— Не торопись. Пересчитай всё три или четыре раза. Слетай на какой-нибудь шаврушке в Москву к Жуковскому, и продуй модель у него в аэродинамической трубе. Это всё же машина, аэродинамика которой опережает время на тридцать лет. А У-2 делай обязательно. В апреле в Питере будет международная авиационная выставка, вот к ней у тебя их должно быть штук пять, причём не просто к ней, а за месяц, а то и за два, чтобы пилоты освоили весь набор фигур пилотажа.

— А кто инструктировать будет? Меня ты бросила, недоучив. Сам я без инструктора по твоим книжкам боюсь.

— Давай где-нибудь в феврале найдут недельку, прилечу, поучу и тебя и их. Мне, наверное, всё равно понадобится зачем-нибудь в Питер по делам фабрики.

— А на фабрике у тебя говорят, настоящий фаланстер Фурье?

— Кто говорит?

— Злые языки.

— Плюнь ты этим языкам в их бесстыжие глаза, пока я их не поймала и в ряд другого Фурье не разложила. Обычное у меня там рабочее общежитие. Ну то есть уровень комфорта несколько выше чем на большинстве других заводов, в конце концов моя фабрика требует квалифицированного труда, но в том же Сормово, или в Москве у Бари многие рабочие живут не хуже. А уж с условиями на старых оружейных заводах Ижевска и Златоуста не сравнить.

Кстати вот если действительно возглавишь авиационный сектор Руссо-Балта, перенимай опыт. У тебя же тоже от каждого рабочего может зависеть жизнь клиента.

— А как ты вообще там живёшь в Нижнем? Много у тебя там любовников было?

— Ты будешь смеяться, но ни одного. Но не потому что я храню тебе верность. Просто ну как-то не до того было. Ко мне подкатывал, правда, предыдущий губернатор. Но я его, как могла вежливо, послала. С тех пор его уже сняли и перевели в Вологду, как раз за амурные похождения. Ну на кой чёрт мне такой нужен? А с подчинёнными не могу же я романы крутить. Из равных я общаюсь в основном только с Тринклером. Но он женат. Вот, когда в Москву летали, там у Шухова было несколько симпатичных мальчиков примерно твоего возраста. Лёня Рамзин, Андрюша Туполев. Но мы в тот же день улетали обратно, даже романтическую прогулку при Луне некогда было устраивать.

— А нам точно надо вот прямо сейчас вылетать? А то тут начинаются дни воздухоплавания. С тобой мы бы прекрасно выступили. Ты бы показала мои аэропланы во всей красе.

— Нет, аэроплан способный без посадки пролететь от Нижнего до Питера тут не показать во всей красе. Они тут пока и перелёт от Питера до Кронштадта за достижение считают. Вот в рамках месячника аэронавтики совершить перелёт по задуманному маршруту и вернуться где-то во второй половине — это будет заметным достижением.

На следующий день на рассвете авиаторов, отправляющихся в рекордный перелёт провожали корреспонденты питерских и некоторых иностранных газет, а также генерал Кованько. Он даже сказал небольшую речь, которую бойко конспектировали корреспонденты.

Потом машина, наконец, поднялась в воздух и взяла курс на запад.

Кельцы

Ближе к обеду Сикорский понял что лететь на этом аэроплане по десять часов подряд ничего страшного, если вдвоём.

Тот, кто в данный момент не за штурвалом, может выбраться с пилотского на заднее пассажирское место, там полежать, справить естественные надобности в медицинскую утку, которую предусмотрительно захватила с собой Нэтти, попить горячего чая с бутербродами, благо термос у Нэтти тоже был. В Петербурге Игорь их видел в продаже, но ему бы ни за что не пришла в голову мысль купить такую штуку для дальних полётов. Вот что значит — женщина.

В Кельцах посадку совершили на какой-то луг, где уже заранее собралась толпа встречающих. Место посадки было отмечено буквой T, выложенной из белого полотна.

При заходе на посадку в закатных лучах сверкнула гладь какого-то озера. Когда Игорь спросил у Нэтти, а почему оно не было выбрано для посадки, та объяснила что там очень крутые берега, поэтому посадка на воду рискованна. Вот в Неаполе будем садиться на море.

Они прекрасно отдохнули в местной гостинице и на рассвете следующего дня продолжили полёт. Машина с трудом оторвалась от земли, пробежав раза в полтора больше обычного, поскольку Нэтти заполнила не только штатные баки, но и дополнительный двухсотлитровый бак, специально для этого полёта смонтированный под пассажирской лежанкой.

Впереди были горы, и Сикорский опасался что соваться в горы на перегруженной машине рискованно. Но словацкие горы невысокие, а Нэтти уверенно, хотя и довольно медленно подняла аэроплан на три тысячи.

Неаполь

Всю первую половину дня летели над сушей. Потом под крылом заблестела вода Адриатики. Потом пересекли Аппеннинский полуостров, оставили по левому борту Везувий и вот она, Неаполитанская бухта. Нэтти позволила Игорю выполнить посадку, потом взяла управление на себя и подогнала машину как катер к волнолому яхтенного порта, где уже собрались встречающие.

После того как рекордный перелёт был должным образом зафиксирован, Нэтти неожиданно скомандовала:

— А теперь взлетаем обратно и полетели на Капри. Тут тридцать километров всего. А там нас уже ждут.

— И даже дозаправляться не будешь?

— С ветром нам повезло немножко больше, чем я ожидала, запас есть.

И минут через двадцать машина опять приводнилась, но уже неподалёку от волноломов Порто-ди-Капри. Правда, на этот раз Нэтти не повела её в порт, а подошла к пляжу чуть западнее порта, опустила колёсное шасси и выехала на берег. На берегу её встречала смуглая девушка-итальянка, на глаз лет на пару помоложе Нэтти, в лёгком платье чуть ниже колен.

Выпрыгнув из кабины Нэтти с визгом бросилась на шею встречающей. Когда они выразили радость встречи, она наконец представила свою знакомую Игорю:

— Знакомься, это Паола. Она сейчас тут руководит школой подводного плавания, которую я в прошлом году основала.

— Паола, это Игорь, он построил вот это странное сооружение, на котором мы прилетели. Надеюсь, у тебя тут за ночь аэроплан не украдут? Тогда мы пошли на виллу Спинола. С тобой мы ещё пообщаемся завтра или послезавтра.

И она решительно потащила Сикорского вверх по крутым улицам гористого острова.

Игорь немного растерялся, очутившись за столом в столь представительной компании — писатель Горький, известная актриса Андреева, философ Богданов. Но видя как уверенно чувствует себя его спутница, расслабился.

— Маша, — попросила Нэтти Андрееву, когда ужин закончился. — Я не взяла в полёт свою гитару. Одолжи свою, а то я тут пока летели обещала Игорю спеть одну песню, которую всю дорогу насвистывала.

Андреева принесла гитару. За прошлое лето она уже поняла что Нэтти знает множество никому не известных песен, и с инструментом обращается аккуратно.

Тяжёлое Солнце садится в залив,8

Недолго мы в городе жили.

Он станет желанным и горьким вдали

Тот запах бензина и пыли

Приди провожать, уложившись сперва.

Моторам поклонится в пояс трава,

Кружась поплывут под крылом острова,

Куда мы с тобою ходили.

Зелёным огнём циферблаты горят

И где-то, наверно над Омском

Поднимем мы наших сердец якоря

И вовсе забудем про дом свой....

На следующий день Нэтти притащила Сикорского на пляж, вручила его Паоле, попросив ознакомить с красотами подводного мира в окрестностях Капри, а сама, не дав ему и рта раскрыть, прыгнула на пилотское место и, взяв в качестве пассажира Богданова, улетела в Неаполь по каким-то своим предпринимательским делам.

И на следующий день точно так же. На третий день был назначен вылет в Женеву. То есть на рассвете они стартовали с Капри, приводнились в яхтенной гавани Неаполя, причалили там к берегу, где уже ожидала телега с бочками керосина, долго заправлялись и давали интервью корреспондентам местных газет, и, наконец поднялись в воздух.

Женева

Сначала полёт пролегал вдоль побережья, и Сикорский полюбовался с высоты Собором Святого Петра в Риме, да и вообще панорамой вечного города.

Потом, около Специи, море осталось позади и примерно к двум часам пополудни под крылом проплыл Турин. А после Турина земля начала горбиться горами. Причём настолько что горы стали подниматься выше аэроплана. Пришлось лететь не по идеальной прямой, а пробираться над долинами и перевалами, там где проложены дороги. И вот наконец по левому борту оставили Монблан, и земля провалилась вниз.

Но и после этого Нэтти предпочла вести машину над шоссе Турин-Женева до тех пор, пока не засверкало внизу Женевское озеро.

Здесь отважных лётчиков опять встречали корреспонденты. А кроме них невысокий, человек лет сорока с залысинами.

— Здравствуйте, Владимир Ильич, — приветствовала его Нэтти. — Как хорошо что вы сумели меня тут встретить. У меня тут целый портфель почты для вас из России. Знакомьтесь, это Игорь Сикорский — тоже в своём роде революционер. Только не в политике, а в инженерии. Игорь, это Владимир Ильич Ленин, одна из заметных фигур в российской социал-демократии.

— Нет, — сказал Сикорский, — всё же не всё так просто с фаланстером на твоей фабрике. Ты же социал-демократка. В Неаполе остановилась у Богданова, в Женеве у Ленина и все они твои старые добрые знакомые.

— Ага, и с тобой-то меня познакомил Женя Замятин. Он тоже революционер, ты не знал? А насчёт фаланстера, приезжай, а лучше прилетай ко мне в Нижний, убедишься сам.

Вечером, оставив Сикорского делать профилактику мотору, Нэтти отправилась общаться с осевшими в Женеве социалистами-эмигрантами. Она не ожидала, что Плеханов с Мартовым устроят ей целый допрос по поводу её деятельности в Нижнем. Мартов потрясал газетой "Волгарь" со статей про лечение Горинова.

— А что, плохо что ли, если слово "социалист" в России будет ассоциироваться не с террором, а с исцелением? — самым невинным тоном спросила девушка.

Возразить как то стало нечего, и Плеханов только проворчал что вот теперь Ульянов с её подачи вместо того, чтобы развивать революционную теорию, занимается какой-то мутной юридической практикой.

Нэтти просто нужен был патентный поверенный в Европе и Владимир Ильич с его юридическим образованием для этой цели вполне подходил.

В Женеве Нэтти не задержалась. Посетив ещё перед визитом к социалистам местную метеостанцию и ознакомившись с прогнозом погоды, она с утра развила бурную деятельность, и к обеду сумела закончить все те дела, которые не мог от её имени сделать Ульянов.

В два часам пополудни аэроплан оторвался от Женевского озера и взял курс на северо-запад.

Париж

Меньше чем через четыре часа они пошли на посадку. Нэтти заложила вираж и внизу мелькнули крестообразные силуэты каких-то аэропланов. Когда аэроплан снизился метров до двухсот, Сикорский наконец узнал место. Это был аэродром Блерио в Этампе, где он уже бывал.

На лётном поле прилетающих встречал сам Луи Блерио.

— Натали, я решил что это мистификация, когда получил телеграмму из Женевы с просьбой разрешить посадку на своём аэродроме.

— Ну вы же знаете, Луи, я не любительница мистификаций. Если говорю что могу вылечить туберкулёз, значит могу. Если говорю, что сдам экзамен на пилота без подготовки — сдаю.

— Ну... А ваша легенда о марсианском происхождении... Такой сложной и красивой мистификации я ещё не встречал.

— А вы не готовы допустить, что это чистая правда?

— Нет, не готов.

— И правильно. Но перелёт на какие-то жалкие 400 километров — это слишком незначительное достижение, чтобы вокруг него мистификации накручивать.

— Жалкие четыреста?!

— Вы не представляете себе, Луи, насколько велика Россия. Там 400 километров это ни о чем. Вот тысяча — это ещё на что-то похоже. Вообще рекорд в нашем перелёте из Петербурга был тысяча двести без посадки — от Кельцов до Неаполя. По ряду причин мне не хотелось совершать посадок на территории Австро-Венгрии.

— Это с какой же скоростью надо лететь, чтобы выдержать 1200 без посадки?

— Увы, эта машина не из книги Лассвица. Это детище 1910 года от Рождества Христова, поэтому уровень техники вполне современный. Вот, кстати, Игорь Сикорский, её конструктор.

— Мы вообще-то знакомы, — заметил Блерио. — Так какая скорость-то?

— Средняя путевая больше сотни не получатся. Могу дать почитать наш путевой журнал, благо наличие на борту двух человек позволяет его вести.

— Натали, вы издеваетесь! Я только что вернулся из Реймса где в упорной борьбе с Кэртисом поставил европейский рекорд скорости. Я разогнался до 77 километров в час, и был этим очень горд. А тут на мой аэродром плюхаетесь вы, и утверждаете что на тысячекилометровом маршруте держали среднюю скорость "не больше сотни". И этот аэроплан построил Игорь, который у меня тут в прошлом году изучал азы авиастроения. Вот почему вы не посетили Реймс?

— А потому что мне некогда участвовать в гонках. Я даже этот перелёт по своим фармацевтическим делам совершаю. Вот Игорю интересно в соревнованиях участвовать. К сожалению, злая я не дала ему повыступать на днях воздухоплавания в Петербурге, которые идут прямо сейчас. Но я исправлюсь. И на весеннем авиасалоне в России, который пройдёт в апреле, дам ему возможность показать себя. Завтра у меня дела в Пастеровском Институте, а Игорь я думаю, сможет весь день провести здесь, в Этампе, показать вам машину в воздухе, благо у неё сдвоенное управление. Я ещё успеваю на вечерний поезд в Париж?

Блерио и Сикорский посмотрели вслед девушке, уезжавшей на пойманном около авиашколы извозчике в сторону станции, а потом французский авиатор спросил:

— Игорь, вы не устаёте от её напора?

— Вы знаете, нет. Мы же не всё время проводим вместе. Когда её летающая лодка сваливается на Комендантский аэродром после нескольких месяцев разлуки, это действительно как вихрь. Но кажется, что так и надо. Неделя, две, и кажется вот уже всё, выдохся. Но тут она берёт и улетает опять...

— Ну, это в её стиле. Меня её энергия год назад тоже потрясла. А кто вам выдал диплом пилота?

— А никто. У меня нет пилотского диплома. Командир корабля у нас Нэтти, которой диплом выдали вы, а я — бортмеханик.

— Но она обещала, что вы мне покажете машину в воздухе.

— Летать-то я умею, и за этот перелёт провёл за штурвалом, наверное, часов шестнадцать. Правда, только две посадки, обе в Неаполе, и один взлёт. И то я видел каких усилий ей это стоило, отдать контроль над машиной при посадке.

На следующий день ни свет, ни заря в авиашколу примчался на мотоцикле Анзани.

— Это для этого планера мадемуазель Марсова заказывала мне пятицилиндровый мотор?

Сикорский и Блерио как раз открыли капот и осматривали силовую установку.

— Тут не ваш мотор стоит, Алекс, — разочаровал его Блерио. — это вообще паровая машина.

— Как паровая? — моторостроитель полез на узкий фюзеляж, где уже и Сикорскому с Блерио было тесно.

— А вот так, — объяснил Сикорский. — Сначала здесь и правда стоял ваш мотор. Но уже после нескольких перелётов из Петербурга в Нижний, из Нижнего в Москву, ресурс его оказался выработан. Вообще Нэтти с самого начала не устраивал ресурс нынешних двигателей внутреннего сгорания. И она потребовала от Густава Тринклера мотора с ресурсом в десять тысяч часов. Оказалось, что удовлетворить этому требованию может только паровая машина. Вернее, впихнуть в требуемые весовые ограничения паровик с котлом и конденсатором проще, чем добиться необходимого ресурса от бензинового мотора.