий осекся. Тиберий откинул полог шатра. Внутри стояли походный стол, ложе с шерстяными подушками, серебряный кувшин и несколько амфор с вином.

— Вынести, — приказал он. — Съестное сдать префекту лагеря под охрану, остальное выбросить.

— Легат, это фамильное...

— Ты находишься в действующей армии, трибун, — Тиберий говорил негромко, но каждое слово падало, как удар молота. — Здесь нет фамильного, здесь нет личного, здесь есть только служба. Ты будешь спать на земле, есть из общего котла и носить то же, что носят твои солдаты. Если тебе это не по душе — можешь возвращаться в Рим, я подпишу разрешение.

Квинтилий молчал. Его лицо пошло красными пятнами, но он не произнес ни слова.

Через полчаса сигнальщики протрубили сбор у претория. На трибунал взошел прекон, провозгласил:

— С этого дня, эдиктом дукса, во всей армии устанавливается единый рацион. Частные припасы запрещены отныне и до тех пор, пока флот не восстановит снабжение. Личные запасы пищи и вина передать префекту лагеря под охрану. Личных слуг присоединить к легионным рабам.

В обеденный час он сидел на поваленном бревне у костра и ел вместе с солдатами. Черствая галета, которую нужно было размачивать в уксусе, чтобы не сломать зубы, кусок соленого сала, кружка поски. Легионеры косились на него, но ничего не говорили — привыкли.

В предрассветный час, в четвертую стражу, к лагерю подкрались бревки. Как-то сумели снять дозорных у тыловых ворот, забросали ров фасциями (учатся у римлян), перемахнули частокол, чтобы открыть ворота изнутри. Наткнулись на дежурную когорту, корницены взревели тревогу, началась мясорубка.

Он вскочил, надел поверх туники кожаный нагрудник (нормально облачаться нет времени), набросил на плечи плащ-сагум. Взял щит и меч, выбежал из палатки, побежал к преторию, там уже строились легионеры. Встал в первый ряд рядом с примусом пилом, отдал нужные приказы. Строй двинулся к воротам стеной щитов.