Попавшие 3

  — Откуда...— хотел спросить Клинцов, потом и сам догадался.— Вы уверены?

  Назаров лишь посмотрел на него, но ничего не сказал.

  — И что теперь?— не унимался Макс.— Что они хотят?

  — Если бы я знал. Хотя...

  — Что?

  — На станции, неподалеку от машинного зала четвертого энергоблока находится лаборатория БР 4. Наша лаборатория.

  — Четвертый энергоблок? Кажется, именно с ним произойдут какие-то неполадки, но не сегодня, а в пятницу ночью или в субботу ранним утром.

  — Забудь. Тому миру, который ты знал, уже не суждено наступить. И мы, и Храмовники своим появлением здесь изменили его будущее.

  — И что теперь?

  — Теперь... все, что угодно.

  В глубине души он все же надеялся, что ошибается, что дело не в Храмовниках, что это Покровский внял голосу разума и... Да, и что? Может, при отключении установки возникли какие-то непредвиденные обстоятельства, приведшие к срабатыванию сигнала оповещения?

  Док и сам понимал, что это бред, но очень хотел, чтобы было именно так, а не иначе. Все, что угодно, только не то, чего он опасался больше всего.

  — Значит, так... Я отправляюсь на станцию, а ты...

  — Я с вами!— категорично заявил Макс.

  — ...а ты...— Назаров понятия не имел, чем озадачить Максима.— Будет лучше, если ты вернешься в квартиру и присмотришь за своими друзьями.

  — А как же Саня?

  — Если весь этот шум поднят из-за Храмовников, то... боюсь...— он так и не смог договорить до конца страшные слова.

  До слуха донесся какой-то подозрительный шелест. Док завертел головой, понял, что звук приближается со стороны электростанции. Вместе с пониманием по городу прокатилась волна теплого воздуха, всколыхнувшая волосы Назарова, послышался электрический треск, из трансформаторной будки неподалеку посыпались искры, проезжавшая мимо машина заглохла и наскочила на бордюр. А потом резко усилился ветер, а на небе стали быстро собираться грозовые тучи. Но не на них смотрел Док, а вдаль, в сторону электростанции. И ему казалось, что небо над ЧАЭС начинает алеть.

  Сбывались его самые мрачные опасения.

  — Максим, нам нужно срочно искать укрытие.

  Макс и сам уже понял, на что все это похоже. Приближался Выброс. Но как, почему? Здесь?!

  Он печальным взором окинул окрестности ухоженного городского квартала. Неужели очень скоро все это исчезнет, а на его месте появится та самая Зона, из которой им всем чудом удалось выбраться?

  Неужели это никак нельзя остановить?

  Наверное, вопрос читался у него в глазах, поэтому Док покачал головой и произнес:

  — Мы уже ничего не можем сделать. Бежим!

  Назарову не пришлось тащить Макса за руку, Клинцов и сам все прекрасно понимал. Док бежал по улице и кричал проходившим мимо людям:

  — Прячьтесь, люди! Быстро все в укрытие!

  Но его никто не воспринимал всерьез. Прохожие смотрели на него, как на чудака, посмеивались, крутили пальцем у виска. И лишь когда небо над городом стало кроваво-красным, до людей начало доходить, что что-то не так. Док не собирался их уговаривать. Он искал подходящее убежище. И нашел его. С боку одного из домов располагался спуск в подвал. Входная решетка была распахнута.

  — Сюда, Макс!

  Они спустились по лестнице, вошли внутрь, Назаров закрыл хлипкую дверь. Пощелкал выключателем — света не было. Впрочем, он проникал в подвальное помещение через маленькие окошки, так что можно было сориентироваться. Док не стал стоять у двери, направился вглубь подвала, туда, где их не мог достать Выброс...

  Глава 7

  Что? Опять?! Не может быть!!! Почему? Здесь?!

  Когда небо заалело, Кузьма Сапожков принялся метаться по квартире, прекрасно понимая, что это означает. Сердце колотило по ребрам, дыхание сбивалось, ноги подкашивались, мысли путались.

  Ну, как же так? Он был так рад, что ему удалось выбраться из АДА. Этот мир, это прошлое ему очень понравилось. Здесь было хорошо и почти привычно. Нет, даже лучше! Кузя влюбился в эту реальность, в ее устои, в ее обитателей. Лишь опостылевшие рожи приятелей напоминали ему о той жути, которую ему довелось пережить. И тогда появлялось острое желание бежать. Домой, в Татарстан! В Сибирь! Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Но все это были только мечты. Ну, куда он пойдет: без денег, без документов? Во времена советские законы были строгие. Поймают — проблем не оберешься. В лучшем случае отправят в дурку. В худшем — примут за шпиона. Оно ему надо? Поэтому он так и не решился на побег. А теперь, судя по всему, было уже поздно.

  Вот и метался он по комнатам в поисках подходящего укрытия.

  Так уж получилось, что все время нахождения в Зоне Отчуждения за него кто-то другой принимал решения. Да он и не был против. Сам-то он был тугодумом, все время боялся ошибиться. А теперь друзья разбежались кто куда, а единственный оставшийся больше напоминал труп, чем живого человека, так что не мог наставить на путь истинный.

  Так что сам, сам...

  Не придумав ничего лучшего, Кузя спрятался в ванной. А потом неотрывно пялился в крохотное окошко над головой, через которое в помещение проникал кроваво-красный свет Выброса. Смотрел, икал и думал, что нужно было прятаться в туалете — там никаких окон не было. Но теперь уже было поздно. Он тихо завыл, когда весь дом задрожал, заходил ходуном, угрожая рассыпаться. Теперь уже зубы Сапожкова стучали не только от страха, но и в резонансе с домом. Что было еще хуже, мир перед глазами начал расплываться. Кузя пытался проморгаться, но это не помогало. А потом еще надавило на уши, да так, что он на некоторое время оглох, так, что почти не слышал собственного крика. Он сидел в ванной, подтянув к груди ноги, трясся и орал, как сумасшедший. До тех пор, пока все не прекратилось.

  Впрочем, "татарин" не спешил покинуть свое убежище, разве что орать перестал. Он все еще дрожал, но это был уже отходняк.

  Неужели пронесло?

  Даже не верилось.

  И снова он вернулся к прежним мыслям. Что же случилось? Почему Выброс? Что теперь?

  Иногда он своих невольных товарищей по несчастью видеть не хотел. Но сейчас только они могли объяснить, что произошло. Вот только где они сейчас? Выходить из дома Кузя боялся. Боялся, что увидит то, отчего испугается еще сильнее. Все, на что его хватило, это выбраться из ванной. Проверил штаны — сухие. Уже хорошо. Открыл дверь, вывалился в коридор, а потом и в гостиную...

  ... и снова громко икнул, встретившись со взглядом Женьки, который стоял посреди комнаты и не сводил с него глаз. А глаза у него были просто жуткие — блестящие, большие, черные.

  — Где мы?— замогильным голосом спросил Алексеев.

  — В квартире Виктора Игоревича,— заикаясь, послушно ответил Кузя.

  — Где все?

  — Кто где...— Сапожков начал приходить в себя. Несмотря на пугающий внешний вид Жени, Кузьма пришел к выводу, что он, скорее, рад ему, чем наоборот. В данной ситуации ему казалось, что хуже всего было остаться в одиночестве. А Варлок, несмотря на все его странности, не производил впечатления ужасного зомби и уж тем более Упыря. Да и глаза у него постепенно становились обычными.— Саня на Янове, присматривает за Храмовниками, Макс недавно ушел. Вроде как за Саней пошел.

  — А Док?

  — Не знаю... Ты как?

  Женя, такое впечатление, прислушался к ощущениям, пожал плечами и сказал уверенно:

  — Хорошо.

  — Хорошо, что хорошо... Ну и напугал ты нас. Мы уж думали...

  Женя не стал его слушать, вышел на балкон, всмотрелся вдаль и увидел огромную кроваво-красную, сверкавшую молниями тучу, висевшую над электростанцией. Ее видели все прохожие, в этот судьбоносный момент оказавшиеся на улицах. Сейчас они стояли и смотрели туда же, на юго-запад. Для некоторых туча была скрыта возвышавшимися домами, но они чувствовали ЕЕ. Потому что они уже не были прежними людьми — строителями, инженерами, продавцами, учителями, поварами, гражданами Советского Союза. Выброс накрыл город и преобразил его жителей, тех, кто оказался вне укрытий. Несмотря на расстояние, Женя знал это точно. И ту энергию, которая исходила из центра тучи, он тоже чувствовал. Но в отличие от остальных, она придавала ему сил...

  ..и манила.

  Женя кивнул собственным мыслям, вернулся с балкона в квартиру, а потом и вовсе направился на выход.

  — Ты куда?— растерянно спросил его Кузьма.

  Алексеев ничего не ответил, начал спускаться по лестнице.

  Только что приободрившийся "татарин" снова начал впадать в грусть. Больше всего на свете ему не хотелось сейчас остаться одному. Он не понимал, что происходит, и совершенно не знал, что делать дальше? Поэтому, не придумав ничего лучшего, он бросился следом за Алексеевым.

  Женя спускался быстро, но при этом даже не запыхался. Наверное, потому что он за все это время не сделал ни единого вздоха. Зато Сапожков тяжело дышал и старался держаться от Жени на почтительном расстоянии. Странная была ситуация. С одной стороны он все еще побаивался Алексеева, с другой же прекрасно понимал: если кто и вытащит его из этой передряги, так это Варлок. Поэтому и шел он следом за Женей, хотя и понятия не имел, куда тот собрался.

  Может, тоже на Янов?

  Кузе было все равно, лишь бы не остаться одному.

  Они шли по городу в направлении центра. Пока огибали стадион, город казался вымершим. Но уже на Набережной улице стали появляться первые прохожие. Увидев их, Сапожков почувствовал, как отлегло от сердца. Но стоило ему глянуть одному из них в глаза, как по спине Кузьмы пробежал неприятный холодок. Глаза шедшего ему навстречу мужика оказались пустыми. В смысле, такие глаза могли быть у человека, утратившего собственную волю, у марионетки.

  У зомби.

  Да и шел он как-то странно — неторопливо, подволакивая ноги и цепляясь за асфальт носками туфель.

  А потом оказалось, что все, кто в данный момент окружал их с Женей, были зомбированными. Некоторые бесцельно прогуливались по городу, но большинство двигалось в том же направлении, что и они.

  — Женя... Жека...— Кузя шепотом, с подвыванием пытался привлечь внимание Алексеева, но тот продолжал идти, не откликаясь на призывы. Несколько раз Кузьма порывался схватить его за локоть, но каждый раз отдергивал руку. Он боялся, что Алексеев обернется, и Кузя встретится с таким же пустым взглядом, как у этих.— Женя...

  На "татарина" было трудно смотреть без слез. Мир рушился на его глазах, а единственный человек, на которого он мог положиться, не обращал на него внимания.

  Он снова протянул руку, но на этот раз Алексеев резко остановился, обернулся и посмотрел на Сапожкова. Пару секунд Кузе казалось, что тот его не узнает.

  — Женя?

  Алексеев вздрогнул и сказал, как будто прочитав мысли "татарина":

  — Не бойся, они тебя не тронут. Им сейчас не до тебя...— а потом вдруг продолжил, словно переключился на другой канал: — Скоро начнется Зачистка. Она уничтожит этот город. Уходи.

  Кузя не понял, что он имел в виду, но спросил о другом:

  — А ты?

  — Я не могу. Мне нужно... туда.— Женя обернулся и простер руку в направлении продолжавшей увеличиваться в размерах тучи.

  Спорить Кузьма не стал. Туда, куда Алексееву, ему было ненужно. Да и вообще — он же хотел сбежать? Ну вот, теперь есть повод. Ну и что, что один? Лучше так, чем совсем никак.

  Он активно закивал и попятился назад.

  — На юг не ходи, не успеешь,— продолжал говорить Алексеев, провожая Сапожкова взглядом.— Иди на север или на запад.

  — Хорошо,— пообещал Кузьма, развернулся и побежал...

* * *

  Загот не заметил, что в лаборатории не осталось никого, кроме него и Мрака. Он не видел, как сбежали Саня и Оксана. Теперь уже все это было не важно. Дело сделано. То, к чему стремились Посвященные долгие годы и чего не удалось добиться Масхарту с его трижды гениями, свершилось. Впрочем, именно они нашли способ переломить ситуацию, отправив в прошлое лучших из лучших. И уже за одно это достойны были заслуженной награды. Увы, они даже не узнают о том, что дело всей их жизни успешно завершено. В той реальности, в которой они остались, все пошло не по плану. А он, Загот, построит новый мир, в котором будут править избранные под чутким руководством... этих...

  Они появились вместе с Выбросом, запустившим необратимый процесс трансформации как окружающей среды, так и самой реальности. Они вышли из портала... Впрочем, вышли — не самое верное определение. Они просочились в чуждый им мир черными тенями, которые постепенно, как бы нехотя видоизменялись в человекоподобные фигуры, лишь отдаленно похожие на тех двоих, которые встречали их у входа. Их было пятеро. Высокие ростом, массивные, жуткие. Еще некоторое время их тела изменялись, адаптируясь к новой реальности. Они искренне пытались принять формы, знакомые этому миру, но получалось не очень. Таковы были особенности пришельцев. Такими они видели окружающих, воспринимая их не столько органами зрения, каковых у них по сути не было, а чем-то более тонким, более чувствительным. На их восприятие накладывались особенности их прежнего бытия в мире, разительно отличавшемся от этого. Там, откуда они пришли, царили несколько иные законы мироздания. И шут бы с ним — они легко приспосабливались даже к самым экстремальным условиям жизни, но их мир умирал, и они не могли это предотвратить, а посему им нужно было новое пристанище. Они даже смирились с приближающейся гибелью, когда неожиданно появился пробой, открывший дорогу в другой мир.

  В прошлый раз, в иной реальности, они отправили разведчика, которому предстояло изучить потенциально новый ареал обитания. Позже оказалось, что незнакомый им мир не совсем подходит для их существования. Предстояла серьезная работа прежде, чем сюда смогли бы переселиться беженцы из гибнущего мира. К сожалению, контакт оборвался прежде, чем разведчик успел вернуться назад. Он так и остался в новом мире, сумев трансформировать небольшой клочок земли вокруг портала и подчинить себе кучку аборигенов. Они оказались слишком слабы, чтобы сопротивляться его воле, и вместе с тем довольно питательны... Нет, человеческая плоть его совершенно не интересовала. Он питался более тонкими материями: эмоциями, страхами, воспоминаниями. Но самым вкусным было то, что местные жители называли душой. Там, откуда он пришел, не было ничего подобного.

  Ему так и не удалось установить прочной связи с "родиной", так, редкие кратковременные контакты, именуемые в этом мире Выбросами, благодаря которым через портал поступала столь необходимая для его существования энергия, напрочь отсутствовавшая в этом мире. Ее было недостаточно для больших преобразований, разве что для скромного существования в ограниченном пространстве одного единственного индивида. Но долг перед сородичами требовал решительных действий. Пусть не в этой реальности, в другой — это не важно. Для таких, как он, не существовало ни времени, ни пространства. Но он был слишком слаб, чтобы что-то изменить.