Он протиснулся внутрь пузыря, чтобы выглянуть с другой стороны.
В тусклом свете далеких Альфа-солнц он мог различить только очертания: неровный шар, который, должно быть, достигал нескольких километров в поперечнике, мерцание чего-то похожего на иней во впадинах кратеров и невысоких горах.
Из одного из карманов скафандра он извлек складной умный экран, затем распаковал его и прикрепил к стенке пузыря. Устройство предусматривало телескопический обзор для просмотра при слабом освещении. Вскоре включились процедуры его улучшения, и экран превратился в окно, в которое он всматривался, поворачивая голову, чтобы изменить вид.
Объект казался ледяным шаром. Возможно, это был астероид, но он находился далеко от этих двойных солнц. Скорее всего, это был альфа-эквивалент объекта Койпера, ледяной луны, или, может быть, он даже находился в облаке Оорта этой системы, а это была голова какой-нибудь долгопериодической кометы.
И теперь он различил движение на этой ледяной поверхности: непрерывное, сложное, почти рябое. Он нажал на умный экран, заставляя его увеличить изображение.
Он увидел, что повсюду роятся роботы-дроны, их сложные конечности работают, как тараканьи лапки. Дроны перемещались взад и вперед колоннами и потоком, создавая бесконечный трафик. То тут, то там в потоке виднелись островки спокойствия, узлы, где струи собирались в узлы и завихрения. И в нескольких местах он заметил отблеск серебристых одеял, возможно, похожих на те наноодеяла, которые зонд Фрэнка Паулиса обнаружил на астероидном поясе у себя дома. Возможно, они строили новые корабли-цветы. Или, возможно, это были машины фон Неймана, — подумал он, — репликаторы, занятые в первую очередь созданием новых копий самих себя, и они будут работать до тех пор, пока каждый грамм этого удаленного шара изо льда и камня не превратится в целенаправленный механизм.
Но куда бы он ни посмотрел через свой экран, он видел бесконечное целенаправленное движение — возможно, миллионы дронов, трудящееся сообщество, образующее сверкающее роботизированное море. Его ошеломило впечатление сотрудничества — слепого, беспрекословного, слаженного и эффективного подчинения высшей общей цели. По его мнению, у этих роботов было больше общего с насекомыми — муравьями или термитами, чем с людьми.
Но, возможно, этого следовало ожидать, — подумал он. — Люди склонны к соперничеству. Но не было никаких оснований полагать, что все остальные должны быть такими же. Возможно, конкурирующее технологическое сообщество может достичь определенного уровня, прежде чем оно станет нестабильным и разрушит само себя. Гонка вооружений может завести вас далеко. Возможно, выжить сможет только кооператив. В таком случае, — подумал он, продвигаясь дальше, — мы неизбежно обнаружим еще больше такого. Колонии термитов. И, возможно, никого похожего на нас.
Черт возьми, — подумал он. — Возможно, я единственный настоящий человек во всей этой звездной системе. Какая мрачная и пугающая мысль.
Но если роботы и были репликаторами, то не очень хорошими.
Все они, казалось, были созданы по образцу того типа, с которым он познакомился впервые, с коренастым додекаэдрическим телом и конечностями, отрастающими в различных конфигурациях, по-видимому, специализированными. Но в остальном эти трудящиеся дроны выглядели несколько иначе. Различия были невелики: несколько лишних выступов здесь, легкая асимметрия там, каждый додекаэдр слегка отклонялся от геометрического идеала — но они были.
Возможно, подлинное видение фон Неймана — идентичные репликаторы, порождающие друг друга, — было невозможно без настоящих нанотехнологий, владения материалами и производством вплоть до атомарного уровня. Он представил себе флот из этих ограниченных, несовершенных роботов, выпущенных на волю по Галактике, которым было приказано путешествовать от звезды к звезде, создавать себе подобных — и с каждым поколением они все больше и больше ошибались.
Но для того, чтобы возникло такое разнообразие "мутаций", какое он наблюдал здесь, должно было смениться огромное количество поколений.
Или, — подумал он, — что, если это и есть гайджины?
Он предполагал, что за этими "простыми" машинами должно скрываться что-то более крупное, более умное, более сложное. Не хватает воображения, Мейленфант. Антропоморфизм. Думай о том, что видишь, а не о том, что, по твоему мнению, может тебя поджидать.
Ему надоело наблюдать за непонятным роем роботов, и он переключил свой усовершенствованный умный экран на Альфу Центавра.
Каждая из двух почти одинаковых звезд была поразительно похожа на Солнце, но если бы более яркую звезду, Альфу А, поместить на место Солнца, то ее компаньон, Альфа В, оказался бы в пределах Солнечной системы — ближе, чем планета Нептун.
И там были планеты. Встроенное в умный экран программное обеспечение начало прорисовывать орбиты — одну, две, три — вокруг яркой Альфы А. Это были небольшие каменистые планеты, возможно, двойники Земли, Венеры или Марса. Через пару минут были прорисованы аналогичные орбиты вокруг Альфы В.
Альфа Центавра была не просто двойной звездой, а двойной звездной системой. Если бы Землю переместили сюда, второе солнце было бы яркой звездой. Здесь были бы двойные рассветы, двойные закаты, странные затмения одной звезды другой; небо было бы ярким и разнообразным. А в нескольких световых часах от нас находилась бы целая другая планетная система — настолько близкая, что люди смогли бы совершать межзвездные путешествия уже в 1970-х годах. Он ощутил странную боль от упущенных возможностей, ностальгию по реальности, которой так и не суждено было воплотиться в жизнь.
В двойной системе был только один газовый гигант, и он был меньше по размеру, чем могучий Юпитер или даже Сатурн. Судя по всему, он двигался по странной метастабильной орбите, из-за которой десятилетиями летал туда-сюда между двумя звездами. А поскольку звезды двигались по своим собственным эллиптическим орбитам вокруг друг друга, было весьма вероятно, что через несколько миллионов лет блуждающая планета будет выброшена в космос, откуда, возможно, и прилетела.
Если гигантов было немного, то небо Альфы Центавра было полно малых планет, астероидов и ядер комет. В отличие от упорядоченных поясов астероидов на Земле, эти астероидные облака простирались прямо через пространство между звездами и окружающее их пространство. Когда программное обеспечение экрана начало отображать контуры плотности в сверкающих астероидных облаках, Мейленфант разглядел узлы, полосы, петли в форме восьмерки и даже нечто похожее на лучи, расходящиеся от центральных звезд: облака с повышенной плотностью, образованные траекториями движения скоплений астероидов, на которые влияют гравитационные силы звезд и их планетных систем. С орбиты земли, вращающейся вокруг Альфы А или Б, можно было бы увидеть линию, пересекающую небо и обозначающую плоскость эклиптики: ослепительное, манящее сияние триллионов астероидов, сулящее невообразимые богатства.
Закономерность была очевидна. Взаимное влияние Альфы А и Б препятствовало образованию планет-гигантов. Весь летучий материал, который поглотили огромные газовые гиганты Солнечной системы, здесь остался в газообразном состоянии. Мейленфант, который полжизни провел в борьбе за освоение космических ресурсов, почувствовал, как у него зачесались руки при виде этих огромных облаков парящих сокровищ. Здесь было бы легко, — с горечью подумал он.
Но это место не для человечества, и, возможно, никогда не станет таковым. На данный момент программное обеспечение вывесило крошечные синие флажки по всему периметру системы. Это были фокальные точки гравитационного линзирования, седловые точки, их было гораздо больше, чем в обычном однополярном гравитационном поле Солнца. И в этих пыльных полосах света было какое-то движение: повсюду яркие желтые искры, корабли-цветы гайджинов.
По сравнению с ними Солнечная система кажется бедной, — подумал он. — Вот где разворачивается действие в этой части космоса: на Альфе Центавра, усеянной таким количеством точек пересечения, что она похожа на Центральный вокзал, а небо в придачу заполнено летающими минами. Он чувствовал себя униженным, смущенным, как деревенский родственник, приехавший в большой город.
Перед его увеличенным полем зрения мелькнуло размытое движение.
Он откинулся назад, выглядывая из своего пузыря невооруженным глазом.
Это был робот, снующий туда-сюда на своих позиционирующих двигателях, кристаллы реакционного газа сверкали в альфа-свете. Робот остановился и завис, растопырив конечности, не более чем в десяти метрах от пузыря.
Мейленфант протиснулся к ближайшей к роботу стене, прижался лицом к мембране и уставился на него.
Поза робота наводила на мысль о настороженности. Но, вероятно, он снова придал машине человеческие черты.
Его двенадцатигранный корпус, массивный и компактный, был около двух метров в поперечнике. Он был покрыт панелями со сложной текстурой, а в серебристой оболочке виднелись отверстия, за которыми поблескивали какие-то механизмы, разглядеть которые было невозможно. У робота было множество отростков. Целый лес их, не больше сантиметра в длину, торчал из каждой грани корпуса, они были жесткими, почти как слой меха. Но две конечности были длиннее — метров по десять каждая — состояли из подвижных секций и заканчивались узлами механизмов, как манипуляторы старого космического шаттла. Он заметил небольшие сопла маневровых двигателей, расположенные вдоль конечностей. Все это напомнило ему один из старых космических зондов — возможно, "Вояджер" или "Пионер" — с его плотным массивным корпусом и тонкими штангами. Космический аппарат был похож на стрекозу.
Робот выглядел изношенным и старым: на двенадцатигранном корпусе виднелись смятые панели, похожий на антенну выступ был покрыт вмятинами и царапинами, как будто от ударов микрометеоритов, а одна из конечностей, похоже, была сломана и залатана более новым материалом. — Это старая машина, — подумал он, — и она, должно быть, путешествовала очень-очень долго; подумал, сколько солнц прожарило ее хрупкую оболочку, сколько облаков кометной пыли стерло эти тонкие структуры.
Прямо сейчас обе конечности были подняты вверх, словно в мольбе, придавая роботу форму буквы W — как у первого робота, которого он видел.
Может ли это быть та же самая машина? Или, — подумал он, — я снова очеловечиваю, стремясь к индивидуальности там, где ее нет? В конце концов, это существо ни за что нельзя было принять за что-то живое, не так ли? По крайней мере, отсутствие симметрии в нем — одна конечность была на добрых два метра длиннее другой — на каком-то глубинном уровне вызывало глубокое беспокойство.
Он поддался своей сентиментальности.
— Кассиопея, — сказал он. — Так я буду называть тебя.
Женщина, Мейленфант? Но в этом существе была определенная утонченность и грация. Значит, Кассиопея. Он поднял руку и помахал.
Он почти ожидал ответного взмаха от этих сложных рук робота, но они не двигались.
...Но теперь что-то изменилось. Из отверстия в передней части додекаэдрического торса Кассиопеи выдвинулся объект, который выглядел как телеобъектив, и нацелился на него.
Он задался вопросом, не изготовила ли Кассиопея эту систему в ответ на предполагаемую потребность в ней на каком-нибудь нанозаводе в своих недрах. Скорее всего, технология была проще, и эта "камера" была собрана из запасных частей, которые находились внутри. Возможно, "Кассиопея" была похожа на швейцарский армейский нож, — подумал он: — не бесконечно гибкая, но с набором инструментов, которые можно использовать для самых разных целей.
И тут он снова вздрогнул — на этот раз от шума внутри своего пузыря.
Это был радиопереговор. Он доносился из наушников, спрятанных в его шлеме.
Он схватил шлем, вытащил наушники и поднес один из динамиков к уху. Визг был настолько громким, что причинял боль, и хотя ему показалось, что он уловил в сигнале признаки структуры, ничего похожего на человеческую речь не было.
Он взглянул на робота Кассиопею, все еще терпеливо поддерживающую свое место рядом с его мембраной.
Она пытается что-то сказать, — подумал он. — После многих лет игнорирования радиосигналов и других сообщений, которые мы посылали ее коллегам в поясе астероидов, она решила, что со мной стоит поговорить.
Он ухмыльнулся. Цель достигнута, Мейленфант. По крайней мере, ты заставил их обратить на нас внимание.
Да, но сейчас это не принесло ему особой пользы. Принимаемый сигнал мог содержать в себе целые библиотеки межзвездной мудрости, но он не мог его расшифровать — по крайней мере, без помощи суперкомпьютеров.
Они до сих пор не понимают, с чем имеют дело, — подумал он, — насколько я ограничен. Может, мне повезло, что они не попытались воздействовать на меня сигнальными лазерами.
Если мы собираемся общаться, то только на английском. Может, они догадаются, ведь мы уже давно забрасываем их словарями и энциклопедиями. И сигнал должен быть достаточно медленным, чтобы я мог его понять.
Он порылся в кармане на штанине скафандра и достал толстый блокнот и механический карандаш.
Еще один момент контакта: первые слова, которыми обменяются человек и инопланетянин. Слова, которые, вероятно, будут помнить, если кто-нибудь когда-нибудь узнает об этом, спустя много лет после того, как забудут Шекспира.
Что же ему сказать? Стихи? Территориальный вызов? Приветственную речь?
Наконец он хмыкнул, лизнул грифель карандаша и вывел одно слово печатными буквами. Затем прижал блокнот к прозрачной мембране.
СПАСИБО
Кассиопея долго всматривалась в бумажный блок своим — то есть ее — телескопическим глазом.
Из угловатого тела Кассиопеи выдвинулась новая ложноножка. На ней был закреплен небольшой металлический блок размером и формой напоминавший блокнот.
На блоке было сообщение. по-английски. Текст был набран аккуратным шрифтом без засечек.
КОММУНИКАЦИОННЫЙ СБОЙ. ТРЕБОВАЛСЯ РЕМОНТ. РЕМОНТ ВЫПОЛНЕН. РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО.
Он нахмурился, пытаясь понять смысл. Мы не понимаем. За что вы нас благодарите? Вы бы погибли. У нас не было другого выхода, кроме как помочь вам.
Он подумал и написал: ЭТО ПРОДЕМОНСТРИРОВАЛО ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОСТЬ МЕЖДУ НАШИМИ ВИДАМИ. Не самое подходящее слово — "виды", но он не мог придумать ничего лучше. ВОЗМОЖНО, В БУДУЩЕМ МЫ НАЧНЕМ ПОНИМАТЬ ДРУГ ДРУГА. ВОЗМОЖНО, БУДЕМ ЖИТЬ В МИРЕ.
Ответ: РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО, НО НЕ ОДНОЗНАЧНОЕ. ТРЕБУЕТСЯ ИНФОРМАЦИЯ О ЦЕЛИ: ТИРАЖИРОВАНИЕ; ПРИСВОЕНИЕ РЕСУРСОВ; ЗАПРЕТ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ; ЭКЗОТИКА. ЧТО.
Мы не обязаны были оставлять тебя в живых, придурок. Мы не знали, какого черта ты здесь делаешь, и нам нужно было это выяснить. Может, ты хотел сделать кучу маленьких Мейленфантов из астероидов Альфы Центавра. Может, хотел забрать наши ресурсы для каких-то своих целей. Может, хотел помешать нам делать то, чем мы занимаемся. А может, хотел чего-то такого, о чем мы даже не догадываемся. Что ты здесь делаешь?
Подумай хорошенько, прежде чем отвечать, Мейленфант. С точки зрения гайджинов, большинство из этих вариантов не сулят ничего хорошего. Ты не должен дать им понять, что ты какой-то там робот-терминатор фон Неймана, иначе они вскроют этот воздушный мешок, а потом и твой живот.
