Товарищ Гроза - 2

Ну а о том, как у нас быстро распространяются слухи, я уже и сам знаю. Так что хочешь не хочешь — а придётся рассказывать вообще всем. Хотя... нет, не всем. Экипаж бомбардировщика я спрятал пространственный карман заранее, и уж они об этом узнают только после Минска — не раньше. А то ещё придумают лететь куда‑нибудь в другое место. Мне этого точно не надо.

Самое забавное, что при модернизации самолёта для полёта к Минску наиболее востребованным специалистом именно гравёр и оказался. Знаете, что у меня первым делом потребовала Маша Воронова, как только узнала, куда и зачем мы летим? Сделать правильную маркировку самолёта. О том, какую надпись я вывел на том транспорте, на котором отправил к своим разведчиков, ей уже давно все рассказали.

Учебные полёты плюс прыжки с парашютом — это одно, можно и с ДОСААФовской символикой полетать. А когда летишь на боевой вылет — это уже совсем другое. И должен признаться, она абсолютно права. Как я сам о таком не подумал? Ладно, в тот раз скорее пошутил. Но это из тех самых случаев, когда единственный раз произнесённая шутка превращается в правило.

Это тогда, в спешке, прямо во время захвата аэродрома, я всё сделал сам внутри инвентаря. Сейчас можно было доверить дело специалисту. Вот Фёдор Абрамыч трафаретами и занимался. И нет, те, которые были готовы, не подходили: они рассчитаны на крупный транспортник, а не на маленький бипланчик. Пришлось сделать новые.

Механики тоже осмотрели всё, что смогли. По‑хорошему, надо было бы провести полную профилактику, но... нет. Поскольку это не их профиль, перебирать двигатель им всё‑таки никто не доверил.

Решили лететь не ночью, а вечером. Чтобы вечером же и приземлиться. Да риск конечно был, но ночной полёт и, самое главное, посадка тоже не самая хорошая идея, особенно на незнакомом месте. Тем более что мы ведь всё это время тоже на месте не стояли и постепенно двигались в нужную сторону Так что тут не очень далеко и оставалось. Успеем всё сделать в сумерках.

Однако любая подготовка рано или поздно заканчивается. И вот — момент истины. Всех собрал в пространственный карман, и мы с Машей Вороновой разместились в кабинах У‑2. Маша, надев шлем и очки, привычно потянулась к рычагам. Я, сидел в задней кабине. Ветер трепал полы лётной куртки из запасов контрабандистов. И это мы ещё не летим, что же будет в небе? Или лучше заранее застегнуться?

— Готов? — крикнула Маша, обернувшись.

— Готов, — ответил я, сжимая кулаки.

Вроде бы не первый раз, но ощущения почему-то именно такие. Или это потому что тогда мы на месте тренировались, а сейчас летим по делу?

Рядом с самолётом возник специально оставленный боец. Он привычным движением ухватился за лопасть винта. Маша выжидающе смотрела на него. По её сигналу он резко рванул пропеллер вниз, проворачивая вал. Двигатель чихнул, выбросил облачко сизого дыма и вдруг уверенно заревел, набирая обороты.

Боец тут же отскочил в сторону. После чего, строго по инструкции, обежал крыло и приблизился к моей кабине, протягивая руку. Я свесился вниз, короткое касание — и парень исчез, отправившись в инвентарь.

Пропеллер превратился в прозрачный диск, поднимая вихрь пыли. Самолёт дрогнул и покатился по полю — сначала неторопливо, подпрыгивая на кочках, потом всё быстрее. Земля под нами замелькала полосами сухой травы. Я почувствовал, как мы отрываемся. Сначала едва заметно, потом увереннее. Последний толчок шасси о почву — и мы в воздухе.

Маша плавно потянула ручку управления на себя. А как же крик: 'От винта!'? — вдруг вспомнил я. В фильмах и особенно мультиках так обязательно орут перед взлётом. Как правильно двигатель запускать, бойца проинструктировали, а что при этом надо что-то кричать — забыли.

Глава 11 Посадка на мягкое место

Как‑то долго я добирался до Минска. При наличии самолёта — мог бы долететь за один день. Ладно, не за день, но за ночь — точно. Да что там самолёт: за несколько ночей на грузовике тоже можно было доехать. Однако сам не знаю почему, всё время оттягивал этот момент. А чем ещё назвать 'официальное' получение значков парашютиста и Ворошиловского стрелка, как не оттягиванием?

Нет, я, конечно, себе это объяснил изучением возможностей Системы — и отчасти был прав. Да что 'отчасти'! Был абсолютно прав. Как кто‑то когда‑то сказал, у любого нашего поступка есть две причины: настоящая и та, которая красиво выглядит. Я с этой фразой абсолютно не согласен, потому что обе причины — настоящие. Да что там: у большинства наших поступков этих причин не одна и не две, а зачастую и десяток наберётся. И все они — настоящие.

Ещё одна причина? В самые первые дни я бродил по лесу в одиночестве. Если бы тогда на пути оказался какой‑нибудь город — не задумываясь попытался бы проникнуть. Я ведь по сути городской житель, и лес точно не моя стихия. А сейчас на мне целая куча людей. Я несу за них ответственность. А в Минск придётся лезть опять в одиночку.

Другая причина? Тоже найдётся. Зачем я туда иду? Так, за радиостанцией — чтобы потом в прямом эфире 'орать' песни Высоцкого. Вернее, 'орать' никто не будет: Любовь Орлова красиво это всё споёт. Притом что я ещё до конца не решил: а нужно ли мне выполнять это детское желание? Да и с репертуаром пока окончательно не определился.

Среди тех песен, которые уже успела отрепетировать моя подруга, Высоцкого не так уж и много — куда больше других. Как‑то само так получается. Вернее, в первую очередь сама Любовь Орлова и выбирает, что именно хочет петь. Нет, от Высоцкого в принципе не отказывается, но он ей не сильно интересен.

На самом деле выполнять детское желание придётся. Я себя знаю: я человек довольно упёртый, причём в хорошем смысле этого слова (ага, многие думают иначе). Если что‑то пообещал, то обязательно выполню. Если, конечно, будет такая возможность. Но если будет — нередко даже в ущерб себе.

Однако у этого положительного качества есть и отрицательная сторона. Чем нелепее было обещание, тем больше упорства будет приложено для его выполнения. Как раз тот самый случай. И да, я прекрасно знаю этот свой недостаток — или достоинство, или просто особенность характера. И не собираюсь ничего менять. Оттянуть по любой причине могу сколько угодно, но в конце концов всё равно сделаю.

Причины задержки были не только надуманные, но и настоящие. Сначала строили ту же баню — которая нужна не только лично мне, но и всей дивизии. Согласитесь, в городе такой номер никак не прошёл бы. Следом была бытовка. Да, именно исключительно моя — но всё равно нужная (как оказалось, не только моя).

И то, что я выяснил: гормоны на меня не сильно давят, и я могу им полностью и осознанно сопротивляться, — вовсе не означает, что своих собственных желаний у меня нет. Ну а когда эти желания совпадают с давлением гормонов — нетрудно догадаться, какой будет результат.

Когда мы подлетали к городу, я вдруг осознал одну интересную вещь. Взлетал на У‑2 уже много раз, а вот садиться пока не довелось. Каждый раз прыгал с парашютом. Осознание пришло в тот момент, когда самолёт начало трясти, подбрасывать, а в конце вообще повело боком. Разве что на крыло не лёг — причём не в переносном, а в самом буквальном смысле.

В процессе в животе будто завязался узел, а ладони вспотели. При первом прыжке с парашютом ощущения тоже были не самыми приятными, но первая посадка оказалась хуже. Точно не то, к чему я привык в своё время. Ну да, когда лайнер размером с немаленький дом тряхнёт — это не так заметно. Тут же маленький биплан, разница ощущается даже при полёте, не говоря уже о такой не самой штатной посадке.

— Так и должно быть? — с сомнением спросил я, когда двигатель полностью затих.

— Нет, — честно призналась Маша Воронова. — Но бывает.

Что интересно, девушка была абсолютно спокойна. Однако меня самого это как‑то не успокаивало. Заметил: она всегда такая — во всяком случае, когда это касается авиации.

— Часто? — с некоторым сомнением спросил я.

— Нет, — опять честно призналась она.

Потом было вылезание из самолёта и осмотр шасси. Повреждений вроде бы не обнаружили, но повторять такие посадки, по моему непрофессиональному мнению, лучше не стоит. Что интересно, профессионал со мной тоже согласилась.

— Но не всегда есть выбор, — закончила она.

Приземлились мы в поле, достаточно далеко от города. Хотя в моё время это уже было бы как раз внутри городской черты, но сейчас — пока не так. Маша Воронова объяснила, что поле выбрала не просто так:

— Да, конечно, сяду и на простой грунтовой дороге, но любая рытвина или яма может плохо кончиться. В поле таких, понятно, тоже хватает, но они как бы 'мягче' — поэтому шансов ничего не сломать и не разбить больше.

В общем, я понял: мой изначальный план — летать по всяким заполярьям и Шервудским лесам — мягко говоря, не идеален. Приземлиться там мы, скорее всего, приземлимся, а вот взлететь обратно — уже без гарантии. Во всяком случае, рано или поздно нарвёмся на неприятности. Нет, взлететь и после аварии тоже можно, но неизвестно, сколько времени понадобится на ремонт шасси. Это если будет повреждено только шасси. Так что просто необходимо иметь план Б — в виде запасного самолёта, который взлетит оттуда, где разбился первый.

Вызывать из инвентаря команду техобслуживания не стал. Да, по‑хорошему надо бы и самолёт заправить, и шасси проверить, но — к сожалению, не сейчас. Вроде бы нашего вечернего приземления никто не заметил, но рисковать не стоит. Лучше сразу замести все следы и самому убраться отсюда подальше.

Что я, собственно, и сделал: забрал в пространственный карман и сам самолёт, и Машу Воронову — ну и сразу пошёл в сторону Минска.

* * *

Зачем вообще надо было устраивать рискованную посадку, если есть отработанный и, что самое главное, надёжный приём с парашютным прыжком? И ладно раньше, когда работающий двигатель при вынимании самолёта из пространственного кармана давал рывок, который нужно было мгновенно гасить. Вдруг бы самолёт потребовался срочно, а тут играйся с этим инерционным моментом... Но сейчас-то проблема решена: перед отправкой в инвентарь движок просто выключается, и никаких рывков не происходит.

Дело в том, что у обоих вариантов — и у посадки, и у прыжка — есть свои достоинства и недостатки. Главный минус парашютиста в том, что если его заметят, то искать будут именно человека. Мало того, отправят настоящую облаву с собаками и прочёсывающей лес цепочкой солдат. Всё, как в таких случаях положено.

Зато если заметят севший и так и не взлетевший обратно самолёт, то в первую очередь будут искать именно технику. Совсем другая цель, совсем другие методы. Конечно, когда в указанном квадрате ничего не найдут, могут и облаву устроить. Но в первый, самый критический момент на идущего по своим делам паренька вполне могут вообще не обратить внимания. У поисковой группы приказ: 'найти вражеский борт'. Вот они и ищут, а до случайных местных им дела нет — пусть с ними полиция разбирается.

Однако после такой не совсем штатной посадки я решил, что и от десантирования с парашютом отказываться не стоит. Во всяком случае там, где это можно сделать без риска быть обнаруженным или где просто нет подходящих площадок.

Ну а Маша Воронова — случай особый. Тот самый, когда специалисту лучше не доверять. Она достаточно безбашенная, чтобы лететь куда угодно по первому моему требованию. Скажу: 'летим бомбить Берлин или Лондон' — полетит и даже слова против не скажет.

* * *

Перед тем как войти в город, думал: не взять ли мне с собой кого‑нибудь из дивизии? Любовь Орлова сразу отпала — всё‑таки не прогулка по ресторанам, театрам и библиотекам у нас планируется. Нет, библиотеку я обязательно посещу, но только совсем с другой целью — и вообще ночью. А вот рестораны с театрами — сильно вряд ли. Я и в своё время был не большим любителем таких заведений, а уж тут — тем более. Да и не уверен, что в оккупированном городе нечто подобное работает. Да и зачем? Букетно‑конфетный этап у нас уже, можно сказать, пройден — вернее, проскочен, а ещё вернее пропущен в силу уважительных причин.

Была надежда на Андрея Волкова как на надёжного напарника. Правда, смущала его сильно не арийская внешность. В оккупированном немцами городе с таким лицом лучше не шляться. Можно, конечно, выдать его за японца — союзники ведь, — но не уверен, что в это поверят. А вот в то, что не поверят, как раз уверен. Из чукчи японец не получится, даже если они похожи.

Однако отказался по другой причине. Наш снайпер сам был не в восторге от такой операции. У себя в тайге он как дома, в обычном лесу тоже неплохо ориентируется, а вот в каменных джунглях чувствует себя довольно отвратительно. И это притом, что в больших городах он ещё ни разу не бывал — только в совсем маленьких.

Трудно ли проникнуть в оккупированный город во время войны? А вы с какой целью интересуетесь? Вот и с проникновением — точно так же: всё зависит от целей и, самое главное, от количества проникающих. Много людей сразу и на технике, конечно, никуда не проникнет. Все дороги охраняются — в этом можно не сомневаться. Зато пешком и в одиночку... Да кому ты нужен? Скорее всего, даже по охраняемой дороге можно пройти — и плевать всем на тебя будет. Но тут как повезёт и какое настроение будет у постовых.

Это, конечно, если переоденусь во что‑нибудь попроще, а не прямо в форме РККА попрусь. Разумеется, я переоделся. Выбор был причём очень богатый. Схрон контрабандистов в этом смысле меня обеспечил если не на все случаи жизни, то на очень многие. Был даже неизвестно откуда там взявшийся пробковый шлем от английского костюма для сафари. Правда всё остальное к нему не прилагалось. Или может быть я просто плохо искал.

Особенно тщательно я тогда выбирал приличные костюмы — однако сейчас такое дело не очень подойдёт. В самом городе подобный прикид очень даже к месту и лишних вопросов, скорее всего, не вызовет. Но при проникновении как раз наоборот — обратит на себя лишнее внимание. Следующими были кожаные куртки — тоже не самая хорошая идея. Да, вещь практичная, но летом ты в ней выглядишь не очень естественно.

Одеться как деревенский житель? Это тоже можно — тем более что в этом смысле выбор у меня был не сильно хуже. Когда по хуторам выменивали продукты, я и местным костюмом озаботился. Однако выглядеть как деревенский житель на ярмарке — тоже не самая лучшая идея. Ну да, проникать в город в национальном костюме, вышитом везде, где можно и нельзя, — тоже странно. Шпиона в таком не заподозрят, будут смотреть скорее как на клоуна. Да и сами деревенские в таком виде мало где ходят. Сейчас разве что на ярмарках или свадьбах встретишь, а в моё время — на каком‑нибудь этнокультурном фестивале.

Так что выбрал что‑то попроще — из обычной рабочей одежды. Ношеные штаны с рубахой. Такая же ношеная обувь в виде ботинок. На голове кепка по какому‑то современному покрою. Даже если здесь и сейчас местные жители ходят не совсем так, немцы вряд ли в подобной моде сильно разбираются. И неприметно, и испортить не жалко — если придётся через какие‑нибудь заборы перелезать или канавы вброд переходить.