После охоты опять последовал вечерний пир в лесу, на сей раз с неумеренными возлияниями, поскольку завтра уже планировалось возвращение в Арканг.
Утром князь Текоттет ругался и смеялся. Он не обнаружил своего кошеля и поднял скандал. Вдруг один из граждан увидел кошель на верхушке княжеского шатра, пришпиленный стрелой с надписью на ней: "Пей, да меру разумей!" Действительно, ночью мертвецки пьяного князя принесли на постель.
Происшествие показало Атару, что у некоторых воров, амнистированных по случаю записи в колонисты, уже чешутся руки вернуться к своему ремеслу. Пока что они ещё держатся, но это ненадолго.
Атар вычислил шутника. Это был вор из Карлинора Кун Тростинкар, один из отпущенных князем Клингором заключённых. Ныне Кун, конечно же, был уже не вором. Сражался он смело, был разведчиком у Лассора, получил пятьдесят дворов крестьян, пять дворов воинов и дворянский титул. Но ведь руки старые умения не забыли, и привычки остались... А какой позор будет, если дворянин попадёт под суд за воровство! Или, ещё хуже, избежит суда, хотя все будут знать, что он виновник дерзких краж.
Тянуть не стоит... Но и привлекать внимания к этому человеку нельзя... А ведь собаку свою он успел обучить просто великолепно! Ну да, ведь воры умеют обходиться с собаками. Вот и повод.
Атар подозвал к себе Тростинкара, рядом с лошадью которого бежала молодая сука.
— Молодец! Неплохо выучил собаку. Сколько я помню, взял ты её щенком в Карлиноре, когда мы собирались уезжать.
— Да. Ей восемнадцать месяцев.
— От кого она?
— У меня записано, да подбирал я не по родословной, а по уму и характеру.
— Не теряй записи. Родословные наших людей придётся здесь вести, как родословные лучших собак, — пошутил Атар.
— Да уж чувствую, царь. Я вот из тюрьмы в дворяне теперь попал. А думал, на галеры или в каменоломню упекут. В рабское служение меня побоялись бы отдавать: сбёг бы.
— И ты не стыдишься болтать о таком при монархах? — нахмурился Атар, но тон показывал, что он не очень разгневан.
— А чего стыдиться! Ты нам всем дорогу показал. В Империи мы выхода себе не находили, а здесь всё ясно и всё от тебя зависит.
— Сколько у тебя наложниц?
— Я же знаю, как смеются над теми, у кого много или одна. Две, конечно.
— Детей уже сделал?
— Уже представлял своим людям чрево одной из них. Лохи эти горцы. Она, царь, стыдилась беременности. Только не умирай со смеху, а то меня пацаны замочат.
Царь внутренне поморщился: Тростинкар начал слишком уж вольно себя вести. Но тем более нужно сейчас делать дело.
— Чем больше смотрю я на твою суку, тем больше она мне нравится. А сама найти дичь без твоего указания пути сможет? И осторожно привести нас к ней? Сейчас мы останавливаемся передохнуть, как раз и проверим.
— Сможет, твоё величество! Ищи, Аcтор!
Сука не побежала сразу, стала прислушиваться и принюхиваться, забралась на пригорок и вдруг без единого звука помчалась к кустам и исчезла в них. Через четверть часа она вернулась с победным видом.
— А ну-ка, сходим с тобой посмотрим! А то два дня мне на охоте не везло. А вы оставайтесь! — прикрикнул царь на остальных дружинников. — На двоих и то там добычи будет мало!
Ашинатогл, оценив ситуацию, переглянулся с Тлирангогаштом и они улыбнулись друг другу. А принц Лассор не понял, с чего это отец помчался продолжать охоту. Ему показалось, что он хочет оценить собаку, чтобы заказать от неё щенков для себя.
Сука нашла в камышах ни много, ни мало — тигра. Она осторожно вывела охотников прямо к его лежбищу, две стрелы вонзились в два глаза, и Атар, подскочив к умирающему зверю, кинжалом вскрыл вену на шее и отскочил вновь. Сука, умное существо, была настороже и в драку без нужды не полезла, а победные звуки стала издавать, лишь когда тигр упал без сил.
— Быстро мы его завалили! Молодчина, Аcтор! Ты стоишь нас двоих, — вырвалось у Тростинкара.
— А ты, оказывается, шутник! Я сегодня твою шуточку с кошельком увидел. Знаю, это не первая у тебя, — сказал царь, на самом деле предполагая, что подобные выходки Кун проделывал и раньше.
— Ну да. Пацаны прикалывались, как над лохами, кто дупло раззявил, стебался.
— Не "пацаны", а "граждане". У нас тут не банда, а царство, — вдруг серьёзно заметил царь. — И ты теперь не вор, а дворянин.
— Корень один и тот же! — попытался стебаться дальше Кун.
— Учти, если у тебя корень один и тот же, его вырвать надо, и вместе с яйцами, — жёстко сказал Атар. — А вот Лассор говорит, что ты прекрасно воевал, к вражинам в лагеря и в деревни бегал, как к себе домой.
Тут Кун понял, что разговор предстоит серьёзный.
— Так там война была. У чужих взять, не украсть, а добыть называется, — ответил Кун.
— Вот и будешь добывать дальше для царства. И не сам. Надо будет тебе обучать детишек своему военному ремеслу, — подчеркнул слово царь.
Царь, почувствовав преграду в горле и мыслях Куна, применил ментальную атаку, сопровождаемую словесными угрозами.
— Учти, теперь за каждый проступок с тебя спросится вдесятеро! Не только за деяние, но и за позор всему гражданству и дворянству! Руки бы тебе надо бы заранее отрубить, а то они уже чешутся, ночью показал! И как ты осмелился со мной разговаривать, как с бандитом из вашего круга! Недолго тебе осталось благоденствовать, раз государству помочь не хочешь. Всё равно ведь не сможешь тихо сидеть в своём имении, а так засветился, что, когда кого-то для примера надо будет казнить как следует, лучшего не найдёшь!
И вдруг Кун проговорился:
— Тебе, Атар, надо с Чоном Сибарингом говорить. Он у нас смотрящий. А я рад буду. Только подумать надо, как сделать получше.
Атар заметил, что Тростинкар старается говорить на чистом классическом языке. Он ослабил давление, и сказал ему:
— Не бойся. Я же знаю: ты сейчас думаешь, что своих выдал. Но вы ведь всю войну дрались прекрасно и вели себя отлично. Теперь надо, чтобы вы свои способности применили на благо граждан. Нас слишком мало, чтобы воровать друг у друга. Но, как сказал наш Патриарх, умирает та нация, где не остаётся искусных воров. Нам надо будет встретиться там и так, чтобы никто не знал об этом. Ох, внимание! К нам ломятся остальные!
Действительно, на торжествующий лай собаки сбежались остальные и стали поздравлять царя с прекрасной добычей.
— От этой суки трёх щенков дашь мне! — повелительно сказал царь, как будто это его больше всего интересовало.
— Только тебе, твоё величество, — ответил Кун. — Остальным пока раздавать не буду, я сам от нее псарню завести хочу.
* * *
Когда Атар набирал колонистов, к нему явился потомственный учёный, бакалавр Сур Хирристрин. Его семья сумела развить сов настолько, что вместо глупых голубей и на всю жизнь привязанных к хозяину собак можно было использовать в качестве посыльных умных и быстрых птиц. Не желая, чтобы в Империи это открытие либо затоптали в грязь, либо присвоили себе недоброжелательные учёные мужи, семейство уже три поколения вело опыты в тайне. Глава рода в своё время поссорился с королём, и удалиться подальше от возможных неприятностей было тогда вполне логичным поступком. А затем отшельничество и скрытность вошли в привычку, и Хирристрин с большим трудом заставил себя показать своё открытие Атару. Но результат демонстрации вышел столь жалким, что Атар с позором выгнал учёного, причём они оскорбили друг друга. Тут у Хирристрина взыграла гордость, и он решил покончить с собой путём полного голодания у ворот дворца Атара, если принц не примет его извинения и вновь не выслушает его. Второй показ оказался удачным, и Атар оценил потенциальную силу открытия Хирристринов. Всё семейство и две супружеских пары доверенных слуг направились в колонию.
Учёному выделили заброшенную деревню в укромном месте предгорий, и там он продолжал свои опыты. Первые две проверки в реальных боевых условиях завершились успехом. Во втором случае там, где не прошла очень хорошо обученная собака, пролетела сова и вовремя предупредила отряд о засаде.
Сейчас Хирристрин был, как обычно, недоволен. Пришлось съездить на народное собрание и на праздник вместо того, чтобы продолжать дела. Поэтому уже через три дня учёный собрался назад, закупив немного необходимых вещей.
Основной торг был в районах возле порта. Когда Хирристрин выходил из очередной лавки, вокруг него с пением закружились несколько Древних женщин, а одна из них стала на почти чистом старкском предлагать ему прочитать линии Судьбы. Пока он ругался и отбивался от непрошеной предсказательницы, кошелёк с пояса исчез. Хирристрин, обрадовавшись, что остановился не в гостинице, а у знакомого, отправился в "царский дворец". Из маленького домика вышла царица Арлисса, которая вела дела в отсутствие уехавших на царскую охоту с гостями царя и наследника.
— В чём дело, магистр?
— Хочу потребовать суда и справедливости. Сегодня в порту меня остановила стая Древних и обокрала.
— Я велю секретарю записать случившееся. А ты можешь пройтись с дежурными гражданами, если узнаешь кого-то из воровок, схватим для исследования.
— Наверно, никого не узнаю. Они вовсю плясали, пели и кружились вокруг меня. Так что я даже ту, что мне пыталась Судьбу разгадать, как следует не рассмотрел. Только платье да бусы запомнил. Может, разве по голосу.
Царица невольно улыбнулась.
— Нельзя же быть таким рассеянным! В городах всегда бывают воры и мошенники. Обойти тебя при твоей ненаблюдательности очень легко. Мы в колонии, у нас нет стражников, и мы должны сами защищать себя. Кинжал у тебя на поясе теперь не просто знак гражданина. Да и во владении мечом необходимо потренироваться. Тем не менее, пройдись, может, кого-нибудь найдёшь. А я тебе подкину немного золота в награду за две успешных пробы сов и для спокойного возвращения домой. Вечером подходи ко мне, и потом сразу на ночлег, а то и новый кошелёк у тебя срежут.
И Арлисса быстрее скрылась дома, чтобы посмеяться.
Весь остаток дня ходил ученый с дежурными гражданами, видел женщин из Древних, но уверенности, что это те самые, не было. Вечером он зашёл в дом к купцу Чону Сибарингу, торговавшему ювелирными изделиями. Ещё на Жиории Хирристрин познакомился с этим человеком, и тот сразу понравился ему высокой культурой, а прежде всего спокойной уверенностью и властностью, необычной для простолюдина. А Сибарингу бакалавр тоже был симпатичен своей абсолютной честностью, бескорыстием, наивностью и твёрдыми принципами. Так что они не то, что сдружились, но сблизились.
Сибаринг выслушал рассказ, откровенно посмеялся, а затем помрачнел и о чём-то задумался. Вдруг у него вырвались слова:
— Чужие! Наша земля! А показывать этому нельзя. Да чего там! Здесь всё сами решаем.
Учёный так и не понял, к чему они относились. А Сибаринг налил ему вина и предложил сыграть в большой шатранг.
Большой шатранг и облавные шашки были двумя самыми сложными и тонкими играми у старков. Большой шатранг чуть-чуть напоминал шахматы, но фигуры были пятиугольниками одного цвета, различаясь тем, что ставились острыми углами в противоположные стороны. Игровое поле делилось на три зоны: две державы и между ними пустыня. В пустыне было несколько зелёных клеток: оазисы. Фигура, кроме верблюдов и разведчиков, три хода находившаяся на пустынных клетках, снималась с доски как умершая от жажды и голода. Фигура, взятая у противника в державах или в оазисе, становилась солдатом чужой армии и могла быть выставлена любым ходом на любую клетку, кроме пустыни, на расстоянии не больше чем четыре клетки от другой своей фигуры. Фигура, убившая или захватившая чужую фигуру, повышалась в звании (для этого пятиугольную дощечку фигуры переворачивали, на обратной стороне было написано красным лаком, чем она становится). Но, захватив у противника повышенную фигуру, игрок получал исходную, которая вновь должна делать карьеру. Задачей было убить чужого короля. Троекратное повторение позиции считалось проигрышем повторившего.
В игре ничья бывала очень редко. В основном, накопив резервную армию, одна из сторон начинала отчаянную атаку, прорвавшись (зачастую смертником) к чужой державе и выбрасывая в слабые пункты позиции соперника резервные фигуры. Если атака не удавалась, обычно следовала убийственная контратака. Так что комбинация была здесь обычным явлением, без которого не обходилась почти ни одна партия. А комбинации предшествовало тонкое позиционное маневрирование. Изредка встречались и ситуации типа наших шахматных окончаний, когда две армии входили в смертельную схватку в пустыне и истребляли друг друга.
Силы двух игроков были примерно равны, превосходили они в этой игре почти всех колонистов. Два часа и около сорока ходов шла позиционная борьба, перемежавшаяся локальными тактическими схватками, в ходе которых противники накопили резерв и подтянули силы друг к другу. Хирристрин построил по всем классическим канонам крепость для своего короля, Сибаринг больше внимания уделял выходу на исходные рубежи для атаки. Первым, воспользовавшись маленьким промедлением Сибаринга, не прикрывшего сразу потенциальную слабость, прорвался и начал атаку учёный, но, израсходовав весь свой резерв, он не сумел поймать короля, который ускользнул за слабенькую, но действенную охрану. Хотя материальное преимущество и резерв были на стороне купца, Хирристрин чувствовал себя спокойно: его позиция была хорошо защищена, а в державе Сибаринга стоял крепкий кулак вторгшихся сил. Как только противник попытается атаковать, появится резерв. Пока он проламывает крепость короля учёного, резерв будет десантирован за слабые укрепления Сибаринга, и всё кончится.
Конь был одной из слабейших фигур в этой игре. Он прыгал лишь на два поля впереди, как в японских шахматах. Конь Сибаринга давно уже стоял в оазисе посреди пустыни и неожиданно прыгнул к державе Хирристорина. Что конь встал под удар двух пешек: пикаря, бьющего вперёд, и рядом стоящего мечника, бьющего по косой, как в европейских шахматах, было на самом деле тривиальной ловушкой: конь будет убит в пустыне и не попадёт в чужой резерв, а пешка будет выманена в пустыню, где вскоре погибнет. Учёный видел, что два возможных прыжка коня в его державу прикрыты двойными защитами, но вдруг понял, что основная угроза другая: ладья, самая мощная из фигур, может ворваться в его державу и повыситься. Он прикрыл главную угрозу, а конь всё равно умрёт вскоре. Но неожиданно на одно из полей, защищаемых обречённым конём, была выставлена другая слабейшая фигура: пращник.
Пращник ходил вперёд по косым на одно поле, бил либо на одно поле прямо, либо на сколько угодно полей вперёд через ровно одну свою фигуру, а чужого пращника через любую (выстрел). Убитая пращником фигура всегда снималась с доски, и, если убийство не было выстрелом, погибал при этом и пращник. Как говорили игроки: "У пращника здоровье хилое, а кинжал отравленный". Если убить пращника, то конь возьмёт более ценную фигуру и превратится, но окажется под ударом. Учёный увидел, что взятие коня разрушит взаимодействие фигур крепости и впустит грозную ладью. А если не брать коня, он превратится в генерала от кавалерии. Это грозная фигура: ходит как европейский конь, а вперёд на сколько угодно прыжков, лишь бы поля приземления были пустыми. Вдобавок первым ходом после повышения он может сделать на тех же условиях сколько угодно прыжков в любом направлении, отступить, ускользнув из чужой державы и создав опасность набегов во множество точек. Хирристрин предпочёл дополнительно защититься, но на неожиданное место была выставлена ещё одна фигура из резерва, и вскоре образовалась атакующая группировка. Пожертвовавший собой конь обеспечил начало контратаки.
