Товарищ Гроза - 2

Милослав Князев

Товарищ Гроза

Книга вторая

Аннотация :

На Землю пришла Система. Не сама пришла — её инопланетяне к нам принесли. И вовсе не с целью завоевать или уничтожить таким хитрым способом. Нет, они нас спасают. Во всяком случае, сами в это искренне верят.

По воле случая Иван Гроза оказался первым пользователем Системы. В результате получил некоторые бонусы. Самый главный из них — отсрочка на год. У героя есть возможность посмотреть на тех кто вернулся с системного испытания. Собрать информацию. Хорошо подготовиться. Однако год прошёл и вот он оказался где-то между Минском и Брестом а вокруг лето 1941 года.

Герой немного освоился, добыл первую еду, одежду, оружие... Начал собирать свою команду. И вот настало время покинуть леса и болота и отправиться в большой мир чтобы заявить о себе. Готов ли к этому большой мир? И готовлю к этому сам герой? И сможет ли он выполнить те обещания, которые надавал всем встречным, даже сам не будучи до конца уверен, шутит ли или говорит всерьёз?мой попадает в прошлое. Будет ли вам интересно пытается понять, откуда у героя вот это, зачем ему то, и как у него появилась ещё и вот это? Решать вам.

Глава 1 Пирожок на обочине

Гудение улетающего транспортника давно стихло. Где‑то вдали капитан Громов летел с военным транспортом, набитым до отказа тем, что удалось забрать и даже чуть сверх того, что могло поместиться. Я, понятно, ждать на месте разгромленного — а вернее, разграбленного до состояния последней ржавой гайки — полевого аэродрома не стал и поспешил удалиться куда подальше. Когда понял, что тут меня искать уже не станут, остановился и немного сориентировался.

Твёрдо решил идти в сторону Минска. Пошёл. Только получилось примерно как в том анекдоте: 'Решил бросить пить. Бросил. Час не пью, два не пью, три часа не пью...'

Вот примерно так и вышло — только меня хватило не на три часа, а где‑то на три минуты. Просто вдруг дошло: я не знаю, в какую сторону надо идти. Навигатора с точкой привязки у меня нет. Кое‑какая карта имеется, но сам я в ней не очень разбираюсь — просто потому, что стараюсь избегать населённых пунктов, которые могли бы стать основными ориентирами.

Решил сесть на ближайший пенёк и всё хорошенько обдумать. Пенька, как назло, не оказалось — но это меня вовсе не остановило и не огорчило. Просто достал из пространственного кармана нормальный стул. Уж на нём сидеть будет по любому удобнее. Стул скрипнул но выдержал. Естественно, не стану я в лес вытаскивать тот что из гарнитура, а обычной армейский и не на такое рассчитан.

Как там дальше в сказке поётся? 'Сяду на пенёк, съем пирожок?' Пирожок тоже достал. Их заранее наготовлено много, и в стазисе инвентаря они могут храниться хоть до бесконечности — а то и дольше. Тем более что Машин голос из‑за спины ничего говорить не станет. Да и не Маша она, а Люба. И не в корзине за спиной сидит, а в стазисе пространственного кармана. Так что точно возражать не будет.

Нахожусь здесь уже... А собственно, сколько времени я тут нахожусь? Вычислить совсем не трудно: вызвал из интерфейса счётчик обратного отсчёта испытания и глянул:

344-13-37-...

Выходит, даже месяца не прошло — чуть больше двух недель. Хотя какое 'чуть'? Ровно двадцать дней. До чего же неудобен этот счётчик обратного отсчёта от Системы! Каждый раз дату приходится буквально на пальцах высчитывать. Хотя, если честно, не так уж часто он мне и бывает нужен. Пока вообще не нужен. Да и моя подруга прекрасно с этим справляется, если вдруг потребуется.

Проще, наверное, сделать шпаргалку с календарными датами под каждую цифру обратного отсчёта. Точно! Почему я сразу об этом не догадался? Наверное, всё потому же, что не особо нужно — и есть кому считать за меня.

Попал я сюда четвёртого июля тысяча девятьсот сорок первого года. Выходит, сейчас — двадцать четвёртое того же месяца. А почему‑то казалось, должно быть намного больше. Просто очень много за это время успел.

Появился в новом мире — вернее, в новом времени — вообще без ничего. Буквально голым. Вначале было трудно. Комары — одна из самых мелких моих проблем: поначалу я их даже не замечал. Отсутствие обуви и одежды сказывалось куда сильнее. Но с этим я довольно быстро справился: сшил себе накидку по типу рэмбовской из случайного куска брезента и сплёл лапти из того же материала, что и накидка.

Правда, щеголял я в этом недолго: удалось добыть нормальную форму бойца РККА — новенькую, с иголочки. И нет, я в армию не вступил, как кто‑то может подумать, а всего лишь брошенные военные склады 'ограбил'. В смысле — спас их от ограбления немцами. Там не только форму добыл, а вообще много чего.

С оружием у меня теперь тоже всё в порядке. Поначалу, да, были проблемы: умудрился разбазарить первые трофеи, которые мне попались. Каждый раз, когда вспоминаю — самому стыдно. Но потом всё устаканилось. К сожалению, не потому, что учёл первые ошибки и стал вести себя более обдуманно, а просто потому, что добыл настолько много, что теперь уже не разбазаришь, как ни старайся.

Боевую подругу я уже упоминал? Да, та самая Люба — конкретно Любовь Орлова. И нет, не актриса и даже не однофамилица. Просто она из других Орловых — во всяком случае, сама так утверждает и очень нервно реагирует, когда её с актрисой сравнивают. Случайно в лесу познакомились — и дальше пошли вместе.

А ведь я её за всё время нашего знакомства так ни разу и не спросил, как она в том лесу оказалась и что там вообще делала. В начале как‑то было не до того, а потом забыл. Потом несколько раз вспоминал, но всё равно не спрашивал. У нас это своего рода негласная игра: мы словно заключили молчаливый договор: не спрашивать о прошлом'. . Типа кто первый сам проговорится.

На самом деле очень странная и неоднозначная девушка. Хотя кто бы говорил... Странней меня, наверное, сейчас вообще трудно кого‑нибудь найти. Правда, тут не только лично моя заслуга — Система тоже постаралась. Как и было обещано, получил идеальное здоровье и молодость, и все прочие характеристики тоже на максимально высоком уровне — какие у меня только за всю жизнь были.

Всё бы ничего, если бы не эта самая молодость. При весьма хорошо развитом теле обладаю личиком шестнадцатилетнего паренька. Иногда я проводил рукой по лицу, будто проверяя, не изменилось ли что, — но зеркало всякий раз показывало подростка. Кто такого вообще слушать будет? Если бы не возможности пространственного кармана, наверняка никто бы и не стал.

Назвался путешественником во времени, продемонстрировал несколько фокусов — доставал из ниоткуда любые вещи — и уже ко мне совсем другое отношение. Во всяком случае, умные иначе относятся, а мнение дураков мне не интересно. Это даже хорошо, когда дураки стараются со мной не связываться. Такой вот естественный отбор — или, вернее, естественный отсев.

Я и раньше, ещё до прихода Системы, иногда так себя вёл: прикидывался 'дурачком' и смотрел, как окружающие отреагируют. Кто легко и с радостью поверит, тот мне не нужен. А сейчас даже прикидываться не надо — одной только внешности хватает. Хотя от ставшей частью натуры привычки не так‑то просто избавиться: временами проскальзывает. Да и нужно ли избавляться?

С другой стороны, всякие странные чудики ко мне тоже как‑то невольно прилипают, почему‑то всегда оказываясь рядом. Только я никогда не считал это чем‑то отрицательным. Наверное, потому что и до Системы был немножко странным. Ну или не немножко, а очень даже много — просто умел это скрывать от окружающих.

Однако вернёмся к Любови Орловой. Она тоже странная, без всяких Систем и пространственных карманов. Оказалась очень полезным членом команды — если подумать, то самым полезным. Даже не представляю, как бы я без неё справлялся.

Хотя будем честны хотя бы с собой: прекрасно себе представляю. Без неё я вообще не стал бы собирать команду. Так что, по большому счёту, это не моя, а её дивизия. Ну да, небольшой партизанский отряд, который гордо именуется Первой Краснознамённой Партизанской Дивизией Имени Товарища Грозного, Ивана Василича. Поначалу это была глупая шутка. Ну, может, и не совсем глупая, но и не очень умная. Но не признаваться же в этом окружающим. Вот с тех пор так и называемся.

И нет, Любовь Орлова у нас не кухарка и не медсестра — с этим как раз у неё всё плохо. Она — секретарша, заместительница, специалист по связям с общественностью, а также дивизионный комиссар с особистом ко всему этому в придачу. Если учесть количество занимаемых должностей, то по факту она и командует. Что интересно, только сейчас впервые об этом задумался.

А ещё она моя боевая подруга и любовница. Правда, до постели пока не дошло. Мы скорее просто договорились быть любовниками. Однако тут дело не в стеснительности или ещё в чём‑то подобном — просто в походных условиях интимные отношения не самая лучшая идея. Вот как построю бытовку премиум‑класса с двуспальной кроватью — так сразу и воплотим наш договор в жизнь.

Ещё я успел ей наобещать всякой романтики: как положено, букеты цветов, коробки конфет, походы в театр (и это при том, что я сам театр не люблю), рестораны, концерты, танцы. Только где всё это взять в белорусском лесу летом 1941 года? Но я упорный — где‑нибудь найду. Шоколад из офицерских пайков нашёл ведь? Вот и остальное будет. В крайнем случае всё это устрою, когда вернёмся в моё время. Да, такое ей тоже пообещал. Уж это обещание я в любом случае выполню.

А вообще она у меня — спортсменка, комсомолка и просто красавица. Правда, вместо комсомолки — дворянка, но у всех свои недостатки. Второй недостаток — ни разу не эльфийская принцесса, как у всех нормальных попаданцев. Ну так я и не попаданец, а путешественник во времени — мне приходится обходиться без принцесс. Во всяком случае, без эльфийских.

На самом деле она намного лучше любой эльфийской принцессы. Помню, как в шутку процитировал Еву Браун: 'Если весь мир окажется против моего мужчины, я встану у него за спиной, буду подавать патроны'. Так она восприняла эту цитату как нечто само собой разумеющееся. Да, в двадцать первом веке уже таких не делают.

С самой дивизией тоже всё в порядке. Уже говорил: никакой дивизии у меня в подчинении в помине нет. Шутка юмора, конечно, но мне самому нравится, хотя местные не всегда понимают.

Да и не такой уж небольшой партизанский отряд получается — считай, полсотни человек. Ну или немного больше, нужно у Орловой спросить, она точную цифру знает. Полсотни человек за неполные три недели, которые в меня поверили и со мной пошли, — огромное достижение. А учитывая, что я сам выгляжу как шестнадцатилетний паренёк, — то вообще запредельное.

И нет, на самом деле мне не шестнадцать. Просто какой‑то сбой в Системе. Обещала молодость — получи, а то, что перестаралась, так это быстро проходит. С годами. Наверное, повторяюсь, но слишком уж актуальной проблема оказалась. И ещё не раз окажется. Буквально каждому приходится объяснять.

Ладно, хватит предаваться воспоминаниям. Пирожок съеден — пора идти в Минск, как и решил. Осталось только узнать, в какой он стороне. Сделал несколько шагов, но вовремя спохватился: вернулся и забрал свой временный пенёк обратно в инвентарь. Вот теперь можно идти. Вопрос, в какую сторону, оставался таким же актуальным, как и до этого.

А чего я, собственно, переживаю, если у меня проводник есть? И не важно, что по некоторым документам он числится Иваном Сусаниным. Вытащил из пространственного кармана единственного нашего настоящего офицера — Савелия Петровича Медведева — и спросил:

— В какой стороне у нас вообще Минск?

— В смысле? — с недоумением спросил он, оглядываясь по сторонам.

Он, разумеется, ответить не смог. А вы бы смогли, если вас до этого держали в пространственном кармане, а потом вытащили на новом месте — в лесу, и неизвестно где вообще?

— Да вот, принял окончательное решение идти в Минск, — пояснил я ему.

— Не в первый раз, — усмехнулся он.

— На этот раз действительно окончательное, — возразил я. — Вышел тут на контакт с руководством СССР и кое‑что успел наобещать. Теперь точно буду выполнять.

— А вот с этого места поподробнее, — попросил офицер.

Пришлось подробно рассказывать о контакте с военной разведкой — ну или диверсантами, я так до конца и не понял, кем они там на самом деле являлись. О том, как починил им разбитую рацию, о выходе в эфир, о том, как мы убегали от ищущих нас немцев, — да и много ещё о чём.

Ну и самое главное — что и как рассказывал капитану Громову о будущем и чего ему наобещал. Ну и про последний штрих: захваченный полевой аэродром и отправку одного военного транспорта со всем, чем только можно и нельзя, на большую землю.

Я вообще перед советскими военными разведчиками мало кого из состава своей карманной дивизии показывал. С одной стороны, как бы ничего и не скрывал, а с другой — лишнего им знать не обязательно. Ну и прежде всего не хвастался, что единственный офицер моей дивизии — это бывший царский штабс‑капитан из контрразведки. Понятно, рано или поздно узнают, но пускай это будет тогда, когда я сам захочу.

К последнему факту Савелий Петрович отнёсся с пониманием. На его лице мелькнула горькая усмешка — он знал, что такое доверие в эти времена. Было видно, что сам он не против пообщаться с коллегами. Но также прекрасно понимал нынешнюю политическую обстановку: могут и неправильно понять. Причём понимал это он гораздо лучше, чем я сам.

Мне‑то как раз не сильно важно, как именно меня поймут. Не нравится? Ну что ж, я могу и без вас обойтись. Вам мои знания о будущем куда важнее, чем мне любая ваша возможная помощь. Может быть, немного самонадеянно — но как есть. Ладно, будем честны: не немного, а очень сильно самонадеянно. Но я пока как‑то справляюсь. А уже обязательный год в прошлом действительно можно в одиночку продержаться.

Нет, если бы я до сих пор был голым и безоружным, как в самый первый день, тогда да — любой помощи был бы рад. А сейчас как‑то поверил в себя. И тут огромную роль сыграли другие люди, которые поверили в меня. Совсем не маленький стимул получается, когда кто‑то в тебя верит сильнее, чем ты сам. Однако последними философскими выводами я со своим офицером делиться не стал.

— Так что вернёмся к ориентации на местности, — закончил я.

Савелий Петрович, хоть и был местным контрабандистом, но по лесам не шарился. Так что точно сказать не мог. Вот если бы мы находились вплотную к границе, причём не сильно важно, по какую её сторону — да, там он любую лесную тропу знал. А тут, даже если и выйдем на какую‑нибудь дорогу, не мог с гарантией сказать не только точное наше местоположение, но и хотя бы направление.

Обо всех остальных бойцах и специалистах и говорить не стоило. И кто мне мешал спросить у разведчиков? Уж они‑то точно должны знать, в какой район их закинули. Если, конечно, сами не заблудились. О чём, конечно же, не стали бы мне рассказывать — такими вещами обычно не хвастаются.

Даже Любовь Орлова в своё время не призналась мне, что заблудилась. Типа шла по своим, несомненно, очень важным делам. Ага, в лесу — и очень голодная. Настолько голодная, что по запаху каши меня и нашла. Хотя мы по‑прежнему так и не обсудили тот случай. У каждого оставались свои тайны.

Я вытащил из пространственного кармана уже упомянутую Любовь Орлову, а также нескольких авторитетных членов нашей команды. Мы продолжили обсуждать направление — теперь уже все вместе. И только один участник обсуждения никак в нём не участвовал. Казалось, Андрею Волкову вообще без разницы, в какую сторону идти. 'Куда шаман, то есть я, скажет — туда и пойдём', — читалось в его взгляде. А потом — то ли ему надоело, то ли он наконец понял, о чём именно идёт речь, — он просто встал и показал пальцем:

— Туда.

— Что — туда? — не понял я.

— В той стороне ближайший крупный город, — спокойно ответил он.

Я не сомневался в его способности определять даже такие вещи. Без каких‑либо ориентиров, на лесной поляне, ткнуть пальцем в небо и уверенно сказать: 'Вот там — город'. И кто после этого из нас шаман?

От таёжника, конечно, никто не ожидал, что он будет так хорошо ориентироваться в лесах Белоруссии. Впрочем, в лесах он и правда ориентировался прекрасно. А вот что он способен сориентироваться в регионе — этого точно не ждал никто. Я и от большинства местных такого не ожидаю. Именно поэтому я вытаскиваю его из инвентаря при любом удобном случае. Андрей выполняет функции авангарда, арьергарда и любых других патрулей. В лесу у него это получается блестяще.

Но теперь предстояло понять: что в понимании Андрея Волкова считается крупным городом? Не стоит забывать: он не местный — ни географически, ни ментально. Говорит по‑русски без акцента, но далеко не всегда понимает то же самое под словами, что и мы. Да и там, в далёкой Сибири, понятие 'город' может сильно отличаться от того, что мы понимаем в европейской части России.

Впрочем, у меня — человека из двадцать первого века — примерно та же проблема. Я не всегда понимаю, что имеют в виду местные, а они меня понимают ещё хуже. И дело не только в языке. Даже если мы говорим на одном и том же русском языке, география за это время могла сильно измениться.

Я имею в виду не расположение материков и всё такое. Но города могли поменяться — если не местами, то названиями. Да и размеры изменились: любая деревенька могла вырасти до города. А из‑за войны и прочих катаклизмов наверняка появилось много новых населённых пунктов, которых ещё нет на старых картах.

Однако за неимением других ориентиров решили идти именно в том направлении, куда указал Андрей Волков. Заодно и посмотрим, что в его понимании является крупным городом. Ну и в любом случае окончательно сориентируемся на местности и поймём, где же всё‑таки прячется этот Минск.

К читателям:

Следующую главу уже пишу. А пока добавил новый рассказ. 'Не надо нас бояться' (но самую главную часть названия можно разглядеть только на обложке в нижнем правом углу)

Если кому интересно находится тут:

https://author.today/work/528798

Глава 2 Лейтенант Валерий Сидоров

Ещё раз вспомнил разведчиков. Я сам остался думать не только о дороге в Минск, но и о новых возможностях пространственного кармана, которые благодаря им и узнал.

Ремонтируя переносную рацию разведчиков, обнаружил, что инвентарь способен взаимодействовать с признанными Системой навыками. Уже тогда решил проверить это на других имеющихся у меня навыках, как только появится свободная минута. Разведчики улетели, и время появилось. Хотя только сейчас в очередной раз дошло, что времени у меня всегда было полно. Мог в любой момент отправиться в пространственный карман и заниматься там чем угодно и сколько угодно. Но ничего страшного, мне не к спеху.

Просто так с помощью инвентаря не могу взять и захватить не весь предмет, а только его часть. Ну, к примеру, кусок бревна, распустив его таким образом на доски. Однако с рацией точно так же поступить уже могу. Не просто разобрав на отдельные детали, но в некоторых местах разрезав медные дорожки. Припаять обратно таким способом не могу, а разрезать уже получается.

Хотя только сейчас додумался: а кто мне мешает отправить в инвентарь сразу расплавленный припой? Там он в таком виде — в состоянии стазиса — будет находиться столько времени, сколько понадобится. Бери по капельке и спаивай всё, что тебе нужно.

Хорошая идея? На самом деле — нет. В принципе должно получиться, но для надёжного спаивания просто ляпнуть каплю на схему недостаточно: нужно нагреть ещё и тот участок, который паяешь. С другой стороны... не проверял. Вдруг и так можно?

С бревнами понятно — дровосека среди моих навыков нет, но зато есть гравёр аж второго уровня. Почему бы не попробовать объединить его с инвентарём и не вырезать себе готовые экслибрис или какую-нибудь другую картинку, которую потом можно будет распечатать? Подумал и сразу попытался сделать. Нашёл в инвентаре какой-то случайный кусок резины и представил, как удаляю лишнее.

Ни фига не получилось. Вообще ничего. Кусок резины сотрудничать не желал. Но, видимо, это потому, что радиоинженер у меня третьего уровня, а гравёр всего второго. Поднять его до третьего — и наверняка смогу сделать задуманное. А ведь это не только штампы и гравюры и прочие картинки, так можно целые книги печатать. Ведь текст, по сути, та же самая картинка. Раньше их именно так и печатали.

Только подозреваю, не всё так просто. Для того чтобы поднять гравёра до третьего уровня, мне придётся столько этих самых гравюр вырезать вручную, что и никакой инвентарь не понадобится.

Ладно, если второго уровня не хватает, надо посмотреть, чего у меня там есть повыше. Русский язык четвёртого уровня? Но тут точно ничего не выйдет. Язык — это навык такой, который работает не руками, а самим языком. Тут инвентарь не поможет.

Зато библиотекарь у меня самый высокий, аж пятого уровня. Вот с него и следовало начинать. Когда исследовал полуторку и пытался прочитать, что написано в папках, у меня ничего не получилось. А если взять не личное дело, а книгу? Тут же попробовал — тоже ничего не получилось. В качестве виртуальной читалки инвентарь использовать точно не получится.

Зато заметил кое-что другое. Книгу я ощущал даже лучше, чем до этого рацию. Любую складку на бумаге, любой дефект, любое пятно, любое место, где некачественно проклеен корешок. Также понял, что могу её разобрать на запчасти. Причём не только страницы, марлю, обложку, но и те самые пятна, которые можно таким образом просто удалить.

Открылись новые горизонты для реставрации книг в моей библиотеке. Выбрал книжку, которую не жалко, да и самую растрепанную, и проверил. Чистить страницы таким способом получалось вообще без проблем. Неважно, насколько сильно въелись в бумагу посторонние чернила, жировые пятна или любая другая грязь. Всё удалялось буквально на раз. Разобрать на запчасти, даже не размачивая клей, тоже получилось. А вот собрать обратно, как делал это с рацией, уже нет. Вернее, и это получилось, но, как и там, паять дальше пришлось вручную. Вот и тут клеить обратно тоже придётся вручную.

Хотя... Старый клей, понятно, повторно уже не используешь, но у меня-то новый есть. Клей — он не припой, тут нагревать ничего не надо.

Сразу нашёл и попробовал. Всё получилось. Не только размазать клей там, где он должен быть, и всё сложить, даже нитку продеть в те места переплёта, где она должна быть, тоже. Осталось вытащить наружу, положить под пресс и подождать, пока всё высохнет. Реставратором я теперь могу работать просто идеально. Ведь там большая часть работы заключается в том, чтобы разобрать и почистить, не повредив, а это у меня чуть ли не на автомате выходит.

С книгами разобрались, решил попробовать ещё на чём-нибудь попроще. Мне тут не так давно Система дала навык плетения лаптей. А почему бы не сплести? Нашёл в инвентаре свои старые лапти из брезента и присмотрелся к ним. Одну вещь понял сразу: разобрать их на запчасти смогу в любой момент, собрать обратно уже нет. Это при том, что разобрать и собрать обыкновенную цепь могу в любую секунду. И в любой вариации. Притом что навыков, связанных с цепями, у меня нет, а с лаптями есть.

Ну, первый уровень — он и есть первый уровень. Искать липу, чтобы попробовать сплести из неё таким образом настоящие лапти, не стал. И так понятно, что не получится. Да и не собираюсь я в совершенстве осваивать такую 'полезную' профессию.

Что там у меня есть ещё первого уровня, но более полезное, чем лапти? Вот тот же оружейник, например. Присмотрелся к находящемуся в пространственном кармане пулемёту. А ведь правда, ощущаю его гораздо лучше, чем ту же полуторку, но заметно хуже радиостанции. Подозреваю, что будь у меня автомеханик хотя бы первого уровня, то и с полуторкой было бы намного проще. Как минимум отличил бы, что является её частью, а что грузом. Разобрать, понятно, смогу без проблем. Я это и так могу, но всё же когда чувствуешь предмет, получится намного лучше.

Представил себе, как прямо в бою перезаряжаю пулемёт или вообще меняю ему перегревшийся ствол. И сразу понял, что ничего такого не получится. А также понял, что оно и в принципе не нужно. Зачем мне изображать фокусника и менять пулемёту ствол прямо во время стрельбы? Отправлюсь вместе с ним в пространственный карман, спокойно поменяю, отдохну и вернусь назад с уже готовым. То же самое относится и к перезарядке оружия. Нет, оружейник — очень полезный навык, и в случае чего я его буду качать всеми доступными мне способами. Но вовсе не для того, чтобы потом показывать фокусы во время боя.

Встреча с отрядом армейской разведки стала для меня знаковой. И не только потому, что узнал о новых возможностях инвентаря. Во-вторых, двигаясь вместе с ними, я как бы вырвался из того заколдованного пятачка, в котором до этого находился. Если честно, мог бы вывезти их на машине, но не стал. Просто сначала двигались по лесу без всяких дорог, а потом подумал, что немцы, если они будут искать недавно выходившую в эфир радиостанцию, на любой подозрительный автотранспорт тоже станут обращать особое внимание.

Главное — покинул тот район и ещё успел много чего наобещать капитану Громову. А обещания, как известно, надо выполнять. Даже вот такие абсурдные. Особенно если они абсурдные. Интересно, кого ещё встречу и чего наобещаю?

Стоило подумать о возможной новой встрече, как она сразу же и произошла. Знакомые всё лица. Если честно, не ожидал встретить именно его. Хотя совсем недавно задавался таким вопросом. Это раньше я по лесам шарился, а теперь, как цивилизованный человек, еду на автотранспорте. Да, по самым-самым окольным путям, да, не сильно быстрее, чем пешком, но, как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Поэтому и шансы пересечься с теми, кто идёт пешком, заметно уменьшились. Но всё равно встретились — видать, судьба. Заодно можно спросить, в какой стороне прячется от меня этот Минск. Хотя не уверен, что тот кто сам по лесам прячется, тоже знает.

Лейтенант Валерий Сидоров очень сильно изменился с нашей последней встречи. Грязный, заросший, оборванный. Он-то и в прошлый раз не был абсолютно чистеньким, а теперь уже бомж бомжом. Из бойцов выжил только один — как ни странно, тот раненый, которому я извлекал из ноги осколок.

Правда, с чего я решил, что все остальные погибли? Может, в плен попали, может, просто отстали, может, ещё как-нибудь потерялись. Из оружия — только командирский ТТ и один из подаренных мною карабинов-маузеров. Это я тут блуждаю туда-обратно, особо никакой цели не имея, а они к своим прорываться планировали. И что пошло не так?

Звать или не звать его в свою партизанскую дивизию — вот в чём вопрос. Может, опять подкинуть немного еды и патронов и пусть идёт себе дальше? С одной стороны, очень остро стоит кадровый голод в командном составе. Из офицеров только штабс-капитан контрразведки, да и то ещё царской армии. Многие красноармейцы к нему относятся с предубеждением. С другой стороны, нужен ли мне такой Иван Сусанин, который дорогу найти не способен? Тем более что один у нас уже есть. Иван Сусанин — это как раз контрразведчик, во всяком случае, в некоторых документах он именно под таким именем у нас фигурирует.

В общем, предложил — пусть сам решает. Условия беспрекословного подчинения начальству ему известны. А начальство у нас — это не только я, но ещё и Любовь Орлова, а также Савелий Петрович Медведев.

Штабс‑капитан — это, если я не ошибаюсь, старший лейтенант, то есть на один чин выше. А дивизионный комиссар — это же вообще два ромба в петлицах, фактически генерал. И если Любовь Орлова никаких знаков различия не носила, то Медведев, наоборот, нацепил и погоны штабс-капитана, и петлицы с тремя кубарями — чтоб уж точно никто не перепутал. Согласится ли подчиняться пацану, девчонке из бывших дворян и царскому офицеру?

Лейтенант согласился. Видать, жизнь сильно прижала — надоело в одиночку по лесам шататься без оружия, без еды, вообще без всего. А у меня и народу прибавилось, и выглядят все вполне довольными, и оружие у всех есть. Сразу видно — дивизия процветает.

Правда, аргументировал он свой поступок вовсе не нуждой:

— Нельзя же вас оставлять совсем без представителей советской власти. А то этот штабс‑капитан тут ещё накомандуёт.

— Ну раз уверен, что являешься таким полномочным представителем, то пробуй, — согласился я. — Мне даже интересно посмотреть, кто кого сумеет переубедить или переагитировать.

— Справлюсь! — уверенно ответил лейтенант.

— Ну‑ну, — кивнул я.

Первым делом для новеньких приготовили баню. Да и что там её готовить — вынул из пространственного кармана, и парься. Что произвело огромное впечатление. Это вам не пулемёт из ниоткуда достать, а целое строение. Она и на меня пока такое впечатление производит, так как получилась гораздо больше, чем планировалось. Вместо бытовки-времянки — настоящий сруб. Остаётся лишь ещё раз повторить: кадры решают всё, в том числе и за вас.

Чуть ли не первое, что организовал лейтенант в моей дивизии — комсомольская ячейка. Даже я не стал возражать, ведь логично же: раз есть комсомольцы, то и ячейка должна быть. Самое смешное — кого он сумел сагитировать на должность секретаря этой самой комсомольской ячейки. Попробуйте угадать с трёх раз. Но если это будет не Любовь Орлова, то вы не угадали.

В комсомоле не состоит, а в комсомольской ячейке уже имеет должность, причём одну из самых важных. Чаще всего даже важнее председательской. Я даже случайно выяснил, чем он её подкупил. Ну, кроме того, что девушка сама рада занимать любые подобные должности. Оказывается, лейтенант сохранил акты передачи трофейного оружия от Первой Краснознамённой Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Ивана Васильевича, его взводу. Почти всё потерял, а какие-то ничего не значащие бумажки сохранил. Может быть, для всего остального мира ничего не значащие, но не для Любови Орловой.

А вообще, интересный вопрос. Неоднократно слышал такую дичь, что в СССР не коммунист не мог стать никаким начальником. Причём чаще всего от неудачников, которые при любой власти в начальство проникнуть не могли, хотя и очень хотели. Но кто же себя сразу назовёт неумехой и неудачником, когда есть такое замечательное оправдание, как Советская Власть?

На деле же всё было немножко наоборот. Если ты даже в коммунисты вступить недостоин, то кто ж тебя на другую важную должность возьмёт? Тоже ведь будешь недостоин. Достойных же людей брали куда угодно, а уже после предлагали вступить в партию. Некоторые даже отказывались, и ничего им за это не было. Советская система работала на выявление талантов вне зависимости от происхождения, а не на подавление их из-за отсутствия партбилета.

А вообще я не понимаю, в чём суть претензии, даже если бы она была на все сто процентов верна. Разве во всём остальном мире не так? Приходят к власти демократы — сразу гонят со всех постов республиканцев. Выигрывают выборы республиканцы — урезают финансирование проектов демократов, даже тем немногим, которые полезны для страны, а не ради набивания карманов. Демократия называется. В первую очередь именно для этого она и придумана.

Однако стоит русским начать делать так же, как весь остальной мир, сразу поднимается вой. Причём громче всего будут выть те, которые буквально минуту назад требовали, чтобы Россия следовала общемировым правилам. Но нет, именно эта часть правил предназначена исключительно для цивилизованного Запада.

Вообще, как по факту, так и формально, никакие советские законы не требовали от важных должностей ещё и состоять в коммунистической партии. Да, шансы такая вещь повышала, но не более того. Хотя, подозреваю, исключения были. Хотя бы тот же дивизионный комиссар. Должность же абсолютно партийная, поэтому логично предположить, что для неё существует требование — состоять в партии. Ни мне, ни Любови Орловой это совершенно не мешает. Хотя, если задуматься, я даже не удивлюсь, если в требованиях к данной должности такого пункта попросту не существует. Считается настолько само собой разумеющимся, что никто на бумаге оформить не додумался.

Был у нас на работе один кадр, очень неприятный человек, который всю жизнь боролся с Советской властью. По его словам — буквально с самого детства, чуть ли не с рождения. Даже в пионеры сознательно не вступал в качестве протеста. Тут ему даже молодёжь не сильно верила, что уж говорить о людях постарше. До какой степени ничтожным и недостойным надо быть, чтобы тебя не в коммунисты, а даже в пионеры не приняли. Вот он именно таким и был.

А вообще, по моим наблюдениям, приличные люди с Советской властью не борются. Как сейчас, и тем более в начале двадцатого века — не скажу, а в моё время было именно так. Не принимать Советскую власть — да, не быть от неё в восторге — тоже можно, но бороться с ней уже тогда, когда она закончилась, тут надо быть психически нездоровым. А с другими борцами я как бы и не встречался. Да и в интернетах, и по телевизору других тоже не видел. А то, что они ещё, как правило, либералы или около того — это вовсе не совпадение, а тоже клиника.

Возвращаясь к Любови Орловой, которая стала секретарём нашей комсомольской ячейки, правда, временно исполняющим обязанности, но это ничего не меняет. Кстати, так официально и записала: 'временно исполняющий обязанности секретаря комсомольской ячейки Первой Краснознамённой Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Ивана Василича'.

Вот любит она такие длинные красивые названия. В это время их принято, наоборот, сокращать, чего она никогда не делает. Вообще никогда. Даже интересно, как выкручивалась, когда то ли секретаршей, то ли делопроизводителем работала? Или тогда приходилось подчиняться правилам, а теперь она сама эти правила и устанавливает?

— Знаешь, как в наше время говорят? — усмехнулся я.

— Как?

— Нет ничего более постоянного, чем временное. Так что готовься, в комсомол тебе вступать всё-таки придётся.

— Нет, — уверенно заявила Орлова. — Не придётся.

— Тогда подойдём с другой стороны, — продолжил я. — Знаешь, какие в моё время три обязательные составляющие идеальной девушки?

— Какие? — уже заинтересованно спросила она.

— Спортсменка, комсомолка и просто красавица. Со спортсменкой у тебя, наверное, всё в порядке. Сюда можно и стрельбу засчитать.

— Нет, стрельба — это так, несерьёзно, — не согласилась Любовь Орлова. — А вообще я с парашютом прыгаю.

— О таком факте из твоей биографии не знал, — удивлённо протянул я.

Тоже спорт, однако. Даже серьёзней, чем шахматы. Правда, последнее я озвучивать не стал.

Она пожала плечами, как о чём-то само собой разумеющемся. В это время парашюты как раз весьма популярны. Почти в любом парке вместо чёртого колеса парашютная вышка стоит. На танцах, если у парня нет значка парашютиста, ни одна приличная девушка на него даже не посмотрит. Потому что у многих приличных девушек свой такой значок имеется. Оказывается, и у моей имеется.

Мне даже как-то немного стыдно стало. У неё значок парашютиста есть, а у меня нет. Интересно, если как-нибудь прыгнуть с парашютом, Система выдаст мне такой навык? К сожалению, скорее всего, нет. Это вам не плетение лаптей, которые для Системы куда важнее, чем парашют.

— Хорошо, парашют даже лучше, — продолжил я. — С красавицей у тебя тоже всё в порядке, а вот комсомолкой ты пока не являешься.

— Ты действительно считаешь меня красивой? — проигнорировав комсомолку и невольно потянувшись к своему шраму, спросила Любовь Орлова.

Ещё раз посмотрел на её шрам, который уже давно и не замечаю. А не такой уж он и страшный. Не в том смысле, что уже привык, просто когда увидел в первый раз, немного ошибся. Это не рана, а скорее глубокая царапина. Да, сейчас красная отметка всё ещё есть, но шрамы от таких почти не остаются. Со временем если и не полностью пройдёт, то надо специально приглядываться, чтобы заметить. И это даже без минимальной косметики, а с нею так вообще ничего не останется.

— Да, считаю, — ответил ей. — Я же уже говорил, что в моё время именно ты ближе к идеалу женской красоты, чем та Любовь Орлова, с которой вы не только не родственницы, но даже и не однофамилицы.

Та лишь кивнула в ответ. Вообще-то к любым сравнениям с популярной советской актрисой относится резко негативно. Но мои принимает. Наверное потому, что я сравниваю её всегда не в пользу этой актрисы.

И откуда у неё такая неуверенность в себе, когда дело касается внешности? Во всём остальном прекрасно знает себе цену. Даже как дивизионный комиссар, которым я её в шутку назначил. Не говоря уже о секретарше. Да и когда готова участвовать в всяких авантюрах, тоже знает себе цену. Её внутренняя борьба между самоуверенностью и неуверенностью в себе делает её характер ещё более интересным.

Любовь Орлова не просто секретарём ячейки стала, но и развила бурную деятельность. Всем, у кого были утрачены комсомольские билеты, изготовила дубликаты уже нашего образца. С печатью дивизии, плюс с печатью комсомольской ячейки.

Откуда? Ну так я давал нашему гравёру задание на печать, даже на две печати. Вот тот свой трафарет с профилем Ивана Грозного отдал и сказал, что нужно именно такой. Профиль Грозного, сразу под ним полукольцом Ex Libris, а по периметру надпись: 'Первая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Грозного, Ивана Василича'. Это для дивизионной библиотеки. А для самой дивизии всё тоже самое, только без экслибриса.

Курировать процесс назначил Любовь Орлову, чтобы больше не трепать себе нервы о полёты творческой мысли Фёдора Абрамыча. Вот она, похоже, дала задание на точно такую же, только для комсомольской ячейки, где вместо слова экслибрис было ВЛКСМ. Не удивлюсь, если найдётся ещё несколько на все случаи жизни, которых я пока не видел. Она такая, запросто может.

А ещё я ей под это дело несколько комсомольских песен из моего времени подкинул. Ну, как из моего — из советского, конечно же. Но и в двадцать первом веке они продолжали звучать. Не моргнув глазом, все разучила и исполнила. Не гарантирую, что мне точно удалось объяснить, как оно должно звучать, но получилось точно не хуже, а некоторые — даже лучше.

Вот теперь на привалах у вечернего костра нередко звучали и 'Комсомольцы‑добровольцы', и 'Любовь, комсомол и весна', и 'Легенды расскажут'. Мне особенно последняя нравится — а именно строчки:

Целинные земли и космос далёкий —

Всё это из нашей истории строки.*

*Автор: Виктор Гин

Вот именно — и о том, и о другом как о чём‑то давно прошедшем. Никому ничего не вру (или, как минимум, стараюсь не врать), но вот такими мелочами пытаюсь формировать мнение о будущем — как о чём‑то куда более интересном, чем оно есть на самом деле. Не мобильный телефон с доступом к интернету у каждого бомжа в кармане, а далёкий космос.

Правда, кое‑что Любовь Орлова отказалась исполнять наотрез. Вот тот же 'Марш энтузиастов', например. Причём без всякого пояснения — почему. Вот нет — и всё.

Глядя на бурную деятельность, которую они развернули с комсомольской ячейкой, я даже подумал: а не вступить ли мне самому в ряды ВЛКСМ? Хотя, пожалуй, не стоит. Я в своё время туда как-то не вступил, и сейчас не надо. Октябрёнком и пионером был, но у себя в навыках ни того, ни другого не обнаружил, даже в первой степени. То есть Система такое за навык не признаёт, даже если оно задокументировано. Выходит, и комсомол мне как-то не нужен.

Да и не солидно командиру целой дивизии быть комсомольцем. Так что останусь лучше пионером. Вот значок и галстук добуду и стану носить. Или не стану, но когда понадобится делать общее фото дивизии, обязательно напялю.

И пусть хоть кто-нибудь попробует сказать, что права не имею. В пионеры я честно вступал, поэтому и право у меня такое есть. А учитывая, что именно пионер — всегда готов, заметьте, не октябрёнок, не комсомолец и даже не коммунист, а именно пионер. Что значит — оставаться пионером можно всегда и в любом возрасте.

Вот опять поймал себя на всяких детских мыслях. Нет, в таком роде я и раньше пошутить был не против. Так что тут ни гормоны, ни молодое тело, ни Система не виноваты — это я сам такой.

А раз так... Представил себе пионерский значок — и окунулся во вне лимит инвентаря. Сразу нашёл несколько штук среди всякого случайного барахла. Достал один и рассмотрел. Не совсем такой, каким я его помню из своего детства, но вполне узнаваем. После чего уверенно нацепил себе на грудь. Красный галстук — для общего фото, а значок можно носить на постоянной основе. К моему теперешнему лицу даже подходит.

Можно было подумать, что в этом жесте есть что-то символичное — командир дивизии, носящий пионерский значок, словно соединял прошлое и настоящее, напоминая всем о важности идеалов и верности своим принципам. В случае чего именно так всем и буду говорить. Пусть попробуют оспорить. На самом деле — просто моя любовь к эпатажу. Может быть, не совсем уместная в этом времени, но ничего не могу с собой поделать.

Наши командиры затеяли очередной спор на тему, какой политический строй лучше — капитализм или коммунизм. Савелий Петрович, понятно, был за капитализм. Это при том, что сам он никогда капиталистом не был, мало того, контрабандой занимался, а это как раз и есть обман капиталистов. Да и каким-то монархическим капитализм в его понимании получался. Лейтенант Валерий Сидоров тоже, понятно, был за коммунизм. И это при том, что тоже никогда коммунистом не был, молодой ещё, пока только комсомолец.

Я такого у нас в дивизии не запрещал. Хоть какое-то развлечение, тем более что до драк и взаимной ненависти не доходило. Только следил, чтобы вся дивизия не перешла на какую-то одну сторону. Да они и не переходили, правила знали.

— Всё равно на тот свет с собой ничего не унесёшь, — вставил один из бойцов.

— А вот это устаревшая информация, — вмешался я. — Хотите, расскажу историю из будущего, основанную почти на реальных событиях?

В воздухе повисла заинтересованная тишина. Даже спорящие командиры притихли, предвкушая что-то необычное. В общем, все хотели, и я продолжил:

— Умирает олигарх. Это такой капиталист-капиталист, что прям пробу ставить негде. Владелец заводов, газет, пароходов, ну и так далее. Подходит к воротам рая, а там святой Пётр с амбарной книгой.

— Нет, в списках не значишься, в ад, — заявил он, сверившись со своим талмудом.

На этом месте Любовь Орлова улыбнулась. Ну да, там, где списки — это про неё. Даже в раю без бюрократии никуда.

— Как это в ад?! — возмутился олигарх. — Да ты знаешь, сколько денег я церкви пожертвовал?

— Да знаю, у нас всё записано, — спокойно ответил святой Пётр. — Но всё равно в ад.

— Я не только деньги жертвовал, я и сами церкви строил, — продолжил возмущаться капиталист.

— И это тоже записано, но всё равно в ад.

— Кроме церквей я ещё строил детские сады, детские дома, школы, больницы, библиотеки, дома престарелых... — начал перечислять капиталист.

— А вот этого не знал, — удивился святой Пётр.

Полистал свою амбарную книгу, покивал и признался:

— Да, есть, но всё равно в ад.

— Как?! — возмутился олигарх.

— Да ты не переживай, — успокоил его святой Пётр. — Именно эти деньги мы тебе вернём.

— Ха-ха-ха, деньги вернут! — засмеялся один из бойцов, да и другие его поддержали.

— А чего тут смешного? — спросил я. — Говорю же, информация устарела. Это в раю всё бесплатно, потому что там давно коммунизм построили. А в аду всё ещё капитализм, там все услуги платные, поэтому деньги и нужны. И указанный мной вариант — единственный способ их туда захватить. Стройте школы, библиотеки, больницы и многое другое полезное людям, зачтётся. Именно в аду зачтётся.

Рассказал и сам втихаря посмеивался. Обоим спорщикам мой анекдот не понравился. Нет, сам по себе может и смешной, а с политической точки зрения — не очень. Савелию потому, что в аду капитализм, ну или при капитализме ада на Земле. Лейтенанту — наоборот, вроде как должно понравиться, раз его коммунизм с раем сравнили. Но ведь нет, коммунисты в бога не верят, как, впрочем, и все нормальные люди, а следовательно, аргумент про рай — не самый лучший.

К читателям:

А как вы видите моих персонажей?

https://author.today/post/757197

Глава 3 Сбитый самолёт

Это был Ер-2 — вернее, всё, что от него осталось. Какие-то жалкие останки, а не гордый бомбардировщик. Лётчики каким-то чудом сумели посадить боевую машину на лесной прогалине, ещё бóльшим чудом умудрились сами выжить. Но самолёт уже точно не взлетит — это было очевидно.

И как только удалось посадить такую махину на крошечной прогалине? Ладно, не на крошечной, а на довольно широкой. Но для такого самолёта она всё равно слишком маленькая. Учитывая, что по меркам сорок первого года это огромная машина — да что там по местным меркам, даже для двадцать первого века немаленькая, — вообще непонятно, как он смог тут поместиться, пусть даже и в разрушенном виде! Самолет сюда явно и не поместился: оторванное крыло и поваленные деревья свидетельствовали о тяжелой посадке. Но главное — экипаж выжил, и это действительно чудо.

Да, выживание при такой посадке удивительно. Но куда больше меня удивило то, что экипаж никуда не собирался уходить. Сидели тут уже не первый день возле костерка. По размеру и состоянию кострища как раз и было ясно, что его разожгли давно. А если немцы начнут поиски? Хотя, судя по всему, они до сих пор не обнаружили место посадки — значит, и не начнут. Но что, если всё же?..

Дым от костра смешивался с запахом горелого металла и ещё чего-то. Остатки самолёта давно уже не тлели и, похоже, даже не горели после аварийной посадки. Они что, обломки самолёта прямо в костре жгут? И это в лесу, где с дровами точно никаких проблем нет? Странные, однако. А ещё странно, что там вообще может гореть? Сейчас нет синтетики и пластиков, чтобы их жечь.

Прошли те времена, когда к отрядам окруженцев я выходил в одиночку. Теперь, если кого замечал я сам или (что чаще) Андрей Волков, вызывал из пространственного кармана малую группу быстрого реагирования — и мы шли вместе. Это заставляло нас воспринимать всерьёз, а не как раньше. Если требовалось, выпускал нашего снайпера, он же разведчик: Волков растворялся в лесу и страховал на расстоянии.

Вот и сейчас поступил точно так же. При виде необычного отряда лётчики переглянулись, но никто не решился заговорить первым. Странно: у них все — офицеры, а у нас никого из явных командиров нет, должны были реагировать иначе.

Вышли, познакомились, поговорили. Те даже были не против вступить в нашу партизанскую дивизию. Но вот командир этой дивизии — то есть я — их, мягко говоря, смущал. Да, Система дала мне здоровье и молодость, но явно слегка перестаралась. Кто же знал, что моё идеальное состояние — мальчишка лет шестнадцати?

Но я уже привык. Никого насильно не затягивал и не держал: не хочешь — выбирайся своим ходом. Могу даже оружие подкинуть — после складов недостатка не было. Однако лётчики — это немножко другое дело. Их можно домой отправить тоже своим ходом, но по воздуху: могу даже отдать одну из имеющихся в инвентаре немецких 'малюток'. Но зачем?

А ещё у меня была одна интересная идея: захватить у немцев самолёт (или даже несколько) и передвигаться на нём по тылам. Перелетел, высадил войска, ударил, собрал всех своих, а также неизбежные трофеи в пространственный карман — и улетел куда-нибудь в другое место. Как говорят, ищи ветра в поле и лови конский топот.

Идея просто замечательная. И с захватом самолёта у меня никаких проблем не возникнет — в этом я ничуть не сомневался. Да и проверено уже. Вот только летать не умею. Было желание при подготовке к испытанию поступить в какой-нибудь лётный клуб и научиться. В первую очередь остановила цена: квартиру продавать я не собирался. Некоторые шутят про продажу почки. Но после прихода Системы это не совсем шутка: продал, ушёл на испытание — и там тебе её вернули в лучшем виде, как и все другие органы — подчистили, омолодили, оздоровили.

Вторая причина — модели самолётов. На том, что мне больше всего понадобится в прошлом, в начале двадцать первого века летать не учат. Общие принципы, конечно, те же, но всё равно не то.

Придётся просто искать местных специалистов, которые согласятся летать вместе со мной. Вот этих, например. Сейчас отказались, но вдруг ещё передумают?

Пилот, штурман, радист и стрелок. Первые двое — офицеры: капитан и майор; вторые — старшие сержанты. То есть реальных пилотов всего двое. Если очень понадобится, в случае чего можно рассчитывать перебросить два самолёта.

Как уже сказал, познакомились. Любовь Орлова по привычке всех записала:

Командир экипажа — майор Тимофей Андреевич Комаров.

Второй пилот (он же штурман) — капитан Иван Денисович Макеев.

Радист — старший сержант Пётр Семёнович Горячев.

Стрелок — старший сержант Михаил Ильич Коваленко.

Они не горели желанием подчиняться пацану. После объяснений и наглядной демонстрации возможностей прекрасно понимали: моя внешность не совпадает с реальным возрастом. Но всё равно не горели. Выходит, просто не хотели подчиняться никому, кроме своего официального командования. Что более чем объяснимо.

Но и попасть назад к нашим очень даже хотели. То есть пилотом лично для меня ни один точно не станет. Что ж, отправлю с весточкой домой. Ну и груза какого-нибудь добавлю — сколько захваченный самолёт сможет поднять. Скорее всего, это будут либо окруженцы, либо военнопленные. Самих материальных ценностей таким способом много не увезёшь.

Хотя идеи есть. Представляете: прилетаем мы на нашу сторону на каком-нибудь маленьком неприметном самолёте — том же У-2, например, или ещё чём-то в этом роде, только немецком. Приземлились — я вываливаю из вне лимита всё накопившееся ненужное мне барахло. Представляю, какой шок это вызовет у особистов на той стороне. Там ведь очень разные и непредсказуемые вещи: от пустых вагонов-цистерн (ага, в чистом поле) до... даже не знаю, хоть бери и специально подсовывай что-нибудь непредсказуемое, чтобы им веселее было.

Ну и записку обязательно: 'Привет от Ивана Грозного'. Хотя, пожалуй, это лишнее, хватит и просто: 'Привет от Ивана Грозы'.

Потом достаю из основного пространства всех беженцев, военнопленных и вообще кого встречу — сколько туда поместится. Оставляем всё это в чистом поле и улетаем обратно. А советское командование пусть само разбирается, что со всем этим богатством делать.

Что ж, если эти не согласятся — найду других. А экипажу бомбардировщика пока предложил считать себя как бы прикомандированными к моей дивизии. Я тут главный, и мои приказы в приоритете — но это временно. Как только добуду самолёт, так сразу и отправлю домой.

Неизвестно, согласились бы они или нет — даже после рассказа о том, что я путешественник во времени, и фокусов, демонстрирующих возможности инвентаря. Как уже заметил, большинство не соглашается. Однако кроме меня присутствуют двое настоящих офицеров плюс Любовь Орлова. Теперь именно они и договаривались, а я только демонстрировал, что являюсь командиром. Поэтому если в дивизии появятся ещё подчинённые мне офицеры, будет намного лучше и проще.

А ещё — чем дальше, тем серьёзней я задумывался о своих бредовых планах. Ну, тех, что о 'войне в прямом эфире'. О песнях Высоцкого на волнах 'Маяка' — и не только Высоцкого. О переговорах с советским руководством тоже в прямом эфире, и тоже на волнах 'Маяка'. В общем, полный бред.

Но чего мне бояться? Это ж не моё будущее — в смысле, прошлое. В общем, сам не до конца понимаю: прошлое или ещё какое-то параллельное время.

Казалось бы, с чего бы мне сомневаться, если я давно учу Любовь Орлову новым песням? Она уже больше десятка уверенно исполняет. Вот для того и учу — чтобы было что послушать. Планам это никак не мешает: они пока как бы тоже параллельно существуют.

И вот для осуществления этих планов как раз самолёты и нужны. Вышел в эфир, рассказал о подвигах своей дивизии, песню выпустил, задал свои вопросы советскому руководству — а дальше что? А дальше меня начнут ловить все немцы, какие есть вокруг. Радиопеленгацию уже давно изобрели и успешно применяли. Причём именно немцы лучше всех остальных в этом деле поднаторели. Поэтому после выхода в эфир нужно срочно убираться — хотя бы на сотню-другую километров в сторону.

О, идея! Ведь можно выходить в эфир не только с немецкой территории. Прилетел к нашим, скинул им кучу ненужного барахла — а заодно и в эфир прямо оттуда вышел. В следующий раз — с оккупированной территории, в следующий — вообще от финнов.

Кстати, о финнах и прочих 'чукчах'. Откуда-нибудь из Заполярья тоже можно — причём не разделяя на Швецию, Норвегию, Финляндию, Мурманск, Архангельск и дальше. Там меня вообще даже ловить никто не будет — потому что никого просто нет.

Слышал истории про дрейфующих на льдинах полярников, которым вся страна сочувствует и за них болеет, но помочь не может. Из глубин двадцать первого века это кажется невероятным, а сейчас всё просто. Для многих что Заполярье, что космос — одинаково недостижимы. Ладно, не одинаково, но что-то близкое. Экспедицию организовать ещё можно, но мгновенно отреагировать не получится вообще ни у кого на этой планете.

Вы представляете, какая путаница возникнет? Для разнообразия вообще можно хоть из-под Берлина в эфир выйти. Пускай ловят! Или из-под Лондона. Там места, конечно, густонаселённые, но при желании что-нибудь придумать можно.

Интересно, Шервудский лес у них всё ещё стоит или давно вырубили? Вот прямо из него в эфир выйти было бы забавно. Объявлю себя новым Робин Гудом: буду грабить богатых и раздавать бедным. Ну и англичанам, как самым-самым 'бедным', высыплю из инвентаря самый-самый мусор. Ношеные портянки там и прочее ненужное немецкое обмундирование, которое совсем никуда не годится. Немцы вместо портянок носки носят? Им же хуже, дырявые носки и высыплю. Не зря же я всё подобное тоже во вне лимит складываю.

В общем, шутка хорошая, мне нравится. Надо где-нибудь записать, чтобы не забыть. Товарищ Робин Гроза Гуд — тоже звучит! Может, такой экслибрис себе тоже сделать? Вот если так хоть раз пошучу, то обязательно сделаю. Буду его потом ставить на всю английскую литературу. Хотя нет, не на всю: для Шерлока Холмса я совсем другой экслибрис планировал. Как, впрочем, и для Даниэля Дефо — там нужно что-то с необитаемым островом. Да и для капитана Блада пиратский буду ставить, а не этот.

Однако вернёмся от экслибрисов к радиостанциям. Да и из Подмосковья, раз уж на то пошло, выйти в эфир тоже можно. Чем Москва хуже этих ваших Лондонов и Парижей? Она лучше! После такого выхода в эфир можно даже не сразу улетать, а тихо в город проникнуть. Зачем? Ну, на ту же барахолку сходить — вдруг что интересное прикупить получится. Или в театр, например. Наобещал Любови Орловой всякой романтики — вот и будет повод выполнить.

Поймал себя на желании прямо сейчас открыть атлас с картами и выбрать точки, откуда буду выходить в эфир. Мысль, конечно, хорошая и интересная, но несвоевременная. Вот когда будут самолёты, пилоты и — самое главное — радиооборудование, пригодное для всего этого, тогда и карты можно будет посмотреть.

Как я уже правильно заметил, для всего вышеперечисленного необходимы не только самолёты (которые, я не сомневаюсь, добуду у немцев), но и надёжные пилоты — причём именно во множественном числе. Они должны не просто возить меня по тылам противника, но и быть готовыми вернуться на вражескую территорию после того, как побывают на своей. Вот для этого-то и нужно их несколько: если кто-то откажется, просто вытащу другого — вместе с другим самолётом — и всё равно улетим. Каждый пилот — это ключ к моей мобильности. Но ключ, который может повернуться не в ту сторону.

Почему пилот может отказаться, даже если изначально мы договоримся? Почему он вдруг вздумает так поступить? Да мало ли почему. Может, решит выслужиться перед руководством, захватив меня в плен. А может, изначально будет засланным для тех же целей. Причин может быть много — и ко всем нужно быть готовым.

Кстати, если такое случится, перед тем как улетать обратно с другим пилотом, этого нужно будет обязательно расстрелять на месте за измену — а затем непременно выйти в эфир с оглашением приговора. Причём абсолютно неважно, сам он так решит или будет засланным с конкретным приказом. Во втором случае это даже более обязательно.

Вариант с пленными немецкими пилотами я отбросил сразу. Когда буду захватывать аэродромы, несомненно, лётчиков тоже понахватаю. Только толку от них меньше чем ничего (лично для меня). А вот в качестве военнопленных нашим передать можно — пусть там решают.

Начнём с того, что я ни одному из них доверять не буду — как и ни один из них не доверит мне, чего бы я ему ни пообещал. А теперь представьте: он просто повернёт в другую сторону, когда мы уже в небе. Что делать? Пистолетом угрожать? Или в пространственный карман забрать? Да, можно. Но дальше-то что?

Поэтому любые угрозы пилотам уже в небе мне кажутся странными: ведь вместе разобьёмся. Я не могу позволить себе доверять тому, кто в любой момент может стать моей могилой.

Что тоже вариант. Немец может запросто пожертвовать собой, чтобы уничтожить такого опасного для Германии врага, как я. Просто представил ситуацию на себе: смог бы я так поступить? Да, смог бы. Поэтому не стоит думать, что противник не сможет. И неважно, что в сорок первом году это для них пока ещё большая редкость.

Герои ведь есть не только у нас. У немцев их тоже хватает. Страна, у которой нет героев, Гитлерюгенд не воспитает. Вы хоть представьте мальчишку с фаустпатроном, выходящего на русский танк. Он точно знает, что война уже проиграна, и точно знает, что у него никаких шансов. И всё равно выходит. Это вообще нечто запредельное. Нет, для нас как раз совершенно понятное и приемлемое, а для всего остального мира именно запредельное.

Так что повторюсь: герои были не только у нас — у немцев их тоже хватало. Ну и у японцев, конечно. А вот у американцев с англичанами с этим делом было туго. Французов вообще не вспоминаю: их герои кончились ещё при Наполеоне — вот при походе на Москву все в нашей земле и остались.

Это я не говорю о том, что такого немца надо будет как-то залегендировать в своей дивизии. Нет, спрятать его я, конечно, смогу. Да что там немца — я несколько таких карманных дивизий смогу организовать, которые просто не будут знать друг о друге. Только зачем мне это надо?

Поэтому нужно искать пилотов только среди своих — причём не одного, а нескольких. Ну и самому учиться пилотировать самолёт тоже не помешает. Эти лётчики отказались служить моей дивизии на постоянной основе? Что ж, пусть хотя бы научат меня летать.

И нет, я не обольщаюсь: прекрасно знаю, что хорошим пилотом не стану. Но мне достаточно уметь хотя бы посадить самый хлипкий самолёт, не сильно его при этом разбив. Ну и парашют тоже никто не отменял. Без парашюта — в небо ни ногой.

Знакомить или не знакомить свою партизанскую дивизию с новыми офицерами? Раз они в неё полноценно не собираются вступать, то вроде как и не обязательно. С другой стороны, как минимум командный состав должен знать о такой возможности — при наличии самолёта улететь на родную землю. Ну, так это не проблема: именно они с пилотами и общались.

Это я ещё никому не говорил, что несколько таких самолётов, взятых на первом аэродроме, у меня во вне лимите лежат.

Для начала посоветовался с Любовью Орловой. Уж она-то в любом случае должна составить документы. Она посоветовала показать их, кроме Савелия Петровича и лейтенанта, как ни странно, ещё нашему снайперу — Андрею Волкову. Он вроде как официально в командный состав не входил, но постепенно набирал всё больше и больше авторитета.

Также требовалось показать пилотам самим, что моя дивизия существует не в фантазиях, а на самом деле. Поэтому я вынимал их из пространственного кармана во время привалов — ноги, так сказать, размять. В переносной бане попариться, посмотреть на завершение строительства бытовки. С бойцами и специалистами общаться не запрещал.

Вот баня на них произвела самое неизгладимое впечатление. Даже когда позабирал в пространственный карман обломки их самолёта, они не так сильно удивились. Там даже были благодарны. Майор Комаров пояснил, что в инструкцию входит уничтожение секретной военной техники, чтобы она не попала к немцам. И тяжёлый бомбардировщик Ер-2 на данный момент именно такой техникой и является. А тут я взял и всё забрал — будто ничего и не было. К тому же честно пообещал, что, когда окажусь у наших, просто высыплю это где-нибудь на обочине дороги. Такое отношение к самолёту экипаж немного покоробило, но всё равно лучше так, чем если он достанется немцам.

Ну и, повторюсь, баня на них произвела самое неизгладимое впечатление. Она на всех его производит. В ней не только парились — её ещё и щупали руками. Разве что на зуб не пробовали. Наши же, уже привыкшие, смотрели на лётчиков как на каких-то дикарей, впервые увидевших самолёт. Они вообще ходили по лагерю как туристы в музее: каждый предмет вызывал удивление. Но баня всё равно была вне конкуренции.

Ну и главная цель, для которой я эту экскурсию устраивал, — чтобы отдохнули и отоспались. А также хорошо накормить. Когда придёт время вести самолёты за линию фронта, они должны быть именно отдохнувшими, выспавшимися и не голодными. Соответственно, когда я довёл их до нужного состояния, спрятал в карман — уже до того момента, когда понадобятся и почти не вытаскивал.

Глава 4 Бытовка премиум-класса

Кстати о бане, а вернее о бытовке. С появлением целой толпы разнообразных специалистов её строительство резко ускорилось. Раньше, например, я думал, что сам буду электричество проводить, а теперь есть местный электрик. Не то чтобы он справился сильно лучше меня, но время лично мне освободил. Да и по любым вопросам, не связанным с деревом, было к кому обратиться. А при деревянных работах механики с токарями тоже оказались не бесполезны — руки у них откуда надо растут.

Сначала я планировал обойтись примитивным сарайчиком — дом премиум-класса строить не собирался. Потом стало не до того: взялись за баню. Набрали опыта — и вот уже строить простой сарайчик как-то не с руки. К тому же удалось захватить вагончики авторемонтников. Казалось бы, готовые бытовки — но к тому времени они выглядели слишком примитивно. Хотелось большего.

Постепенно набралось много разных специалистов. И вот передо мной — переносной дом премиум-класса, какой только можно построить в нынешних условиях. Причём не только в походных: на каком-нибудь заводе вышло бы не сильно лучше. И не только в СССР — во всяких там Англиях с Америками результат вряд ли оказался бы куда совершеннее.

Ну что ж, бытовку мне наконец построили — куда солиднее и надёжнее, чем бывает обычно. Вернее, чем я помню из своего времени — вот так будет правильнее сказать. И не просто построили, а полностью оборудовали.

С этого момента больше не было причин откладывать наши с Любовью Орловой отношения. Только не надо думать, что раньше я затягивал специально. Я вовсе не хотел портить этот момент всякой ерундой вроде 'в палатке' или чем-то подобным. Рай в шалаше — он, конечно же, тоже рай, но именно что 'тоже'. В комфортабельной квартире куда лучше. Чего-то волшебного и необычного тоже не ожидал.

Всё произошло спокойно и обыденно. Вернее не так, не обыденно, а обычно. Как будто мы уже давным-давно любовники. И я этому даже рад: из личного опыта могу судить, что когда всё случается ярко, страстно, случайно — то случайным и остаётся. Редко когда длится долго. Да что там редко — ни разу не было. Несколько дней, возможно, недель страсти — а потом расставание. А все длительные отношения как раз и были такими, обычными.

Я долго ругался на Систему за слишком молодое личико, которое она мне устроила, и далеко не сразу заметил: в этом есть свои плюсы. Казалось бы, часть бойцов обросли, часть как-то решают вопрос и бреются — а мне хоть бы что. Нужно было обратить внимание, что самому мне это просто не требуется, — но дошло далеко не сразу.

Однажды Любовь Орлова провела ладонью по моему лицу — и я вдруг спохватился: небритый! И тут же понял: мне это просто не нужно. Ни щетина, ни бритва, ни утренние ритуалы. Система позаботилась — и это неожиданно оказалось удобным.

Бытовка, надо признать, получилась комфортабельнее отдельной квартиры — если судить по местным меркам. Да и по меркам моего времени она в грязь лицом не ударит. Всё как положено: санузел, кухня, гостиная, спальня с большой двуспальной кроватью — и отдельная комната для Любови Орловой.

В её комнате стоял ещё один стол — может, не такой красивый и солидный, но такой же капитальный. Имелся большой шкаф для гардероба и несколько мест, заранее интегрированных под её сундуки — не только под имеющиеся, но и под будущие.

Разглядывая шедевр нашей архитектуры, я не мог понять, что в нём не так. Всё строго по плану, тем более что сам участвовал на каждом этапе и от плана отойти шансов не было никаких. Я даже больше скажу: не просто по плану, а заметно лучше, чем по плану. В процессе вносились всякие разные улучшения — вот и получилось. Но всё равно чего-то не хватало. Вот всё, как заранее планировалось, и всё равно не хватало.

И потом до меня дошло: а где моя комната?

Это вроде бы моя бытовка, моя квартира, мой 'дом'. При этом отдельной комнаты именно для меня не оказалось. Формально моей считалась гостиная — она же библиотека, она же кабинет. Отсюда планировалось вести радиопередачи, когда добудем или построим радиостанцию. Но именно что формально: полностью моей она как бы и не была.

Вот так всегда и получается: приведёшь женщину в дом — и он перестаёт быть твоим. Всё переставляется, перекладывается, оказывается в самых неожиданных местах...

Хотя, надо сказать, Любовь Орлова в таком замечена не была. Напротив: она любила порядок. Если ножницам положено лежать под левой ножкой стола — значит, они и будут там лежать. Идеальная женщина! Если, конечно, сумеешь убедить её, что именно там ножницы и должны находиться. У меня иногда получалось.

Кстати, словом 'бытовка' я по инерции называю и баню, и этот свой 'дом на колёсах' (который, впрочем, без колёс). Изначально они действительно планировались как простые бытовки, но потом аппетиты росли — вместе с размерами пространственного кармана. Да и общая концепция осталась прежней: прямоугольник с прямой крышей. Крыша строго прямая — чтобы можно было подвешивать конструкции одну над другой. Когда предмет в стазисе, ему без разницы в какой точке инвентаря стоять или висеть.

Баня получилась сравнительно небольшая: четыре на восемь и на три метра. А основная жилая бытовка, соответственно, четыре на двенадцать и на три. Ну да, на тот момент это был максимум, который мог поместиться в длину.

Строилась она дольше не только из-за размеров, но и потому, что требовала полного обустройства внутри — включая всю мебель. А ещё потому, что я не спешил: хотел сделать сразу и хорошо.

И кстати, о размерах. На этот раз — не самой бытовки, а моего пространственного кармана. Поскольку я принимал непосредственное руководящее участие на всём протяжении процесса, то объект вполне мог считаться сделанным мною лично. И Система это подтвердила, когда готовая бытовка отправилась вначале во вне лимит, а уже из него была перемещена в общее пространство инвентаря. Тут никаких сюрпризов — всё как планировалось.

Почему-то ожидал, что мне сразу после такого большого объекта и следующий уровень самого инвентаря выскочит. Понятно, не уровень самого пространственного кармана, а стандартное напоминание от Системы — каким бы он был, если бы это засчитали. Но нет, ничего такого на этот раз не произошло.

Впрочем, это и неудивительно. Пространство‑то растёт не в арифметической, а в геометрической прогрессии, и чтобы перейти на следующую косую сажень в кубе, всякий раз требуется всё больше и больше этого самого пространства 'накачать'. Не удивлюсь, если в скором времени даже переброска эшелонов и самолётов не обязательно будет это делать. Хотя, учитывая, что самого пространства от этого меньше не становится, какая‑то условная циферка особого значения не имеет.

На самом деле это и так уже совсем недавно было. Я тогда даже подсчитывать не стал, сколько объёма в моём личном восьмом уровне, так как это — восемь моих личных косых саженей в кубе. Да и сейчас, просто перед самым завершением строительства бытовки, померил и убедился, что двадцать метров войдёт. Так и получилось — буквально впритык. А учитывая, что площадь бытовки — сорок восемь квадратных метров, а её объём — сто сорок четыре кубометра, то этого для перехода на следующий уровень точно не хватит: там речь идёт о тысячах этих самых кубометров.

Сколько бы я ни ворчал, а комната у меня тут всё-таки есть — библиотека. Правда, пока без главного наполнения: книг. Их предстояло расставить по полкам — чем я и занялся (ладно, не в первую очередь, но всё же занялся).

Работал, разумеется, не снаружи, а внутри пространственного кармана. Это сильно увеличивало моё личное время системного испытания, но я давно перестал обращать на это внимание. Ещё с тех пор, как осознал: теперь я отвечаю за людей и фактически бодрствую двадцать четыре часа в сутки, отсыпаясь лишь внутри.

Книг на самом деле накопилось уже больше, чем я предполагал, и их все стоило расставить красиво и с толком. Тем более у меня уже имелись два экслибриса: дивизионный и личный. Гравёр исправил первоначальное недоразумение, и теперь мой экслибрис выглядел достойно — почти как тот, что я придумал в детстве. Только вместо 'Иван Гроза' значилось 'Товарищ Гроза'.

Как уже заметил, времени снаружи на это никак бы не хватило, зато имеется неограниченный запас его же внутри. Спокойно сидел за столом и занимался любимым делом. Перебирал, рассматривал, пропечатывал экслибрисы, оформлял в каталоге. Ну и для каждой книги выбирал своё место на полке.

Это был необходимый мне отдых. Поставлю несколько книг (или даже десяток) — и можно возвращаться в реальный мир: руководить дивизией. Или просто сесть почитать, рискуя очнуться на последней странице.

Когда выпадала свободная минута снаружи, то приглашал к этому занятию и Любовь Орлову. В конце концов, библиотека как бы не только моя личная, а ещё и дивизионная — неудивительно, что к её каталогизированию приложит руку и секретарь дивизии.

К тому же не стоит забывать, что прибыл я сюда из мира информационных технологий. Даже не так — не из мира информационных технологий, а из информационного мира. В котором нематериальная информация не менее важна, чем материальные объекты.

Уехать куда-нибудь в поход на несколько дней в самую глушь, оставить дома все гаджеты можно, и это даже прикольно. Но если там задержаться чуть подольше, то становится уже совсем не прикольно и неуютно. Поэтому даже если бы возня с книгами не была моим любимым занятием, она всё равно стала бы некой отдушиной.

Один из шкафов в гостиной был вовсе не книжным. Я не забыл о своём замысле: сделать застеклённые витрины для интересных образцов оружия. Мебельщики справились на славу — шкаф получился именно таким, как я задумывал. Правда, стёкол в открывающихся дверцах пока не было, но это дело поправимое. Как только подвернутся подходящие — сразу вставим. На армейских складах, увы, именно этого ресурса не нашлось.

А я уже начал раскладывать по полочкам наиболее понравившиеся мне образцы оружия. Разобрать, почистить, собрать. Каталогизировать, сделать табличку с красивым описанием.

Последнее, впрочем, делал не я сам — мне Любовь Орлова помогала. Собственно, как увидела мой корявый почерк, так сразу отобрала и больше меня к такому важному делу не подпускала. И ничего он у меня не корявый, для моего времени вообще красивый, просто сейчас у многих куда лучше.

Я этот шкаф заполнил экспонатами даже быстрее, чем книжные полки — книгами. Оно и понятно: и полок, и книг у меня больше чем достаточно, вернее — больше чем поместится. А тут и шкаф небольшой, и образцов не так уж много. Во всяком случае, достойных выставления напоказ. Возможно, среди невзрачных железок найдётся что-то куда более ценное, но в этом разбираться нужно.

Вдруг перед глазами вспыхнуло уведомление:

Внимание! Получен навык:

Коллекционер: 1

Я замер, осмысливая происходящее. А это ещё откуда? Нет, так-то понятно и логично, просто неожиданно. Коллекционировать я всегда любил: от фантиков в самом детстве до много чего ещё. Правда, потом на книгах остановился.

Не знаю, что даёт этот навык, но мне уже заранее нравится. 'Коллекционер первого уровня' — звучит скромно. Надо будет обязательно прокачать хотя бы до двойки. Вот только как лучше действовать? Углублять ту самую оружейную коллекцию, за которую, судя по всему, навык и дали, или сразу взяться за новые направления?

С увеличением и улучшением этой оружейной коллекции я примерно представляю себе, что надо делать. Необходимо довести каталогизацию до совершенства: не просто перечень стволов, а подробные описания, история каждого экземпляра, технические тонкости, возможные аналоги. Для этого, конечно, потребуется специальная литература — но я не сомневаюсь, что раздобуду её. Если не здесь и сейчас, то уж по возвращении в своё время точно: интернет мне в помощь.

Ещё можно на каждый предмет экслибрис поставить. И не надо мне тут рассказывать, что пистолет не книга и их туда ставить нельзя. Да, не книга. Только для оружия специальные знаки тоже есть, клеймо называется. Да, вот сделаю специальное своё личное клеймо и обязательно на каждом экземпляре пробью. Тем более что это гравёр всего один, а специалистов именно по металлу в нашей дивизии сейчас больше чем достаточно. Уж с чем с чем, а с клеймом они на раз справятся.

Кто‑то наверняка скажет: варварство, портить ценные образцы своими метками. Но если подумать — почему это нормально для книг, а для оружия вдруг недопустимо? Экслибрисы на переплётах никого не возмущают. Так чем хуже пистолет из личной коллекции?

'Это снизит ценность', — возразит иной знаток. Возможно, поначалу. Но со временем всё обернётся наоборот: предмет обретёт свою историю, а значит, станет дороже. С книгами именно так и происходит — почему с оружием должно быть иначе?

Правда, тут есть важное отличие. Для книги личный экслибрис — дело привычное. Даже если владелец — никому не известный человек Вася Пупкин, его знак не прибавит и не убавит ценности раритету. Он просто будет, как часть книги. Даже если это какое-нибудь действительно раритетное прижизненное издание. Раз книга оказалась твоей, то и право имеешь.

С оружием так не выйдет. К сожалению, у оружейного клейма, как, впрочем, и у любого другого, есть один серьезный недостаток — оно очень маленькое. Там особо не развернешься. Но все равно надо будет подумать.

Чтобы клеймо не обесценило, а наоборот, повысило статус экземпляра, нужно стать признанным коллекционером — пусть даже в узких кругах. Но кто сказал, что я не могу им стать? Система уже отметила моё увлечение — остальные рано или поздно последуют её примеру.

А что, если завести ещё коллекции? Не ограничиваться оружием, а попробовать иные направления? Например, модельки танков в натуральную величину — затея, конечно, грандиозная. Уверен, за такую коллекцию уровень навыка подскочит ощутимо. Правда, пока негде их хранить (вне лимит, скорее всего, не считается), но идея пусть останется в запасе.

А пока нужно подумать о чём-нибудь менее габаритном — монетах, например. А ведь у меня их уже накопилось немало. Не сомневаюсь, что такую коллекцию Система должна одобрить. Особенно если это будут золотые монеты. Нужно обязательно пересмотреть, что там есть, выбрать отдельные образцы, составить каталог... Тут даже можно не самому составлять, а озадачить Любовь Орлову, она это дело любит. В общем, для начала займусь этим, а дальше посмотрю.

Кстати, экслибрисы тоже вполне себе стандартный предмет коллекционирования. Обязательно подумаю и над ними. В своё время не то чтобы их коллекционировал специально, просто изготавливал себе чуть ли не по любому случаю. Однако и отдельный альбом с чужими тоже имел. Нужно и тут себе такой же завести.

Перешёл из библиотеки в спальню, вспоминая, что тут у нас совсем недавно было. Отчего это я Систему обвиняю, как будто свои собственные школьные годы забыл? Нет, ничего не забыл. Всегда выглядел моложе, чем есть на самом деле. В первых классах — на год, в последних — уже на два. В детстве даже такая разница кажется огромной. Я тогда сильно переживал из-за этого.

В студенческие годы я и вовсе казался вечным первокурсником. Правда, к тому моменту переживания остались в прошлом. Кто-то, наверное, с досадой предъявлял бы паспорт при покупке сигарет, но я никогда не курил — таких неудобств не испытал.

Со временем разрыв между реальным возрастом и внешностью только рос. Как говорил Карлсон: 'Я мужчина в самом расцвете сил'. Так вот, мой 'расцвет' достиг пика к сорока пяти — выглядел я тогда примерно на тридцать пять, а то и моложе. Неплохое возмещение за школьные комплексы, согласитесь. И дело не только во внешности: я именно так себя и ощущал — не на мифический психологический возраст, а на те самые тридцать пять, физически. Потом разница понемногу сокращалась, но никогда не исчезала полностью.

Так что нечего пенять на Систему, будто она ошиблась. Она лишь выдала то, что всегда было моей личной особенностью. В долгосрочной перспективе — очень даже выгодной. Насколько я знаю, все мои предки, умершие от старости, перешагнули девяностолетний рубеж, а некоторые дотянули и до сотни. Теперь это ещё и моя генетическая черта — причём доминантная.

Другое дело — испытание, которое длится всего год. Тут меня ждут те же неудобства, что в школе, только усиленные. Но помимо испытания есть и реальная жизнь — если, конечно, выживу.

Кстати, многие игроки, задержавшиеся в прошлом дольше года, рассказывали о похожем феномене. Нет, возраст у большинства был не шестнадцать, а где-то между двадцатью и двадцатью пятью, иногда и старше. Но все отмечали: старели они куда медленнее окружающих. Создавалось впечатление, что Система не просто выдала максимум здоровья, но и обнулила возраст. Часы начинали тикать не с отметки, соответствующей внешности в новой жизни, а с нуля.

Так что теперь это не моя личная особенность, а общая черта всех игроков и попаданцев. Если я и начну выделяться из толпы, то лишь лет через сто. А до тех пор — обычный представитель вида, не более.

Да, приятно планировать будущее на миллион лет вперёд, даже на сто лет приятно. Но вернёмся к нашим баранам — или, в данном случае, государственным.

Сейчас подумал, что зря проигнорировал дежурного возле системной стелы. Регистрация там помогает ещё и при возвращении — когда тебе выдают новые документы с твоей новой молодой внешностью. Но, опять же, не критично: просто займёт чуть больше времени, и только.

К моменту моего ухода на испытание в большинстве стран уже устоялась новая система документов для попаданцев. В первую очередь в паспорте открытым текстом указывалось, кто перед вами: Игрок, Супер, Попаданец или Культиватор. В некоторых странах эту отметку размещали прямо на обложке. Да ещё и цвет этой самой обложки был другим. Вот такая вот дифференциация штанов — или, как в данном случае, паспортов.

Второй особенностью были три возраста, указанные в документе. Во-первых, реальный возраст — тот, что был до испытания. Тут всё по классике: дата рождения, дата смерти (то есть дата прохождения испытания) и точная цифра возраста. Затем к этому прибавлялась ещё одна цифра — время, проведённое на испытании. В скобках уточнялось, что данные записаны со слов владельца, а организация, выдавшая документ, за точность этой цифры ответственности не несёт. И, наконец, третья строка: двадцать один год плюс дата прохождения испытания. С этого момента и отсчитывался новый возраст.

Почему именно так? Во-первых, ты теперь точно совершеннолетний. Забавно, но даже если несовершеннолетний пройдёт испытание, ему тоже будет двадцать один год — со всеми правами и обязанностями. Во-вторых, это позволяло избежать выплат пенсий. Подавляющее большинство отправившихся на испытания как раз достигло соответствующего возраста и шло за молодостью. Представляете, какая экономия? С другой стороны, с какой стати платить пенсию молодому и здоровому человеку?

И нет, это не наше родное государство с родным пенсионным фондом так придумало. Всё, что касается коррупции, откатов, распилов, освоения бюджетов и прочих 'западных ценностей', к нам приходит именно с Запада. Там это умеют, любят и ценят. И, что самое главное, практикуют. Абсолютно всегда и без исключений! России в этом смысле цивилизованного Запада никогда не догнать.

Сколько было криков и возмущений — причём в первую очередь на том самом 'цивилизованном Западе'! У нас пенсия в основном солидарная, а у них — накопительная. Представьте: человек всю жизнь копил, откладывал, жил в напряжении — а ему вдруг говорят, что, пока не достигнешь нового пенсионного возраста, ничего не получишь.

И что характерно, Система, которая обычно не терпит притеснений своих игроков, в этом случае ничего не предпринимала. Да и с чего бы ей вмешиваться? Какая вообще пенсия в средневековье?

А я ещё раз осмотрел нашу двуспальную кровать и то бельё, которое выменял на одном из белорусских хуторов. Тогда мне заломили цену буквально запредельную, но ни о чём не жалею.

Потом Любовь Орлова провела пальцами по моему лицу — небритому, но и не требующему бритья. И я вдруг сразу понял, почему оно у меня такое молодое. Да, это моя личная особенность, которую Система лишь усилила.

Всех С Новым Годом! А поскольку эта глава выходит строго по графику, то она не новогодняя. Значит, новогодняя будет завтра.

* * *

Ещё раз С Новым годом! Обещанная новогодняя глава вне графика.

Глава 5 Знамя, которого нет

Поначалу я думал, что больше всего претензий будет как раз из‑за того, что советская дивизия названа именем царя. Но нет, ошибся. Это тоже многим не нравилось, однако куда больше возражений вызывало слово 'Краснознамённая'. Казалось бы, что тут такого? Какая она ещё может быть в Советском Союзе? Оказалось, это не просто красивое слово в названии, а награда, которую ещё нужно заслужить.

Вот меня и спрашивали: кто, за что и когда успел наградить меня красным знаменем? Причём на полном серьёзе. Какие вообще могут быть претензии к самозванной дивизии с самопридуманным названием — ну, кроме того, что она самозванная? Так что если такие претензии и есть, то ко всему сразу, а не по частям.

Признаюсь честно, что не сразу понял, о чём конкретно идёт речь. Думал, что наградить должны именно знаменем — то есть буквально красным флагом. Оказалось, нет: речь шла об ордене Боевого Красного Знамени, откуда и возникала путаница — во всяком случае, в моей голове.

Так‑то я знал, что в СССР орденами награждали не только людей, но и организации, боевые части, газеты, колхозы и много ещё чего. Но там всегда в названии так и говорилось: 'ордена Ленина', 'ордена Трудового Красного Знамени', 'ордена...' — а тут просто 'Краснознамённая'. Непонятно, короче.

Однако не стал признаваться в своём невежестве и продолжил гнуть собственную линию, держась за буквальный смысл слова. Тем более что, если разбираться до конца, именно я был прав — а не они.

— Надо будет — сам себя красным знаменем награжу, — возражал в таких случаях я.— Вот как только алый шёлк найду и золотые нити к нему — так сразу и награжу. Вы ещё не представляете, что за надписи я там золотым по красному вышью. А идей у меня много.

— Я представляю, — обычно отвечала Любовь Орлова.

— Тебе можно, — соглашался я.

К чему я вдруг это вспомнил? Да к тому, что командир экипажа бомбардировщиков, майор Комаров, именно с этим вопросом и подошёл.

— За Родину! За Сталина! За царя Ивана! — ответил я ему.

— В смысле? — не понял он.

— Так будет вышито на нашем знамени, — усмехнулся я.

Тот удивлённо поднял бровь.

— Представляешь, — продолжил я, — в углу, как и положено, серп и молот, в центре — чёрный профиль Ивана Грозного, внизу золотыми буквами вышито: 'Первая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Грозного, Ивана Васильевича'. Ну а сверху — то, что я тебе сказал: 'За Родину! За Сталина! За царя Ивана!'

Он, конечно, представлял это очень плохо. И не только он. К спору прислушивались бойцы нашей дивизии — они тоже начали возражать.

— Не поместится, — ехидно вставила свою реплику Любовь Орлова.

— Что не поместится? — не понял я.

— Первая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Грозного, Ивана Васильевича, — ответила она. — Это тебе не на самолётах трафаретами выписывать. Знамя, оно хоть и не маленькое, но туда целую книгу не запихнёшь.

— Ты вообще на чьей стороне? — в шутку возмутился я. — Ты у нас дивизионный комиссар, поэтому должна быть строго за царя.

— Но ведь на самом деле не поместится, — возразила она. — А если мелкими буквами вышить, то теряется всякий смысл. Всё равно не разглядишь, пока близко не подойдешь.

— Да, проблема, — согласился я. — Что же делать?

Тишину разорвал хрипловатый смех Савелия Петровича:

— А может, сократим? '1‑я Партизанка им. Грозного' — и всё. Лаконично, понятно, без выкрутасов.

Бойцы загомонили, обсуждая предложение. Кто‑то кивал, кто‑то морщился.

— Слишком просто, — покачал я головой. — Знамя должно внушать. Должна быть мощь, размах, историческая преемственность... Чтоб сразу было ясно — Россия превыше всего: от Орды до Федерации.

— О! — обрадовался я после небольшой паузы. — Так и напишем: 'От Орды до Федерации'. Так даже лучше получится.

— Я согласна! — тут же заявила Любовь Орлова. — Прямо сейчас и запишу в новом уставе нашей дивизии.

Однако далеко не все с ней согласились, хотя девушка уже уселась за свой стол и достала письменные принадлежности.

— Тогда оставь только 'За Родину! За Сталина!', — предложил лейтенант Смирнов.

— Нет, это и так все знают, — возразила ему Орлова. — Можно, конечно, остальное — в приказах, в документах. На поле боя важнее дело, а не вывеска.

— Вывеска? — я приподнял бровь. — Ты называешь наше знамя вывеской?

— Я называю его инструментом, — парировала она. — Который должен работать, а не пылиться в сундуке из‑за перегруженности деталями.

— Ну, допустим, знамя ни в каких сундуках пылиться точно не будет. Повешу его у нас в спальне. Вот прямо над кроватью.

— Не надо, — отозвалась Любовь Орлова. — Над кроватью ты обещал большое зеркало повесить. На весь размер потолка.

— Да, обещал, — сделал вид, что смутился, я. — Значит, над кроватью отменяется.

— За Шамана Грозу, — неожиданно влез с советом Андрей Волков.

— Товарища Грозу, — машинально поправил я.

— Можно и так, — согласился он. — За Товарища Шамана Грозу.

Я усмехнулся. Да, такое название будет даже более комичным, чем предложенное мной. Однако никто, кроме своих, не поймёт. Майор Комаров, до этого молча наблюдавший за спором, наконец подал голос:

— Товарищи, давайте подумаем прагматично. Знамя — это символ. Оно должно быть узнаваемым на расстоянии, читаемым в дыму боя. Если мы напихаем туда всё, что только можно, получится пёстрая тряпка, а не боевое знамя.

Не стал ему напоминать, что он вообще‑то у нас в дивизии временно и право голоса не имеет. Разве что только чисто совещательное. В лагере повисла задумчивая тишина. Каждый мысленно примерял разные варианты — представлял, как будет выглядеть полотнище в бою, как его поднимут над лесом, как бойцы будут идти за ним в атаку.

Я окинул взглядом собравшихся — в их глазах читалась не просто критика, а искреннее желание помочь. Они не отвергали идею, они хотели сделать её лучше.

— Хорошо, — подвела итог Любовь Орлова. — Давайте сделаем так: оставим 'За Родину! За Сталина!' снизу. В центре сверху — профиль Ивана Грозного и серп с молотом в левом верхнем углу. Думаю, это будет разумный компромисс.

Комаров кивнул:

— Соглашусь. Такое знамя и врагу будет понятно, и своим — гордо нести.

Бойцы одобрительно загудели. Кажется, мы наконец нашли вариант, который устраивал всех.

— Злые вы, уйду я от вас, — сказал им и демонстративно отошёл аж на три шага в сторону.

После чего достал из инвентаря две пудовые гири и также демонстративно начал ими жонглировать, типа занимаясь спортом. А сам втихаря ухмылялся. Начиналось всё с того, что многие пеняли мне в вину, что я не имею права на это самое красное знамя. А закончилось бурным обсуждением того, что именно надо на том знамени вышить. Что, собственно, и требовалось.

Я не просто для вида жонглировал гирями. С первого же дня пообещал себе: как только добуду еду — сразу начну качать силу. Сначала простейшими упражнениями, а позже — построю целый тренажёрный зал. Грандиозные амбиции, особенно если ты оказался в сорок первом году абсолютно голым и толком не понимаешь, что вокруг происходит. Даже если готовился заранее.

Поначалу с тренировками не ладилось — но не из-за лени. Совсем нет. События накатывали волнами: сначала жандармы, потом знакомство с Любовью Орловой, первые окруженцы, контрабандист Савелий с его запасами продуктов... А следом — бандитский лагерь на болотах, откуда мы вынесли немало полезного, в том числе несколько гирь: пудовую, двухпудовую и ещё одну — неопределённого веса.

Казалось бы, вот он, момент — пора браться за тренировки. И я взялся — правда, первые трюки с пудовой гирей ещё на армейских складах были. Но там скорее для того, чтобы покрасоваться перед девушкой. Однако потом втянулся. Несмотря на хаос событий, время для занятий находил всегда.

Благо оно у меня теперь — возобновляемый ресурс. Не само по себе, понятно, а потому что есть пространственные карманы. Там я проводил большую часть времени: спал чаще, чем снаружи, успевал разобраться с делами, а заодно и тренироваться. Ну а раз так, то почему бы и серьёзно спортом там же не заниматься.

На самом деле, прокачка силы была изучена лучше всего. И не случайно: её проще измерить. Хоть в ньютонах, хоть в мидиклорианах, хоть 'в правде' — суть одна. Берёшь гирю и поднимаешь. Сколько килограммов поднял — столько в тебе силы. Конечно, всё не так примитивно, но в первом приближении именно так.

К делу подходили с научной точки зрения. Проверяли, какие комплексы упражнений быстрее наращивают силу, какие тренажёры эффективнее, какие гантели дают лучший результат. Изучали влияние питания, фиксировали прогресс, анализировали данные. Добровольцев хватало — кто же откажется от почти халявной единички в характеристике? То, что попотеть придется, не так страшно, особенно когда ты здоровей, чем от природы был когда-либо в жизни.

Со временем я выработал собственный режим. Утро начиналось с разминки, затем — работа с гирями, чередование подходов, контроль дыхания. Я даже втайне от Любови Орловой вёл дневник, отмечал прогресс, корректировал нагрузку. Иногда экспериментировал: добавлял новые упражнения, менял темп, пробовал нестандартные связки. Почему втайне? На самом деле до сих пор стесняюсь этих своих занятий. Занимайся я при всех и снаружи, быстро бы привык, но в инвентаре никто не видит — вот до сих пор и стесняюсь.

Нет, так как сейчас — напоказ пожонглировать гирями — очень даже могу. А регулярно заниматься почему-то всё ещё стесняюсь. Не исключено, что именно ради внешнего эффекта. Если все будут видеть каждодневные тренировки, то никого мои фокусы с гирями и прочими тяжёлыми предметами не удивят. И да, тут тоже бывают фокусы. Если очень понадобится, могу просто уходить в инвентарь, там отдыхать, после чего возвращаться и жонглировать дальше. И так хоть до бесконечности. Причём не пудовыми, а двухпудовыми гирями.

Воспитательный эффект, опять же: командир у нас — самый сильный. И если в соревнованиях на руках меня некоторые и смогли победить, то тут уж не получится ни у кого. И, кстати, реально не получится даже без фокусов с инвентарём — всё-таки девятка выносливости говорит о многом.

Давно перестал жонглировать гирями, и ушёл в инвентарь, чтобы там продолжить уже серьезную тренировку.

У этой характеристики, имею в виду силу, а не выносливость, были свои особенности. Мне, например, Система добавила единичку к силе просто за правильное распределение авансовых очков — но никаких дополнительных мускулов при этом не появилось. Впрочем, тут особый случай: при перемещении в прошлое я получил не только здоровье и молодость, но и максимально оптимальное тело — причём безотносительно к его изначальным характеристикам.

Так вот, при вложении первого очка в силу тело внешне не меняется — просто растёт показатель. Противоречит законам физики? Не особо. В реальности хватает примеров, когда человек с менее выраженными мускулами оказывается сильнее того, у кого мускулатура массивнее. И это без всякой Системы.

Но дальше картина меняется. При добавлении второго, третьего и последующих очков мускулы всё-таки начинают расти — хотя и не так быстро, как при обычных тренировках. Сначала меняется рельеф, а уже потом идёт прирост массы.

Если же качаться 'по-старинке', рассчитывая получить ту же единичку силы, действуют привычные законы — с поправкой на Систему. Мышцы растут, но медленнее, чем у человека без её влияния.

Я прикинул, как это будет выглядеть на практике конкретно в моём случае. До шестого уровня силы я почти не изменюсь — разве что при очень внимательном рассмотрении можно будет заметить перемены в рельефе. На седьмом стану чуть крупнее, но всё ещё смогу носить нынешнюю одежду. А вот с восьмёрки, девятки, а особенно десятки — тут уж никуда не деться: разрастусь так, что мало не покажется. По моим меркам, конечно.

Вспоминаю монстров-армрестлеров, которых приводил в пример раньше. Но это не мой путь. У меня никогда не было массивной мускулатуры, так что и при прокачке силы она не станет резко разрастаться. Скорее будет накапливаться внутренняя мощь — та самая, что позволяет поднимать больше, держаться дольше, бить сильнее, не превращаясь при этом в ходячую гору мышц. Да и в выносливости, как уже не раз говорил, у меня изначальная девятка, о чём забывать никогда не стоит.

В этом, пожалуй, и есть преимущество Системы: ты получаешь силу без крайностей. Нет нужды жертвовать подвижностью ради массы, скоростью ради выносливости. Всё сбалансировано так, как в жизни не бывает.

Однако, сколько бы я ни старался, результатов пока не было. И это несмотря на уже упомянутую девятку в выносливости, которая позволяла мне тренироваться часами напролёт. Вон восприятие само поднялось на единичку — просто оттого, что я использовал его ежедневно, вернее, еженощно. А сила... Сколько её ни качаю, Система пока ничего не признаёт.

Вроде бы всё налицо: руками чувствую, что могу поднять куда больше, чем в начале пути. Но официального подтверждения от Системы нет. Видимо, упёрся в какой-то потолок. Хотя, если задуматься, никакого потолка нет — просто прошло ещё слишком мало времени. Несколько месяцев упорных тренировок — и эта заветная единичка всё равно станет моей.

Решив не ограничиваться одними гирями, я заказал у наших новых специалистов несколько антивандальных тренажёров — из обрезков рельсов. И они справились на славу.

Разглядывая монстра, которого мне построили, или получившееся 'чудо техники', я только почесал затылок. Это оказался простейший тренажёр для жима штанги лёжа. Штанга, кстати, тоже прилагалась — и выглядела не менее монструозно. Я даже засомневался, смогу ли её поднять.

Поздновато сообразил: надо было сначала заказать штангу и прочие базовые снаряды, а не пускаться в проектирование тренажёров. Но увлёкся, когда начал объяснять, как именно хочу, чтобы всё выглядело и работало. Вот и получил результат — внушительный, но, возможно, излишне основательный. Хорошо хоть штангу мастера тоже не забыли изготовить.

Интересно, сколько в ней веса? Я снял её с тренажёра и переложил на 'пол' — или то, что в моём пространственном кармане выполняло его функции. Тяжёлая, однако. Но перетащить сумел.

Штанга — штука небезопасная. Недаром рекомендуют заниматься с ней под присмотром тренера или хотя бы напарника, который в случае чего поможет снять снаряд. С тебя же самого и поможет. Особенно с такими тренажёрами — если штанга свалится, мало не покажется. Поэтому я решил для начала просто несколько раз поднять её стоя, а потом уже думать о работе на тренажёре.

Напрягся и поднял. Не скажу, что без усилий, но вполне по силам. И тут же уронил. Ожидал услышать грохот, но именно его и не случилось. Вернее, звук был, и совсем не маленький, но это 'звучала' сама штанга — удар же об пол остался вообще не слышимым. Ну да, ведь его на самом деле нет: а то ли силовое поле, то ли вообще ничто. Гири и гантели уже ронял, и не раз, но штанга — другое дело.

И кстати, уронил я её вовсе не оттого, что перед самим собой хвастаюсь силами, которых у меня нет, вот и не рассчитал. А потому, что наконец выскочило давно ожидаемое системное сообщение:

Внимание: сила достигла следующего значения.

Сила: 6

Получилось! Выходит, самой малости и не хватало. Теперь, когда у меня есть и штанга, и тренажёр, я смогу развернуться. Хотя надо помнить: легко бывает только первый раз — неважно, поднимаешься ли с единички до двойки или, как в моём случае, с пятёрки до шестёрки. Дальше щедрость Системы заканчивается, и для следующего рывка придётся работать куда серьёзнее.

Раз уж поднялась ещё одна характеристика, я залез в интерфейс и просмотрел все текущие показатели:

Имя: Гроза Иван Александрович (не отображается)

Навыки: (развернуть)

Ну а если залез в интерфейс, можно порыться в нём ещё немного. Тем более здесь, в пространственном кармане, меня никто не торопит. Осталось для себя решить, что именно я хочу найти.

Каждый раз, обнаруживая какую-нибудь особенность Системы, я ныряю в интерфейс в поисках дополнительной информации. Вспомнить хотя бы самый первый раз — когда время вдруг оказалось неограниченным. Случайно коснулся внезапно возникшей передо мной каменной стелы — и попал. Я висел в чёрной пустоте, пытался понять, что происходит.

Время и сейчас у меня не ограничено, лазить в интерфейсе могу сколько вздумается. Единственный момент, когда я не мог этого делать — во время своей отсрочки на год. Тогда да: пока Система полностью не инициировалась, доступа к ней у меня не было.

На самом деле не я один такой умный, чтобы там всё проверять. За год успел наслушаться много разных всяких теорий. Все исследователи пришли к двум основным выводам. Во-первых, Система никогда и никому не врёт о себе. Во-вторых, она никогда и ничего о себе не скрывает и не недоговаривает. Зато спрятать какую-нибудь информацию может запросто.

Интерфейс, надо сказать, абсолютно недружелюбный и неудобный. Приходится читать всё подряд, пока не надоест, и тыкать в каждое слово — вдруг выскочит какая-нибудь вкладка. Нашёл то, что искал? Молодец. Не нашёл? Значит, это тебе и не очень требовалось.

В первый же раз я обнаружил тысячи страниц, на которых можно спрятать что угодно. Позже более настойчивые игроки выяснили: их не тысячи, а миллионы. Так что Системе не нужно ничего утаивать — она просто прячет. То ли чтобы игроки не воспользовались чем-то раньше времени, то ли по каким-то иным, неведомым нам причинам.

Например, я выяснил, что инвентарь — это тоже навык, который можно прокачать за соответствующие очки. Пытался найти подтверждение в интерфейсе — безуспешно. Но Система не запрещает пользоваться уже найденным, значит, всё по правилам.

Не знаю, что будет, если начну разглашать это направо и налево. Подозреваю — ничего хорошего. Потому весь год хранил молчание. Тогда я вообще скрывал наличие Системы и достижение самого первого, дающего определённые преимущества. И сейчас интуиция подсказывает: лучше не афишировать.

Есть и другая особенность, связанная с инвентарём, — её открыл не я. Оказывается, Система непредсказуемо распределяет трофеи, добытые группой: никогда не угадаешь, что станет твоим, а что — чужим. И это при том, что во время испытания единственный обладатель инвентаря — ты сам, и вроде бы всё должно принадлежать только тебе.

Зато официальный лидер группы может забрать во вне лимит вообще всё, а потом уже распределить между остальными — тем самым прокачивая свой пространственный карман. Эту закономерность многие игроки обнаружили независимо друг от друга. Более того, её целенаправленно искали в интерфейсе — и нашли подтверждение. Оказалось, информация закопана не так глубоко, её реально обнаружить при достаточно настойчивом изучении или просто случайно.

А вот с руководителем производства ситуация иная. Он тоже может забирать во вне лимит всё, что произвёл коллектив, — это выяснилось опытным путём. Но подтверждения в системной информации пока никто не нашёл. Я, признаться, искал — ведь активно использую это на практике, — но так и не обнаружил.

В общем, просидел больше двух часов, но ничего нового не нашёл. Что искал? Да всё, что связано с прокачкой силы — той самой, которую мне наконец удалось поднять. Впрочем, я не расстроился. По сути, это был своего рода отдых после тренировки. Не выходить же из пространственного кармана уставшим и разбитым. Я тут всё это время не просто тупо в интерфейс пялился: и чая успел попить, и небольшую лёгкую разминку сделать, и даже несколько книг в библиотеке в каталог занести.

Глава 6 Маша Воронова

Что-то слишком часто в последнее время мне попадаются совершившие аварийную посадку советские самолёты. Ага, аж во второй раз. Это был не большой бомбардировщик, а маленький биплан. Тот самый У-2. Именно учебная его версия. Я интересовался, потому что сам хотел научиться летать хотя бы на нём.

А возле самолёта сидела плачущая девочка. Если бы не лётный комбинезон, вообще бы ни за что не подумал, что она имеет к самолёту хоть какое-то отношение. Маленькая девочка с косичками, вовсе неуместная ни рядом с самолётом, ни в лётном комбинезоне.

Подойдя поближе, я всё-таки понял, что она гораздо старше, чем можно подумать, глядя издалека. Вы видели последнюю версию Среды из семейки Аддамс? Вот её она и напоминала. Нет, не полная копия, но что-то есть, а уж чёрные, как смоль, косички — вообще один в один.

И что Уэнсдей может делать рядом с потерпевшим аварийную посадку бипланом? Хотя, если присмотреться, самолёт был практически целый, только как-то сильно накренившийся. Не спросишь — не узнаешь. Вот я и подошёл, чтобы спросить. Перед этим достал на всякий случай из пространственного кармана Любовь Орлову. Кивнул ей на девочку, и мы вместе подошли.

— И что мы тут делаем? — спросил я.

Девочка вздрогнула — явно не ожидала гостей. Потом вытерла слёзы и заявила:

— У меня не получилось.

— Что именно?

— Не получилось разбомбить немцев.

Я с сомнением оглядел У-2. После чего решил уточнить:

— Это учебный самолёт. Крепление для бомб к нему не предусмотрено.

— У меня была граната, — пояснила она.

Оказалось, это совсем не девочка, а вполне взрослая девушка. Во всяком случае, если судить по возрасту, а не по поступкам. Угнала самолёт из аэроклуба, в котором она, собственно, и состояла — причём не ученицей, а инструктором, — и полетела воевать. Бомбить немцев. Чем? У неё была граната. Одна-единственная граната, происхождение которой она сама не могла толком объяснить.

Но всё пошло не по плану. Вначале долго не могла найти этих самых немцев — аэроклуб находился довольно далеко от линии фронта. Потом, когда нашла, не смогла разбомбить. Просто промахнулась. Она даже не была уверена, взорвалась ли её граната вообще.

Немцы её, естественно, обстреляли. Скорее всего, из обычных винтовок, потому что зенитка бы её наверняка сбила. А при возвращении просто кончился бензин. С большим трудом села на лесную поляну уже с сухим баком. На одном планировании. Да, У-2 — довольно неприхотливая машина и способна опуститься буквально на любой пятачок. Но не с заглохшим же двигателем!

А у Маши каким-то чудом получилось. Да, она представилась — Маша Воронова. Именно Маша, а не Мария, на этом она настаивала. Как когда-то в детдоме в документах записали, то ли по ошибке, то ли по небрежности, так на всю жизнь и осталось. Не знаю, как имя, а фамилия ей подходила. Косички точно были цвета воронового крыла. Личико, как я уже упоминал, чем-то отдалённо напоминало Уэнсдей, но не сильно. Тут скорее причёска больше сходства придаёт.

И теперь она не хотела возвращаться к своим. Было стыдно. И нет, не за угнанный самолёт — за него она была готова отвечать. За то, что не получилось.

Я недавно вспоминал о мальчиках из гитлерюгенда — какие они герои. Вот настоящий герой! В моём личном рейтинге героизма эта девочка, пожалуй, будет повыше всех советских асов, вместе взятых. Да, её товарищ Сталин в Кремле награждать не будет. Значит, я награжу. Если бы у нас в дивизии уже были ордена, то она бы получила первый. Ну ничего, найдём ювелира — и всё будет.

— Оставайся в нашей партизанской дивизии, — предложил я. — В авиационном полку.

— У вас есть авиационный полк? — удивилась она.

— Теперь есть, — выделил я голосом первое слово.

— И кем я там буду?

— Конечно же, командиром полка, — ответил я ей как о чём‑то само собой разумеющемся.

— Я?! Командиром?

— А кем же ещё? У тебя есть все необходимые для этого качества.

— Какие? — удивилась она, даже пытаясь рассмотреть себя внимательней: вдруг чего о себе не знает.

— Ты пока единственная, кто вообще согласился, — признался я. — Остальные нос воротят.

— А какие у вас в полку самолёты? — с интересом спросила она, словно забыв, о чём перед этим шла речь.

— Пока никаких, — слегка соврал я, не считая той мелочи, что уже была во вне лимите инвентаря. — Но мы что‑нибудь обязательно у немцев угоним. Тем более что специалист по этому делу у нас уже есть.

Она кивнула — то ли соглашаясь с моими словами, то ли со своими мыслями.

— С 'Мессером' справишься? — спросил я.

— С которым 'Мессером'? Их же целая серия! — девушка оживилась, словно речь шла о её любимых игрушках. — На данный момент у немцев есть разные модификации. Вот, например, Bf 109E — 'Эмиль', самый массовый на текущий момент. У него двигатель Daimler-Benz DB 601, скорость под пятьсот семьдесят километров в час. Отличный истребитель!

Она сделала паузу, словно перелистывая страницу воображаемого каталога, и продолжила:

— А ещё есть Bf 109F — 'Фридрих'. Это более совершенная версия. У него улучшенная аэродинамика, новый винт и вооружение посерьёзнее. Скорость уже за шестьсот.

— Не забудь про Bf 109D! — добавила она с энтузиазмом. — Хотя их не так много, но это тоже серьёзная машина. И у каждого свои особенности! У 'Эмиля' отличная манёвренность, 'Фридрих' более устойчив на больших скоростях...

Про каждый самолёт она рассказывала отдельным 'пакетом', делая между ними чёткие паузы.

— Вижу, разбираешься, — похвалил я. — А с угоном — что закажешь, то и добудем. Командир авиаполка теперь у нас ты, тебе и решать. Составьте вместе с товарищем Орловой список необходимых машин.

Девушка заметно приободрилась от похвалы, её глаза заблестели ещё ярче. Она явно была в своей стихии, когда речь шла о технике. Я её понимал. Примерно так же выгляжу сам, когда говорю о книгах и особенно об экслибрисах.

Любовь Орлова посмотрела на меня с некоторой укоризной. Нет, списки составлять — это она всегда за. Не нравилось, что я воспользовался увлечённостью девочки и заманил её в дивизию? А куда её — прогонять, что ли? Да и было бы преступлением не воспользоваться ситуацией. Лётчик у нас уже, считай, есть.

Мало того — очень хороший лётчик. Я ещё раз посмотрел на взлётно-посадочную полосу, а вернее, на то, что ею тут служило. Да, мало кто из воздушных акробатов сюда хоть что-то посадит. Большинство даже на вертолёте не рискнут. А она биплан посадила — да ещё с заглохшим двигателем. Скорее всего, просто повезло. Но даже у везения есть свои границы и пределы. Как правило, оно накладывается на умения, таланты и опыт.

Главное — теперь не вытаскивать её из пространственного кармана одновременно с другими пилотами. А то испортят мне командира авиаполка. Ведь все они для неё на данный момент — непререкаемые авторитеты. Вот когда немного освоится, несколько боевых вылетов совершит — тогда и сама станет авторитетом.

Она у меня ещё будет к маршалу авиации в кабинет дверь ногой открывать... С сомнением осмотрел девушку ещё раз и понял: нет, не будет. Но исключительно из-за физических характеристик. Сил не хватит.

Маша нахмурилась, подойдя к доске. Провела пальцем по меловой линии, будто пытаясь ощутить границу между мирами. Для советского человека сорок первого года концепция параллельных миров была куда фантастичнее, чем просто 'гости из будущего'. Хотя при чём здесь советский человек? Для любого современного образованного человека, скорее всего, так. Вон, Любовь Орлова читала про машину времени и меня в первый раз с Гербертом Уэллсом спутала. Хотя понятно, что не спутала, а так пошутила. Да и Маша из образованных — всё‑таки авиаинструктор.

— То есть... если мы тут все погибнем, — медленно произнесла она, — там, в твоём две тысячи двадцать шестом, никто и не заметит?

— Да, — кивнул я. — Хотя обратный вариант тоже возможен.

— Какой? — не поняла она.

— Если вы там и так погибли — а учитывая обстоятельства, в каких я тебя нашёл, это куда более вероятно, — а тут выживете, то там тоже никто не заметит. Разве что мы все вместе туда отправимся после завершения срока моего путешествия. Может быть, даже кого‑нибудь из своих правнуков там найдёшь.

Логика в моих словах, конечно же, была так себе. Откуда у неё там правнуки, если она тут должна была погибнуть?

Знакомить Машу Воронову с остальными бойцами нашей дивизии я планировал постепенно. Впрочем, как всегда и делаю. Решил, что для советской девушки штабс‑капитан Савелий Медведев — не самый идеальный вариант для первого впечатления. Поэтому извлёк из инвентаря лейтенанта Валерия Сидорова. Объяснил ему, что это не просто пополнение, а его новая коллега, то есть ещё один офицер.

— Звание? — деловито спросил он, разглядывая совсем молоденькую девушку.

Ну да, какое у такой может быть звание?

— Понятия не имею, — честно ответил я.

— Как? — не понял лейтенант.

— Согласилась стать командиром авиаполка нашей Первой, Краснознамённой, Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Иван Василича. А какое звание данной должности соответствует, если честно, я понятия не имею. Даже в моём времени, уж тем более в этом.

Лейтенант почесал затылок, пытаясь представить мою логику. Ну да, с ней он уже знаком: вон, Любовь Орлову дивизионным комиссаром назначил, что соответствует генеральской должности. Теперь вот какую‑то девчонку‑авиаинструктора — полковником. Нет, ну логично же: если командуешь полком, то ты полковник.

Однако долго размышлять не стал и сразу взял девушку в оборот. А именно — поинтересовался, комсомолка ли она. Оказалось, что да, и комсомольский билет при себе имеется. Ну да, полностью соответствует идеалам: спортсменка, комсомолка и просто красавица. Да и спорт один из самых‑самых — авиация. Это во мне — шахматы.

— Вот, — протянула мне несколько листов Любовь Орлова уже на следующий день.

— Что — 'вот'? — не понял я.

— Список заказов от авиационного полка, — усмехнулась она в ответ.

Перелистал, почесал голову и не согласился:

— Нет, это точно не список заказов. Это перечисление вообще всего, что у немцев на данный момент есть. Хотя даже не так. Это перечисление всего, что у них хотя бы теоретически может быть.

— Сам виноват, — пожала плечами Любовь Орлова.

— И это она что, так прямо по памяти надиктовала? — я с сомнением ещё раз пересмотрел список.

— Да, — кивнула Орлова. — Талантливая девочка.

— Ну да, она талантливая, а мне теперь выполнять все её хотелки.

Понятно, что никто захватывать самолёты строго по списку не собирался. Что будет на ближайшем аэродроме — то и заберём. Но всё равно — талантливая.

— А список ты подшей к журналу боевых действий, — предложил я. — Будем ставить галочки по мере выполнения.

Маша Воронова передала мне ещё несколько рапортов со списками необходимого для её авиационного полка. Оказалось, она не только самолёты наизусть перечислять может, но и уставы подобных подразделений знает. Правда, честно призналась, что про полковой устав до конца не уверена, но тот, который для эскадрильи, способна цитировать буквально наизусть. Хоть истребительной, хоть бомбардировочной, хоть какой‑нибудь ещё. Вот все эти эскадрильи она себе в полк и затребовала.

Пришлось сильно урезать 'осетра'. Нет, против эскадрилий я как раз ничего не имел. Но пускай сначала пилотов найдёт — а самолётами мы обеспечим. Зато все капитальные постройки пришлось вычеркнуть безжалостно. В конце концов, мы — партизанская дивизия в тылу противника, а не стационарный аэродром где‑нибудь за Уралом. Но ход её мыслей мне понравился: девочка реально собиралась заботиться о своём подразделении, а не просто командовать в стиле 'я лечу вперёд, а вы за мной'.

Себя она тоже не забыла, но лишь в последнюю очередь. Сначала всё, что нужно авиаполку, а уже потом — лично Маше Вороновой: форма, предметы быта, место для ночлега. Ну, тут мы ей объяснили всё по стандартной схеме: и о доле в трофеях, и о возможности унести всё это с собой хоть домой после войны, хоть в будущее.

Когда Маша услышала о возможности передать от своего имени на фронт любой немецкий самолёт, дописав на борту своё имя, она впечатлилась куда больше, чем перспективой попасть в будущее. Сразу же загорелась этой идеей. Мало того — тут же отказалась от любых собственных трофеев. Попросила всё записывать на счёт и, как только сумма набежит до цены самолёта, тут же его и передавать.

И что с ней после этого делать? Я ведь эти трофеи бойцам выдаю не просто потому, что они мне лично не нужны. А чтобы потом, когда отправимся в моё время, у каждого было хоть что‑то своё, личное. Да, я всем честно рассказываю, что у нас там давно социализм построили. Но этому социализму ничто не мешает оставаться со 'звериным лицом капитализма'. Да, у нас в России он очень смягчённый благодаря советскому прошлому, а на Западе — действительно звериный. Вот и хочу, чтобы у каждого была хоть какая‑то страховка.

В общем, договорились так: личные трофеи — отдельно, а самолёты — отдельно. В любом случае она, как командующий нашего авиаполка, будет ими заведовать. Соответственно, и решать, что оставить себе, а что передать московскому командованию.

Сколько ни объясняй, что я гораздо старше, чем выгляжу, всё равно найдутся те, кто не поймёт. Ну или те, кто поймёт, но всё равно не примет. К счастью, в мою дивизию добровольно такие сами не пойдут. Однако несколько всё же попалось — просто потому, что у них выбора не было, или за компанию пошли, или ещё по какой-то, только им ведомой причине.

Пока таких был один или два, вообще никаких проблем не возникало. Сидели тихо и не высовывались. Но когда их накопилось побольше, начались брожения. Нет, никаких открытых бунтов: между собой не договаривались, заговора не устраивали. Просто чувствовалось, что командира дивизии в грош не ставят — словно я тут для мебели. Подчинялись исключительно другим офицерам, а меня считали кем-то вроде зицпредседателя Фунта. Один раз это имя даже было произнесено вслух. Только Фунт заслуживал уважения хотя бы за почтенный возраст, а у меня даже этого не было. И что с такими делать?

Зато такие индивиды прекрасно понимают и принимают другой аргумент — личную силу. А у меня там пятёрка, вернее, уже даже шестёрка. Казалось бы, не так уж и много при человеческом максимуме в десятку. Но на самом деле — именно что много. Среднее — оно как раз между единицей и арифметическим средним. А всё, что выше — это очень и очень много.

Да, я сам никогда не был очень сильным. Но у меня сила на самом пике — плюс ещё и поднять её удалось. Конечно, найдутся те, кто заметно сильнее меня. И таких будет совсем не мало. Но средний представитель вида как раз будет слабее. А ведь у меня ещё и ловкость, гибкость и некоторые другие параметры находятся на пике развития, что тоже влияет — хоть и косвенно — на силу. Ну и почти запредельная выносливость говорит о многом.

То есть вполне мог с любым подобным индивидом посоревноваться — как в простой борьбе, так и в армрестлинге. Когда предложил последнее, меня вообще не поняли. Не потому, что постеснялись соревноваться с пацаном — просто здесь и сейчас этот вид спорта называется иначе. Собственно, 'борьба на руках'. Ну раз так, значит, так — мне без разницы.

На самом деле — не совсем. Вот зачем понадобилось нормальную борьбу на руках переименовывать в какой-то армрестлинг? Слишком 'по-деревенски' звучит? А типа 'армрестлинг' на английском звучит как-то иначе? Открою вам страшную тайну: весь английский именно вот так, по-колхозному, и звучит. Но для них это норма, а для русского — нет.

Русский язык и повторения не любит, и слишком простых выражений. Поэтому и приходится выдумывать 'красивости' или заимствовать их из иностранных языков — которые там красивыми не являются, но становятся такими в русском. Я вам больше скажу: какие-нибудь русские быдло-гопники разговаривают более литературно, чем такие же американские чернокожие из гетто. Правда, у нас это называется 'фильтруй базар'. Но ведь фильтруют же!

На самом деле я немножко, но очень сильно утрирую. И высоколитературный английский существует, и высоколитературный русский — и ни тем, ни другим одинаково почти никто не владеет. Понимать-то мы его понимаем, а при необходимости несколько фраз даже изобразить сможем, но в повседневной жизни так не разговариваем. Впрочем, я тут разошёлся, как на лекции по лингвистике. Пора вернуться к делам дивизии — а то ещё решат, что я не командир, а филолог.

После того как я выиграл соревнования на руках у всех этих сомневающихся, а одного ещё и одолел в простой борьбе, вопросы были сняты — раз и, похоже, навсегда. Как я и говорил, такие индивидуумы данный аргумент понимают лучше всего.

Однако, как оказалось, я вовсе не был самым сильным в моей дивизии. После показательной победы над скептиками испытать себя решили и остальные. Савелий Медведев проиграл сразу. Ну, тут без вариантов — возраст уже не тот. Если он когда-то и был сильнее меня, то сейчас — точно нет.

После штабс-капитана проверить себя попытался и лейтенант. Он тоже проиграл. Однако тут, если бы он потренировался, имел бы все шансы. Но кто же сейчас специально тренируется?

Двое из трёх кузнецов меня одолели, доказав таким образом стереотип о том, что кузнец обязательно должен быть сильным. В моё время это совсем не обязательно. На том же Ютубе запросто можно встретить девушку кузнеца. Девушку вполне себе модельной внешности, которая вполне неплохо куёт. А здесь и сейчас — именно так и есть, кузнец должен быть физически сильным. Третий мне проиграл — скорее даже случайно, чем закономерно. Просто понадеялся на свою массу, а у меня ведь и с ловкостью всё в порядке, и, самое главное, с выносливостью.

Может быть, были и другие, кто сильнее, но те не стали себя проверять.

— Стоп! — громко произнёс я.

Все, кто были в этот момент на поляне и наблюдали за соревнованиями по борьбе, замерли. Я же продолжил:

— Скажи-ка, Машенька, а что это у тебя?

— Где? — удивилась она.

— В руках, — пояснил я.

— Это? Граната, — пожала плечами та, как будто ничего особенного не происходит.

— И откуда она у тебя?

— Нашла, — просто ответила девочка.

— И где же ты её нашла?

— В кустах лежала. Там ещё есть, — пояснила она.

Я кивнул дежурным бойцам, чтобы проверили. И действительно — из-под ближайшего куста извлекли ящик немецких 'колотушек'. Вот как это? В лесу нет никого, никаких следов — и вдруг сам по себе лежит ящик. И его нашла именно наша Маша. Не наш таёжник, который любой лес чувствует, а она. Бойцы переглянулись, кто-то даже присвистнул. Ящик с гранатами в глухом лесу — это вам не грибная поляна, хотя граната внешне отдалённо гриб и напоминает.

Раньше в её рассказе единственным сомнительным моментом была граната — она сама не могла толком объяснить, откуда та взялась. А теперь верю: граната у неё могла быть.

— Только ты поаккуратнее с ней, — предупредил я Машу.

— Я что, совсем маленькая и не разбираюсь? — возмутилась она.

После чего выдала целую лекцию о немецкой 'Stielhandgranate'. Я когда в своё время в Википедии смотрел — и то меньше узнал. А она — по памяти, никуда не заглядывая.

— Может, тебе не в пилоты, а в подрывники надо было идти? — спросил я.

— Не, — отрезала она. — Небо — это всё, а гранаты — так, увлечение.

Интересные увлечения у некоторых. Хотя... О чём это я? У меня вон экслибрисы есть — тоже хобби. А ещё я танки собираюсь коллекционировать.

К читателям:

Ещё один рассказ о первом контакте. Голливуд нас всех давно приучил к тому, что если инопланетяне и прилетят, то это обязательно будут какие‑нибудь завоеватели. Ну так вот, прогнозы не оправдались: прилетели куда более страшные монстры — юристы. Судья не объявляет ультиматумов, он выносит приговор.

https://author.today/work/532460

Глава 7 Парашютист

Самолёт Маши Вороновой мы починили. У меня в дивизии авиамехаников пока не было, но с повреждённым шасси и автомеханик справится. Да что там автомеханик — деревенский кузнец, и тот справится.

Правда, пришлось доработать ещё и топливную систему, чтобы не повторился тот же фокус с закончившимся в самый ответственный момент горючим. Тут тоже всё довольно просто: протянули специальный шланг от топливного бака прямо к месту второго пилота — или штурмана, не знаю, как тот второй называется, который в задней кабине сидит и самолётом не управляет.

В общем, неважно, как он там называется — я-то комдив. Во второй кабине появилась специальная горловина, куда можно заливать горючее прямо в полёте из любой канистры. Ну, с канистрой это я, пожалуй, хватил — неудобно будет. Но вот из обычных бутылок — запросто. Просто заранее залить в них бензин и по мере необходимости вынимать из инвентаря, опорожнять в бак и убирать пустую тару обратно. Представил, как это будет выглядеть: болтающаяся на шнурке бутылка, из которой я, словно алхимик, переливаю бензин в бак. А если учесть, что У-2 — это не просто самолёт, а ещё и 'кабриолет', то получается вообще весело.

Но в любом случае топливную безопасность мы себе полностью обеспечили. Осталось найти само топливо. Следующий шаг — парашюты. Они имелись аж в четырёх экземплярах: как раз сохранились у экипажа того бомбардировщика, что совершил аварийную посадку. Даже странно, почему часть экипажа перед такой экстремальный посадкой не выпрыгнула. Хотя, откуда я знаю, какие там были стартовые условия.

Вообще-то всяких разных канистр и бочек с чем-то горючим у меня во вне лимите скопилось немало. Только я сильно сомневался, что топливо из мотоциклов фельджандармерии подойдёт к самолёту. С другой стороны, кто его знает — может, он вообще на всём, что горит, летает? Всё-таки У-2 — модель неприхотливая.

Просто спросил Машу Воронову. Оказалось — действительно, мотоциклетное топливо не подойдёт. Она точно перечислила все марки бензина, которые в принципе потянет двигатель М-11. Все эти цифры и буквенные обозначения лично мне ни о чём не говорили. Надо просто доставать всё подряд и проверять. Тем более что вопрос с горючим уже начинал остро стоять не только для авиации, но и для простой 'полуторки'. То, что было взято на пункте сортировки и ремонта трофейной техники, ещё не подходило к концу, но и бесконечным точно не было.

Сказано — сделано. Просто представлял в уме бочки и канистры и вытаскивал их одну за другой. Маша открывала и по запаху определяла, что 'оно не подходит'. Механики и водители повторяли её манёвры и заявляли, что 'полуторка' на этом точно поедет. Ну, она вообще на чём угодно поедет.

Вот тебе и лабораторные исследования — всё на нюх. Когда закончили со всеми ёмкостями, авиационное топливо мы так и не нашли. В одной бочке, кстати, растительное масло оказалось. А в пяти — вообще просто вода. Ещё в нескольких канистрах — какое-то автомобильное масло. Нам всё сгодится. Ну, кроме воды неизвестного происхождения.

В подобных поисках были и свои минусы. Пока вещь валялась во вне лимите, она вообще не мешала. Но стоило один раз вытащить её оттуда — уже второй раз обратно не засунешь. Приходилось перекладывать в обычное пространство инвентаря, ещё сильнее его захламляя. И то, что при таких вот фокусах оно ровно на тот же объём вырастало, спасало не сильно.

Ладно, горючее мы в любом случае рано или поздно израсходуем. А с тарой что делать? Подозреваю, придётся просто выбрасывать, как только закончится свободное место — или когда она понадобится под что‑то более важное.

Однако искали мы авиационный бензин — и в результате не нашли. Правда, Маша Воронова призналась, что горючее из одной бочки в принципе подойти может. Но только один раз: самолёт на нём действительно взлетит и даже долетит куда надо, но потом придётся перебирать двигатель. Отложил эту бочку на самый крайний случай — мало ли что понадобится.

Я вообще считаю, что не бывает плохого горючего — бывают двигатели, которые просто не хотят работать на том, что под рукой. Словно капризные аристократы, требующие только изысканных блюд. Залил в бак ту марку бензина, которая положена по паспорту, — и двигатель будет работать строго по паспорту. Залил что‑нибудь похуже — он всё равно должен работать без всяких для себя последствий, только похуже: вместо того чтобы гнать на полной скорости, еле поползёт. Но как только зальёшь нормальный бензин — снова нормально поедет.

По моему глубокому убеждению, должно быть именно так — и никак иначе. Только почему‑то у инженеров, которые конструируют двигатели, какие‑то другие убеждения. Залей в бак неподходящее горючее — и техника не просто не поедет, а ты вообще запорешь движок. И разве можно назвать такой двигатель хорошим?

Ладно, с авиационными моторами всё немножко иначе: если самолёт начнёт 'ползти' по небу, то просто свалится в штопор. Однако с автомобилями должно быть именно так, как я сейчас рассказал. Кстати, с паровозами именно так: топи его чем‑нибудь похуже — будет ехать похуже; топи чем‑нибудь получше — побежит побыстрее.

Впору подозревать какой‑то общепланетный заговор и рептилоидов. Тем более что я точно знаю: рептилоиды существуют. Нам же именно они Систему привезли. Почему бы каким‑нибудь другим рептилоидам до них не устроить заговор, запрещающий строить всеядные двигатели внутреннего сгорания? Зачем им это может понадобиться? Да кто их знает — может, такая же религиозная секта, как и те, что Систему притащили. Ладно, оставим рептилоидов в покое (на время) и вернёмся к авиационному топливу.

К сожалению — а может быть, к счастью — я понял, что дурак. Бочки, канистры, даже десятилитровки с самогоном проверял. А про то, что уже один раз захватывал немецкий аэродром и имею в инвентаре ранее вкопанные в землю топливные баки, где не могло быть ничего, кроме авиабензина, — забыл. Стоило подумать об одном из них, и он тут же нашёлся в пространственном кармане. Извлёк довольно большую бандуру и предложил Маше Вороновой оценить.

Оказалось — то, что надо. Нет, немецкий бензин точно отличается от нашего, но У-2 на нём без сомнения полетит. Тут я мнению нашего эксперта доверяю. И теперь у нас такого авиатоплива больше, чем автомобильного. Летай — не хочу.

Современный парашют — ещё то изобретение... В моё время всё было куда элегантней: минимум деталей, максимум надёжности. А тут — словно инженер-перфекционист решил доказать, что и без простоты можно жить. Однако что есть, то есть — придётся использовать эти.

На самом деле при наличии инвентаря прыжок вообще не проблема. При реальной опасности выдернул и своего пилота, и весь самолёт прямо в инвентарь, а потом отправился туда сам. В спокойной обстановке напялил местный парашют, подготовил его к раскрытию и вернулся в реальный мир. Какой бы опасной ни была ситуация, само приземление получится близким к идеальному.

Вот именно эту схему мы первой и испытали. Маша была немного недовольна тем, что на земле она окажется не в результате собственного пилотирования и посадки, но возражать не стала. Сама возможность полетать для неё была куда важнее. А я, извините, выпрыгивать из биплана, перелезая через борт на честном слове, как‑то не горел желанием.

Всё получилось просто идеально! После пятого прыжка я был абсолютно уверен: проблем не будет даже с такими парашютами. Так‑то мне понравилось, и я бы прыгал ещё, но препятствием стал всё тот же 'современный' парашют. А вернее — процесс его складывания обратно.

Кстати, о недовольстве Маши Вороновой. Ей всё‑таки пришлось осваивать новый, доселе неизвестный приём.

Если убрать самолёт в инвентарь прямо во время полёта, то при извлечении инерция самого полёта будет погашена — за исключением случая, когда я сам возвращаюсь в ту же точку и в тот же момент времени. Но если извлекать не в воздухе, а уже на земле, картина будет именно такая: самолёт окажется на поверхности, словно его резко 'выдернули' из полёта.

При этом двигатель... как работал, так и останется — причём на полных оборотах. Ни инвентарь, ни состояние стазиса его ни разу не вырубают. Наоборот — сохраняют в том состоянии, в котором он был в момент помещения в инвентарь.

Пытаться поменять состояние стазиса на нормальное прямо в инвентаре и заглушить там движок — плохая идея. Слишком уж маленькое внутреннее пространство. Точно что‑нибудь собьёшь, да и сам о стены расшибёшься.

Вынутый таким образом из пространственного кармана самолёт совершал резкий рывок вперёд — и его требовалось как‑то погасить. Девушка с этим без проблем справлялась, но в первый раз всё‑таки взлетела по новой. Потом призналась, что ей это даже понравилось: можно сказать, рекордный старт при самом минимальном разбеге, который только возможен. Ну ещё бы — самолёт только что летел, и вдруг стартует опять прямо с земли!

Но потом она умудрялась тормозить на таких же коротких дистанциях. Я наблюдал за её манёврами: Маша быстро схватывала суть, адаптировалась к необычным условиям и находила решения там, где другой бы растерялся. Видимо, авиаинструкторская закалка давала о себе знать.

Даже возникло желание посадить — попробовать произвести тот же манёвр — одного из пилотов бомбардировщика. Но практически сразу его отбросил. Мы тут не развлекаемся, а учимся прыгать с парашютом. И это не из‑за того, что пространственный карман такое позволяет, а потому что нормальный аэродром отсутствует.

Ведь такого типа 'посадки' действительно небезопасны. Любое неверное движение — и самолёт может занести, опрокинуть, повредить при ударе. Да и для пилота это стресс: мгновенная смена обстановки, потеря привычных ориентиров...

Другое дело, что каждый раз сажать самолёт на просто ровную площадку — тоже не самая лучшая практика. Это как ходить по тонкому льду: вроде бы держится, но в любой момент может треснуть. Нужно искать баланс — между необходимостью тренироваться в условиях, максимально приближённых к боевым, и сохранением техники и жизней.

А ещё — между тем, что позволяет Система, и тем, на что готовы люди. Маша, к примеру, готова рисковать. У меня сложилось впечатление, что для неё вообще любой полёт — в один конец. Вот как с единственной гранатой вылетела, так с тех пор ничего и не поменялось.

Система мне прыжок не засчитала и навык, соответственно, не выдала. Вот что значит средневековое мышление! Пока не получу официально подтверждённый документ о моём умении, навыка не видать. С другой стороны, оно и в жизни так же: без бумажки ты букашка, ничего не докажешь и на работу по специальности не устроишься. Хотя...

Прежде всего я выяснил, как тут принимают в парашютисты. Оказалось, всё очень просто. Прыгнул при свидетелях — тебе это дело зафиксировали, значок вручили, даже какую‑то бумажку подписали (хотя можно и без неё) — и всё, ты парашютист. Специальных курсов проходить не обязательно. Если скажешь, что уже умеешь, потому что в другом месте научился, тебе, скорее всего, поверят на слово. Почти никакой бюрократии — идеально.

Порылся в своих запасах — во всякой мелочёвке, что во вне лимите лежит, — и сразу нашёл несколько значков парашютиста. Ну как 'порылся'? Рыться мне пришлось бы там не один год, чтобы всё перебрать. Просто подумал о значке, визуально его представил — и он тут же нашёлся, причём не в единственном экземпляре.

То есть для соблюдения минимума у меня уже всё было. Решил подстраховаться и собрать целую комиссию из тех, у кого за плечами были прыжки. В неё вошли все три наших пилота: Маша Воронова и два офицера из экипажа Ер-2. Ну и Любовь Орлова — в качестве секретаря, которая будет всё это фиксировать и собирать подписи. Тем более что, по её признанию, она в своё время тоже парашютным спортом увлекалась.

Пришлось отказаться от своих изначальных планов — не допускать контакта Маши Вороновой с пилотами бомбардировщика. Как оказалось, ничего страшного не произошло. Они её вообще всерьёз не воспринимали, так что никакой агитацией и не занимались.

А когда узнали, что именно её я и назначил командиром авиаполка своей дивизии — то есть формально она теперь является и их командиром, — даже обиделись. После чего стали демонстративно её не замечать. Девушка отвечала им взаимностью. А ещё она, похоже, немного опасалась, что те будут претендовать на её личный самолёт. К счастью, до этого не дошло: вчетвером на одном У‑2 не улетишь. Да и не отдал бы я его.

В любом случае зря они так с ней. Чувствую, она ещё станет одной из самых знаменитых лётчиц этого времени. С моей помощью, разумеется, но станет. Обещаю приложить к этому максимальные усилия.

Хотя, если подумать, мне это играет только на руку. Теперь любым 'официальным' лётчикам станет труднее девушку переагитировать. Я ей на это же и указал: мол, смотри, те самые, которые до тебя нос воротили — снобы обыкновенные. А ты у меня — первая и единственная нормальная лётчица.

Маша была обеими руками 'за' — и за приёмную комиссию, и вообще за любую небесную активность. Для неё это был лишний повод подняться в небо, причём с настоящим моим прыжком, а не 'виртуальным'. Пилоты бомбардировщика тоже не возражали, хотя и не очень понимали, зачем мне это надо, если я и так прыгать умею.

Ну а Любовь Орлова всегда поддержит любую комиссию с подписанием документов. Тем более что сама является парашютисткой и вызвалась быть не только секретарём, но и полноправным членом жюри. Она же предложила открыть целый парашютный клуб нашей дивизии. Я не имел ничего против — даже если он останется только на бумаге. Хотя, думаю, желающие прыгнуть найдутся: сейчас значок парашютиста весьма популярен.

Парашютный клуб Первой Краснознамённой Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Иван Василича... Звучит странно. Но у нас ведь есть и целый авиаполк той же дивизии, в котором пока всего один самолёт и один пилот.

Дальше всё пошло 'по-взрослому'. Взлетал я уже с напяленным на меня парашютом. С очень неудобным парашютом. С ним же кое‑как перевалился через борт У‑2 и полетел вниз. Да, не так комфортно, как при использовании пространственного кармана, но тоже ничего особенного.

На самом деле я подстраховался: в инвентаре лежало ещё два подготовленных парашюта на случай, если что‑то пойдёт не так. Четвёртый наш купол был у Маши. Однако всё прошло штатно.

А затем было торжественное вручение значка и бумаги, подтверждающей шесть прыжков.

Внимание! Получен навык:

Прыжки с парашютом: 1

Получилось! Теперь я точно знаю, как можно получать навыки, подтверждённые Системой. Главное — не злоупотреблять, а то ведь может и прикрыть лавочку. Не в том смысле, что нельзя прыгать часто, а в том, что всё нужно делать 'от и до' самому. То, что я тут самый главный начальник и могу приказать — для Системы пустой звук. Но вот собрать ради себя комиссию, будучи начальником, куда проще.

— Ну вот, теперь я достоин такой девушки, как ты, — объявил я Любви Орловой, разглядывая свой значок.

— В смысле? — не сразу поняла она.

— В том смысле, что теперь я тоже официально парашютист. Слышал, в это время приличная девушка не станет танцевать с парнем, у которого нет такого значка. Ну а ты ведь приличная девушка?

— А, это, — отмахнулась она. — Парашютисты есть у многих, а путешественник во времени — только у меня.

— Тоже логично, — осталось согласиться мне.

Интересно, а сколько нужно совершить прыжков, чтобы называться мастером парашютного спорта — или как тут это следующее звание называется? Хотя чего это я туплю — есть у кого спросить. Как и ожидалось, главным источником оказалась не боевые пилоты, для которых прыжок с парашютом был лишь обязательной частью подготовки, а Маша Воронова.

— Согласно положению, утверждённому в 1940 году, звание присваивается парашютистам, совершившим не менее ста прыжков, в том числе несколько высотных и с задержкой раскрытия парашюта, при условии выполнения нормативов комплекса 'Готов к труду и обороне' и 'Ворошиловского стрелка II ступени', — начала она, словно по писаному. — Кроме того, звание может быть присвоено за рекордные достижения или изобретения в области парашютной техники.

— Ну, сотню прыжков, допустим, я сделаю — в этом нет ничего особенного, — почесав затылок, произнёс я.

Зато 'изобрести' я как раз кое-что могу. Просто потому что в теории знаю о парашютах будущего. Никогда не прыгал, но самим вопросом интересовался и в случае чего на бумаге нарисовать смогу. На всякий случай надо не забыть: если вдруг доведётся контактировать с руководством страны, поднять и этот вопрос. Уж бумажку они мне за изобретение точно не пожалеют.

С одной стороны — жульничество, а с другой — правила совершенно официально такое позволяют. То есть чтобы получить звание парашютиста II ступени, необязательно уметь прыгать в соответствии с этой ступенью, можно что-нибудь изобрести в строении самого парашюта.

Что касается остальных требований уже не уверен. Вернее, не так — во всём уверен. ГТО — ерунда, оно у меня и в прошлом, которое будущее, было. Усмехнулся и полез в системные характеристики — в поиск навыков, которые с единичкой. Да, нашёлся.

Готов к Труду и Обороне: 1

Только почему всего единичка? У меня же золотой значок был. Ну, условно золотой — на самом деле все они были из алюминия, но делились на три степени: бронзовый — третья, серебряный — вторая, и первая, соответственно, золотой. Поэтому, если мыслить логически, и за каждую давать единицу в навыках, то за золотой должна быть тройка. Но Система не стала заморачиваться и все их уровняла. Учитывая, что сдавалось это ещё в школе и никакой сложности не представляло, я даже согласен.

В любом случае, порывшись в закромах — как до этого с значком парашютиста, — нашёл целую россыпь значков ГТО и один из них повесил себе на грудь рядом с пионерским. Честно заслуженное, даже признанное Системой.

Кстати, в России двадцать первого века ГТО возродили как массовую программу — но уже без идеологической нагрузки. Там это, по сути, скорее фитнес. Здесь же ГТО — совсем другое дело. Это не про сферический 'здоровый образ жизни' в вакууме. Это проверка на прочность и экзамен на выносливость. Здесь это не спорт, а навык, который завтра может спасти жизнь. Как бы ни ругали ту идеологию, но её отсутствие — чаще минус. А ещё... советский значок просто лучше.

Так, с 'Готов к труду и обороне' разобрались — дальше 'Ворошиловский стрелок'. Допустим, на первую ступень я сдам без проблем. Ну, надеюсь, что сдам — на самом деле там ничего сверхсложного. А вот со второй уже не уверен: там действительно необходимо быть снайпером или кем-то очень близким к этому уровню.

Кстати, у нашего снайпера, Андрея Волкова, такой значок, оказывается, был. Среди его имущества, сваленного в телегу, нашлись не только документы, но и этот самый знак. Он его почему-то не носил, но после моего вопроса предъявил.

Не стал откладывать дело в долгий ящик и предложил устроить комиссию по сдаче нормативов. Тем более такой авторитет со значком второй ступени у нас присутствует — будет главным членом жюри. Никто, как ни странно, не возражал, хотя желающих особо много не нашлось.

В итоге собрались: я — как главный инициатор; Любовь Орлова, не желающая от меня отставать; сагитированный мною штабс-капитан Медведев и лейтенант, который уже не захотел отставать от него. Глянул на Машу Воронову, но, как отказалось, у неё и так 'Ворошиловский стрелок' уже есть — как и 'Парашютист', как и ГТО. И наверняка какое-нибудь 'Метание гранат с отличием' — уж в ком-ком, а в ней я не сомневался, хотя за последнее никаких значков и не выдавали. Что ж, Маша стала ещё одним членом жюри.

Вышли ещё трое бойцов, но как-то неуверенно — явно за компанию. Нам же лучше: если у них ничего не получится, будет сразу видно, что комиссия была честной — кто-то провалился, а кто-то достиг результата.

Насчёт тех троих я оказался прав — они быстро отсеялись. Лучше всех из нас стрелял штабс-капитан и очень быстро выполнил норматив. С небольшим отставанием справился лейтенант. На третьем месте оказался я.

Зря я надеялся, что Андрей Волков будет ко мне снисходителен как к 'шаману'. Фиг вам, называется, — чукотское национальное жилище. Наоборот, придирался он сильнее всего именно ко мне: раз шаман, значит, обязан быть лучшим во всём.

Любовь Орлова тоже сдала. А вот тут у меня возникли сильные подозрения, что именно к ней наш снайпер проявил снисходительность.

Шутка удалась! Хотя главной целью был вовсе не юмор, а признание навыка Системой. В этом случае моё дальнейшее развитие именно как стрелка заметно упростится. Что, собственно, и произошло: как только документы были подписаны, а значок нацеплен на грудь, выскочило системное сообщение:

Внимание! Получен навык:

Стрелок: 1

Шутка же была в другом. Точно такие же значки получили и все остальные, прошедшие испытание. И теперь было забавно смотреть, как на груди Савелия Медведева рядом с царскими орденами красуется советский 'Ворошиловский стрелок'. Не стал произносить это вслух, но про себя посмеивался. Приятно, когда одним действием убиваешь сразу несколько зайцев.

Глава 8 Стрельба по‑македонски

Казалось бы, зачем мне это надо? Имею в виду не только стрелка. Умение хорошо стрелять ещё никому и никогда не повредило. Даже при полном отсутствии оружия не повредило. А уж когда оно есть — тем более.

Но что касается парашютиста... При наличии инвентаря выполню прыжок любой сложности и не будучи официально признанным мастером парашютного спорта. Просто по мере надобности сменю несколько парашютов, что бы ни случилось. Так‑то оно так, но иметь реальный навык всё же лучше.

А то так себе и представил авиакатастрофу, из которой я сбегаю в пространственный карман. Тут нет никаких сомнений — получится без проблем. Но что дальше? Так и буду сидеть в инвентаре, опасаясь оттуда высунуться? Даже при наличии нескольких парашютов! А при прыжках с большой высоты уверенность в себе — одно из самых важных качеств. Ну, кроме наличия самого парашюта, разумеется.

Тем более что не мной замечена ещё одна особенность Системы. Если у тебя уже есть один уровень признанного ею навыка, то повышать его намного проще, чем учить то же самое без такого признания. Просто это у тебя оказывается как бы вечно записанным в виде базы и никуда не девается, и освобождается оперативная память для изучения нового. Ну и самое главное: если она признаёт следующий уровень, ты получаешь даже те знания, которые сам не изучил, но они для этого уровня положены.

Интересно, а если я вот таким образом попробую стать пилотом? Примет ли это Система или нет? Точно так же организуем пилотную школу прямо при нашей дивизии. Кое‑кто будет в восторге: а то она пока лишь номинально командиром авиаполка числится, при полном отсутствии наличия этого самого полка. А так при полке хотя бы школа лётного состава появится. Да и на самом деле Маша Воронова как раз инструктор, а не офицер. Задача именно для неё. С другой стороны, ей самой нравится считать себя именно боевым пилотом. Так что ещё большой вопрос, будет ли она в восторге от этой идеи или нет.

Ну а я реально научусь летать на У‑2. А потом, как положено, — комиссия, экзамены и официальная бумага, признающая меня пилотом. Никакого фарса, без дураков научусь. Просто в это время требования к пилоту сильно ниже, чем были в моё. Поэтому и первый уровень всяко осилю. Ну а дальше можно будет учиться точно так же, как и парашютному спорту. То есть если Система признала первый уровень, то со вторым будет проще. Даже не с самим признанием, а с лёгкостью в обучении.

В следующем этапе подготовки нашего авиационного полка участвовала не Маша Воронова, а Любовь Орлова. Потому что следующим была песня 'по мётлам'. Я заявил это с вполне серьёзным выражением лица — мол, подразделению необходим свой гимн. Ну, знаете, когда ты шутишь с серьёзным видом, а все смеются.

Шутка не удалась: моё заявление восприняли на полном серьёзе и стали изучать песню.

Мы не похожи на киноактрис,

Мы ходим по Земле глазами вниз.

По внешности монахини скромней.

Ах, внешность, что ж скрывается за ней!*

*Марина Панова (Рэнди)

Тоже хорошо. Значит, при взлёте самолёта будет выкрик не 'От винта!', а 'По мётлам!'

А учитывая, что песня именно про ведьм, я рассказал Маше Вороновой о 'ночных ведьмах' — всю известную мне из будущего информацию об их тактике. Подлететь ночью на максимальной высоте, заранее выключить двигатель и планировать к цели. У‑2, конечно, не планер, и висеть в небе столько, сколько позволит выносливость пилота, он не может. Но всё же способен покрыть достаточно большое расстояние, чтобы оказаться незамеченным. Ну а дальше — аккуратный выход на цель, сброс бомб и бегство на бреющем.

Если ПВО по тебе сразу не попадёт, то дальше уже без шансов. А учитывая, что они тебя заметят только после взрывов твоих же бомб, нетрудно догадаться, какой будет результат. Вражеских истребителей же можно не бояться от слова совсем.

В моё время писали, как немецкие асы боялись 'ночных ведьм'. Да ничего они не боялись — хотя доля истины в этом утверждении есть. Когда твоя цель медленнее твоей самой минимальной скорости, попробуй в неё попасть. Разница в скорости — конечно, огромное преимущество, но в данном случае оно превращается в недостаток. Ведь в самый последний момент скорость надо уравнять, что у тебя просто не получится.

Нет, днём и на хорошей высоте ты эти У‑2 будешь щёлкать как орешки. А вот ночью и почти у самой земли — получится русская рулетка с неизвестным количеством патронов в барабане. Вот именно этого немецкие асы и боялись.

Выслушивая мои откровения по тактике воздушных сражений, Маша Воронова нахмурилась:

— А если двигатель не запустится снова?

Что интересно, в самой возможности самолёта планировать на достаточно большие расстояния — так, что даже звук его двигателя не засекут, — она не сомневалась. Хотя, учитывая, как она сама совсем недавно посадила свой У‑2 буквально с сухими баками, ничего удивительного в этом нет.

— Значит, не запустится, — просто ответил я. — В конце концов, это война, а не ДОСААФ.

Та не стала спорить, а кивнула в ответ. Мало того — решительно кивнула. Явно готова лететь при таких вводных. Её глаза не дрогнули, только пальцы крепче сжали косичку, которую Маша непроизвольно теребила. Хотя... чего это я? Она и при худших уже летала. С одной-единственной гранатой.

Кстати, раз уж мы на специально построенном для получения звания 'Ворошиловский стрелок' полигоне, я решил попробовать одну штуку, которую часто видел в книжках и читал в фильмах своего времени. Там крутые парни лихо палили из двух пистолетов сразу — 'стрельба по‑македонски', если верить легендам. А что? У меня как раз в инвентаре завалялась пара трофейных 'Люгеров' в приличном состоянии. Или пара ящиков, что даже лучше.

Достал, попробовал подержать в руках, несколько раз прицелился... Что‑то было не так. Не подходит 'Парабеллум' для такого типа стрельбы. 'Люгер' — штука красивая, но у него специфический наклон рукояти и рычажный затвор, который при стрельбе 'по-македонски' и вообще при любой другой, когда руки могут быть близко, может мешать обзору или зацепить одежду.

Вот 'Кольт М1911' — тот как раз очень даже подойдёт. Ну или его ближайший аналог, имеющийся в моём распоряжении, то есть Тульский Токарев. Или можно ещё два револьвера системы того же Кольта взять — или два 'Смита и Вессона'. Если верить тем же фильмам, из них тоже очень даже неплохо стреляется сразу с двух рук. Однако ни 'Кольтов', ни 'Смитов', ни 'Вессонов' у меня в товарных количествах нет, а ТТ — имеются.

Выглядело это в моей голове эпично: я, такой весь из себя герой, выхожу на огневой рубеж, вскидываю руки и укладываю мишени двойками. Или там не двойками надо? На самом деле пальнуть сразу двойку в одну мишень не так уж и сложно: целься из одного ствола, другой держи строго параллельно — и всё получится. Может быть. А там весь смысл — в стрельбе сразу по двум мишеням одновременно. Ну, может, и не одновременно, но очень быстро переключая внимание с одной руки на другую. Настолько быстро, что со стороны кажется, словно у тебя каждая рука сама по себе и стреляет в свою мишень. На деле же...

На самом деле я очень даже неплохо стреляю с двух рук. Но, как говорится, есть один нюанс. Если взять пистолет в правую руку и упереть его в левую ладонь, то я стреляю очень даже хорошо — сильно выше среднего, уже проверяли. Даже Андрей Волков похвалил своего шамана.

Что будет, если начну стрелять сразу из двух пистолетов, — понятия не имею. Никогда не проверял. Поэтому пока не проверю — не узнаю.

Решил для начала потренироваться в медленном темпе. Выбрал две мишени, находящиеся достаточно далеко друг от друга. Встал как бы на одну из вершин равностороннего треугольника и начал стрельбу. Вообще-то ТТ 'сушит' руку. У него довольно резкая отдача, и стрелять из двух ТТ одновременно — серьезная нагрузка на кисти, особенно на левую, непривычную. С другой стороны, для обладателя Системы это вовсе не проблема. При условии, если, конечно же, имеешь нужные характеристики хотя бы выше четвёрки.

Я уже один раз из пулемёта стоя с рук стрельнул и только потом до меня дошло, чем такое могло бы закончиться, если бы не имел Системы. Так что стрельба из двух пистолетов — точно не проблема.

Получилось! С правой руки попал весь магазин, с левой — только половину. Но всё равно попал! Я вообще не знал, получится ли у меня прицельно стрелять левой рукой. Оказывается, получилось.

Понятно, что ни о каких десятках речи вообще не было. Одна девятка правой рукой — и вообще всё остальное просто куда‑то в мишень. Но даже такой результат очень даже неплох. Правда, он ровным счётом ни о чём не говорит, так как я на каждый выстрел специально отдельно прицеливался. Хотя, честно, это делал: правым глазом для правой руки и левым — для левой. Осталось посмотреть, что будет, если то же самое проделать очень быстро.

А поскольку я именно для этого сюда и пришёл, то взял и проделал. Опять попал! Ага, один раз — правой рукой, и, разумеется, не в десятку, а просто в мишень. Но попал ведь. Кстати, вот теперь, стреляя в максимальном темпе, действительно почувствовал отдачу ТТ. Нет, она мне в принципе не мешала, но хотя бы ощущалась. Особенно левой рукой. Сил Система серьёзно добавляет, но физику всё‑таки не отменяет.

— Товарищ Гроза, вы это... чего? — осторожно спросил Валерий Сидоров, наблюдавший за моими конвульсиями.

— Это секретная техника будущего, — буркнул я, убирая пистолеты обратно в инвентарь. — Называется 'испугай врага хаотичными движениями'.

— А, ну если врага... — лейтенант деликатно промолчал, но в глазах его читалось явное сомнение в моей адекватности.

Любовь Орлова тоже не удержалась от комментария:

— Ванечка, если ты хочешь, чтобы тебя заметили, можно просто помахать платком. Зачем же так патроны переводить?

Плохой признак. Мы хоть любовники, но Ванечками и Любочками друг друга не называем. Она для меня — Любовь Орлова, а я для неё — товарищ Гроза, ну или в крайнем случае просто Иван. А вот если 'Ванечка' — значит, дело плохо. Хоть и понимал, что она в принципе права, но всё равно ответил в своей же манере:

— Патронов у нас много. Вагоны и маленькая тележка. Тем более что она совсем не маленькая, а в неё ещё несколько вагонов поместится.

В общем, Система была со мной солидарна. Никакого навыка 'Стрельба с двух рук' я не получил. Хотя это ровным счётом ни о чём не говорит. Она вообще крайне не щедрая на раздавание новых навыков.

То, что у меня ничего не получилось, ровным счётом ничего не доказывает. А то приходилось встречать таких людей, которые уверены: раз он сам этого не может, значит, никто в мире тоже не может.

Что же касается стрельбы по‑македонски, то тут есть два варианта. Либо надо очень долго и упорно тренироваться — что более чем логично. Для самой обычной стрельбы тоже надо долго и упорно тренироваться, если хочешь хоть каких‑то заметных результатов. Либо это тоже возможно, но является чем‑то уникальным, доступным только людям, обладающим какими‑то сверхспособностями. Не в смысле каким‑то волшебством, а просто особыми талантами.

Взять хотя бы знаменитый 'Маузер' с прицельной разметкой на тысячу метров. Сам‑то пистолет пулю на такое расстояние закинет. Только мало у кого получится этой разметкой всерьёз воспользоваться. При этом лично я не считаю, что такое в принципе невозможно. В моё время на Земле живёт более восьми миллиардов человек. Среди них найдётся несколько тысяч, а возможно, даже несколько миллионов, которые смогли бы. Притом что остальным восьми миллиардам это так и останется недоступным, сколько бы они ни тренировались.

И это без учёта возможностей, которые даёт Система. У меня, например, в Восприятии — девятка, что очень сильно помогает при прицеливании. Повысить до девятки Ловкость — и наверняка смогу и из 'Маузера' на километр стрелять, и по‑македонски с двух рук по двум мишеням одновременно. Не просто так, разумеется, а после долгих тренировок, но не сомневаюсь — смогу. Осталось только решить: а оно мне вообще надо? Или лучше остановиться на нормальной снайперской стрельбе?

Кстати, о 'Маузерах'. У меня их как раз два, но стрелять по‑македонски ими точно не буду даже и пытаться. Во‑первых, один из них в откровенно ужасном состоянии — стрелять из него не стоит, это неоправданный риск. Во‑вторых, даже рукоятка 'Люгера' не слишком удобна для такой стрельбы, а уж 'ручка от веника', как метко прозвали рукоять 'Маузера', — тем более.

Оставлю его себе как парадный пистолет — для торжественных случаев. Ну и в коллекцию, разумеется. Где тот, что в хорошем состоянии, кстати, и лежит. Там ему самое место.

Если же брать не знаменитую стрельбу по‑македонски, а просто стрельбу с двух рук, то она тоже имеет смысл. Какой? Да хотя бы подавление противника огнём. Два ствола — это ровно вдвое больше, чем один!

Сказано — сделано. Вернее, подумано — сделано. Правда, перед этим я замазал глиной дыры в мишенях и встал в свою прежнюю позицию. Зрителей собралось уже гораздо больше, но это меня совершенно не смущало. После одной глупой неудачной попытки не имело никакого смысла стесняться. Так что попытка номер два: прицельно стреляю только в правую мишень, а левую просто подавляю огнём.

Отстрелялся в максимальном темпе, какой у меня только получился. Даже быстрее, чем во второй раз. Что, на самом деле, нетрудно: целился‑то я на этот раз только в одну мишень. Результат мне понравился и, если честно, удивил. Шесть из восьми попаданий. Понятно, просто куда‑то в мишень, но всё равно — шесть из восьми.

— Шесть из восьми! — повторил я уже вслух.

— Семь, — поправил меня Андрей Волков.

— Где семь? — удивился я и специально подошёл к мишени, чтобы ещё раз пересчитать. — Тут только шесть.

— В другой, — пояснил наш снайпер.

И действительно: во второй мишени тоже была одна пуля. Я умудрился попасть туда, вообще не целясь. Да, случайно, но попал же.

Абсолютно уверен, что второй раз у меня так не получится, поэтому и экспериментировать больше не стал.

На самом деле у стрельбы с двух рук есть ещё одно вполне себе практичное применение. Я упоминал ковбойские фильмы с 'Кольтами', 'Смитами' и 'Вессонами'? Вот там оно и применялось. Если в одном барабане всего шесть патронов, то в двух барабанах уже двенадцать. Правда, лично для меня это не актуально: могу в любой момент взять из инвентаря следующий, уже заряженный пистолет. Или даже не брать, а сам отправлюсь в пространственный карман, спокойно там перезаряжусь, отдохну и вернусь, чтобы стрелять дальше. Мечта о бесконечных патронах, считай, сбылась.

Когда пришло время передислоцироваться на другое место, я собрал всю свою дивизию в пространственный карман. Оставшаяся последней Любовь Орлова протянула в мою сторону обе руки.

— Дай мне, пожалуйста, мой 'Вальтер', — попросила она.

Я пожал плечами и вынул из инвентаря требуемое. Девушка взяла пистолет в правую руку, но левую не опустила, а добавила:

— Теперь второй такой же.

— Тоже хочешь попробовать? — усмехнулся я. — А ты у нас, оказывается, хитрая. Если уж позориться, то без свидетелей.

— Во‑первых, не хитрая, а умная, — вернула мне усмешку подруга. — Но на самом деле ничего пробовать не собираюсь. Хочу тебе показать, как это на самом деле надо делать. А без свидетелей — чтобы не позорить командира ещё больше, чем он умудрился это сделать сам.

А вот тут я немного удивился. Да что там немного — очень сильно удивился. Неужели она умеет? Тогда понятно, почему так насмешливо реагировала на мои потуги изобразить стрельбу по‑македонски. Но всё равно — откуда? Вон когда из винтовки стрелять тренировались, нормативы на 'Ворошиловского стрелка', конечно, сдала, но стреляла немного похуже, чем я. А тут вдруг...

Однако второй Walther P38 ей всё‑таки выдал. Да и самому интересно посмотреть на результат.

Любовь Орлова встала в ту же точку, из которой совсем недавно стрелял я. Подняла оба пистолета. Прицелилась левым — в левую мишень, потом правым — в правую. Никуда не спешила и повторила это несколько раз. Потом, когда решила, что полностью готова, обратилась ко мне:

— А теперь смотри, как это на самом деле делается.

После чего методично, пулю за пулей, не особо торопясь, отстреляла весь магазин правого 'Вальтера'. Потом поменяла пистолеты и опять же с правой руки расстреляла уже левую мишень. Так же методично и не спеша. Ни одного промаха! Да что там ни одного промаха — отстрелялась как минимум не хуже, чем когда я стреляю одним пистолетом с двух рук.

Улыбающаяся подруга протянула мне два пустых пистолета. Ну да, она меня сделала. Думал, что сейчас действительно покажет настоящую стрельбу по‑македонски, а она просто продемонстрировала нормальную стрельбу. А вообще, шутка как раз в моём вкусе. Правда в том случае, когда я шучу, а не надо мной. Или это я на свою девушку так влияю?

Забрал пистолеты в инвентарь. Как и саму Любовь Орлову. И вот тогда‑то ко мне подошёл Андрей Волков, который должен был меня сопровождать.

— Твоя женщина права, шаман, — просто сказал он.

Ну а что я могу ответить? Действительно права.

От автора:

Ещё картинки от читателей: https://author.today/post/764658

Глава 9 Рыцари и дворяне

Когда выпала свободная минута, я решил поговорить с нашими кузнецами — озадачить их, так сказать, важнейшим для дивизии делом: ковкой доспехов. Надо было видеть, как они на меня смотрели. Зачем в современной армии рыцарские латы? Ничего они не понимают в грядущих боевых действиях — мне из будущего виднее.

Не стал, конечно же, нести эту чушь вслух, а просто объяснил, что это лично для моей коллекции. Тоже не самое лучшее оправдание для местных: такие виды хобби они понимали плохо. Если честно, в моём времени тоже абсолютное большинство не понимает, что другим не мешает заниматься любимым делом.

Тем более что я теперь тоже коллекционер. Система это однозначно признала, выдав мне такой навык — значит, надо соответствовать. Хотя дело даже не в соответствии, а в том, чтобы прокачать сам навык. Поэтому думаю: коллекция такого типа точно даст ему хоть какой‑то плюс.

Доспехи — это вам не марки и не монеты. Это серьёзно и красиво. А ещё довольно необычно. Ну а в коллекционировании необычность тоже многого стоит. Представляю, как будут смотреться эти громоздкие латы в моём пространственном кармане — словно музейный экспонат.

И ладно бы кузнецы просто странно смотрели на мои 'хотелки'. Они по факту не умели делать ничего из вышеперечисленного. Тот кузнец, который заводской, — с ним всё ясно: у огромного молота стоит и одинаковые детали гонит. Ему хитрости ни к чему. Второй тоже заводской, но пришёл на производство из деревни, где кузнецом и был. А третий — вообще чисто деревенский мастер. Двум последним, в принципе, всё равно, что ковать: покажи образец, объясни порядок действий — и сделают. Не объяснишь — всё равно сделают, но потратят втрое больше времени и перепортят кучу материала.

И где я им все эти образцы достану? Особенно если это какой-нибудь эльфийский доспех... Хоть бери и музей грабь. А ведь это идея! Не то что бы меня осенило, но точно идея.

Эрмитаж, пожалуй, трогать не буду, ну а тот же Лувр — сам бог велел. А поскольку бога нет, то велел сам Гитлер. Ведь именно ему сейчас Франция принадлежит — значит, буду грабить не французов, а немцев. Хотя я и французов ограблю, дай только возможность.

Всё, решено: при первом посещении Парижа загребу в инвентарь все коллекции врага, какие там только найдутся. Тех, которых нет, тоже загребу. И башню на сдачу — ту, которая Эйфелева. Нужно Орлову спросить: вдруг ей пригодится как пресс-папье для особо важных бумаг? Вот интересно, как она к фундаменту крепится — на болтах или намертво вмурована? Вроде сооружение временное, должна быть на болтах.

Тем более что пилот у меня теперь есть. Если надо — аж до самого Парижа подкинет. Хотя У-2 для этого не самая лучшая машина, но мы Маше что-нибудь более скоростное подберём.

А если серьёзно — то я абсолютно серьёзен. Мир всё равно исчезнет по завершении испытания: выходит, все эти шедевры я не украду, а спасу. Даже Дрезденскую галерею, которую западные варвары — англичане с американцами — уничтожат при своих абсолютно бессмысленных бомбардировках. Бомбили они тогда почему-то исключительно то, что должно было достаться СССР. Варвары, одно слово.

Интересно, насколько уровень навыка 'Коллекционер' подскочит, если я начну коллекционировать целыми собраниями из музеев? И не просто собраниями, а спасёнными собраниями — что тоже должно быть немаловажным.

Ведь одно дело — подобрать брошенную безхозную вещь, и совсем другое — вытащить из огня, спасти от разрушения. Система наверняка учитывает контекст. Может, за 'спасённые артефакты' будет бонус? А если собрать целый зал средневекового вооружения... Как бы ни отреагировала Система, а мне самому уже нравится.

Возвращаясь же от музеев к кузнецам, думаю: при большом желании скуют вообще что угодно. И меня ковать научат — что даже лично мне куда интереснее, чем готовый результат. Система-то средневековая, и к таким навыкам относится с большим пиететом. Признаёт без всяких документальных подтверждений — только умей сковать вещь, и тут же получишь нужную квалификацию.

Ведь в лихие девяностые, когда появились или скорее получили массовое распространение все эти хобби, связанные с исторической реконструкцией и прочим, не кузнецы-профессионалы туда шли — их тогда и не было особо. Самые обыкновенные люди, которые раньше никогда молота в руках не держали, начинали ковать доспехи. И у них получалось — не сразу, но получалось. Причём так, что любой мастер Средневековья обзавидовался бы. Да, понятно, в первую очередь благодаря современным инструментам и материалам — но всё равно обзавидовался. Так с чего бы у меня не получилось? Другой вопрос — найду ли я для этого время и стану ли заниматься.

Нет, простой меч любой из трёх кузнецов мог сковать хоть прямо сейчас. Даже нечто дамасское — хотя из рессор куда лучше. Ведь если говорить о всех этих дамасках, булатах и прочих легендарных сталях, там не 'забыли' секрет. Нет, просто отказались, как от чего-то страшно трудоёмкого и неудобного. Вот как только появились первые нормальные марочные стали, так сразу и отказались.

Даже сейчас, в сорок первом году, любая сталь будет лучше этого хвалёного дамаска. Да, когда в твоём распоряжении есть только железо сомнительного качества, 'слоёный пирог' его превзойдёт. Но когда у тебя есть нормальная сталь, этот пирог будет хуже. Даже современные мне дамаски — из марочных сталей. Там главная цель — красивый узор, а не практические свойства меча, которым всё равно никто на полном серьёзе воевать не будет.

Возвращаясь к ковке простого меча: так я и сам его могу сковать — и думаю, что не сильно хуже этих трёх кузнецов. Недаром кузнечное дело мне Система тоже признала. Пусть всего на единичку, но она есть.

Если честно, доспехи и мечи — это так, баловство. Получится сделать — очень хорошо, не получится — не сильно и хотелось. Историческая реконструкция никогда не была моим хобби. Нет, если честно, то хотелось бы поставить у себя в библиотеке рыцарские доспехи — если будет библиотека достаточно большого размера, куда они поместятся. Вот в тот отдел, где книги про рыцарей и эльфийских принцесс, и поставлю. Ну, может, ещё в них красиво сфотографироваться. На этом, собственно, и всё. На какой-нибудь фестиваль реконструкторов уже не поеду.

Кузнеца я искал совсем для других целей. Вернее, и для других целей тоже. Раз Система признала у меня этот навык — пускай всего первого уровня, — то его можно развивать куда более продуктивно, чем просто с нуля. А учитывая её средневековые 'корни', никаких документальных подтверждений не потребуется — только результат. Причём, как известно, на начальных уровнях она прогресс даёт охотнее.

Зачем? Ну, кроме уже упомянутого красивого доспеха в библиотеке. Кто знает, может, когда-нибудь пойду ещё на одно испытание и попаду в реальные Средние века или близкое к ним время. Вот там подобные навыки сильно пригодятся — в отличие от радиоинженера и водителя. Тоже причина, чтобы научиться.

Рассказал подруге о своём намерении обзавестись рыцарскими доспехами. Но она почему‑то сделала из этого самые непредсказуемые выводы.

— Ты что, решил стать рыцарем? — усмехнулась Любовь Орлова, приподняв бровь. — Или собираешься открыть музей?

— Ни то, ни другое, хотя не исключено, что со временем и то и другое — пожал плечами я. — Пока просто хочу добавить в коллекцию что‑то действительно впечатляющее.

— Впечатляющее? — она скрестила руки. — Ты уже тащишь в свой карман всё, что плохо лежит: от самолётов до школьных досок. Теперь вот доспехи. Скоро у тебя там будет полноценный арсенал.

— Тебе ли не знать, что арсенал там и так уже есть? — усмехнулся я.

— Скажи, как ты относишься к дворянам? — неожиданно сменила тему Любовь Орлова.

Не стал выяснять, зачем ей это понадобилось. В принципе, и так ясно. Мы ведь не просто договорились быть любовниками, но и стали ими. Особенно после того, как наши отношения вступили в следующую стадию. Поэтому для девушки это, скорее всего, очень важный вопрос. И нет, игру 'никогда не спрашивай о личном прошлом' никто не отменял. Ну, так она и не спрашивает, а просто интересуется моим отношением к дворянам вообще. Я не против был ответить, но от небольшой шутки всё‑таки не удержался:

— Знаешь, как говорят в моё время? К счастью, я к ним не отношусь. Правда, обычно имеют в виду совсем других представителей 'голубых' кровей.

Та явно не поняла, что я имею в виду. Не стал объяснять, да и не уверен, что сейчас вообще кто-нибудь поймёт. Как таких вообще в этом времени называют, не интересовался, да и не собираюсь. Просто решил честно ответить:

— На все сто не уверен, но, скорее всего, я к ним всё‑таки отношусь.

— Почему не уверен? — то ли удивилась, то ли просто решила уточнить Любовь Орлова.

— Потому что в нашей семье никогда на эту тему не разговаривали. Но по некоторым обмолвкам можно сделать именно такие выводы. Во всяком случае, прадед точно был дворянином. Не уверен, родился ли он им, но такие ордена, которые у него были, простолюдины не носят. Получить — да, могут, но после этого остаться не дворянином уже не получится. Не уверен, но вроде там что‑то говорилось про Анну и Георгия. А третий так вообще не вспомню.

Девушка кивнула в ответ, соглашаясь. Даже не стала уточнять, о каких конкретно степенях идёт речь. Не удивлюсь, если и так всё поняла. Я же тем временем продолжил:

— Правда, советских орденов позже он сумел заслужить даже больше...

Любовь Орлова приподняла бровь, но промолчала.

— Да и рангом повыше, — продолжил я. — Как, впрочем, и дед. Он, кстати, прямо сейчас, скорее всего, пишет письмо товарищу Сталину с просьбой отпустить добровольцем на фронт. Или, может быть, ещё только Молотову? Не уверен. Об этой истории как раз у нас в семье рассказывалось, но тоже без особых подробностей. Дед вообще состоял в переписке со многими советскими лидерами и известными людьми. Однако ни Молотов, ни Сталин на фронт его так и не отпустили: такой ценный специалист оказался более нужен в тылу.

Тут Любовь Орлова явно захотела чем‑то поинтересоваться, но, увидев, что я собираюсь продолжать, промолчала.

— Да и прабабка тоже...

— Тоже?! — глаза Любови Орловой округлились от удивления. — У твоей прабабушки были ордена?

— Нет, орденов у неё точно не было, — усмехнулся я. — Во всяком случае, никто о таком не рассказывал. Зато у неё было высшее образование, что для женщины в Российской империи не такое уж частое явление. Да и не только в Российской империи, а вообще во всём мире в те времена. А уж чтобы не дворянка его получила — тем более маловероятно.

Любовь Орлова опять кивнула в ответ. Уж она‑то, скорее всего, в этом вопросе разбирается куда лучше меня. Ну а я опять продолжил:

— Зато у бабушки ордена точно были, причём не сильно меньше, чем у деда. В общем, сам я, понятно, не дворянин, но, скорее всего, среди моих предков они встречались.

Девушка довольно кивнула. Моё происхождение её явно устраивало. Но потом вдруг кое‑что поняла и спохватилась:

— Но на сам вопрос ты мне так и не ответил.

— Что ж, могу ответить и на него, — кивнул я. — Только не уверен, что тебе это понравится.

— Не переживай, я привыкла, — возразила она.

— Тогда слушай. К дворянам я отношусь сильно неодинаково. Причём в первую очередь это 'неодинаково' зависит от исторического периода, а не от отдельных личностей.

— Например? — решила уточнить Любовь Орлова.

— Для примера возьмём того же Ивана Грозного, за свой суровый нрав прозванного в народе Василичем, — усмехнулся я.

— Кто бы сомневался, — вернула мне усмешку подруга.

— И нет, в данном случае вовсе не потому, что наша дивизия носит его имя. Причина совсем в другом. Именно тогда дворянство и было самым что ни на есть настоящим, заслуживающим всякого уважения. Дворяне служили и получали за службу землю. Не в собственность, а в управление — или, как тогда говорили, в кормление. Пока служишь — земля твоя. Ну и к старости она тебя будет кормить, а также твою вдову и твоих несовершеннолетних детей, если они у тебя останутся. Но как только подрастут — сами должны идти служить, иначе земля перейдёт к кому‑то другому, более достойному.

Видимо, из‑за того что девушка меня внимательно слушала, я вообще ударился в философию:

— Сильно позже такое начали называть социальным договором. Крестьяне пашут, дворяне за них воюют. И обе стороны прекрасно ощущают справедливость такого положения. Вернётся такой дворянин с очередной войны инвалидом — и любой крестьянин сразу же понимает: 'Хорошо, что не я'. Ну а позже...

— Что позже? — спросила Любовь Орлова после того, как пауза слишком затянулась.

— Как будто ты сама не знаешь, — упрекнул её я.

Та упрямо промолчала, но явно ждала ответа. А я вдруг понял, что сам для себя никогда этот ответ не формулировал словами. Выходит, разговор полезен не только для неё, но и для меня самого. Но и подробно расписывать тоже не хотелось — в том числе и для того, чтобы не ляпнуть какую‑нибудь глупость. Всё‑таки она, как бывшая дворянка, получившая соответствующее воспитание, скорее всего, в этом вопросе разбирается лучше меня. Даже если её воспитание было сильно идеализировано.

— Ну а дальше начались 'вольности дворянские', — решил закончить я. — Дворяне перестали служить и начали паразитировать на стране и на народе. А такое вряд ли кому‑нибудь понравится — вот в результате революция и случилась. И вот к таким дворянам‑паразитам я отношусь резко отрицательно. Уж они‑то своё точно заслужили.

Как ни странно, Любовь Орлова кивнула в ответ. И тут я заметил, что она будто что‑то в уме считает. Её брови слегка сдвинулись, губы беззвучно шевелились, она даже начала загибать пальцы. Странно — для неё такое поведение совсем не свойственно.

Потом девушка кивнула ещё раз, уже абсолютно уверенно. Не стал спрашивать, что она там считала, но, по‑моему, я догадался. Подсчитывала своих предков и сравнивала, кто из них служил, а кто паразитировал. Видимо, последних не нашлось. Что и неудивительно: немалая часть дворянства особыми богатствами похвастать не могла и была вынуждена служить ради жалованья. Видимо, она именно из таких Орловых.

— Да, — наконец произнесла она тихо, возможно, даже не осознавая, что говорит это вслух. — Мы всегда служили.

— Ты и сейчас служишь, — усмехнулся я. — Вон, аж до дивизионного комиссара доросла. Уверен, других генералов в твоём роду не было.

Та поняла, что последнюю фразу произнесла вслух, и, похоже, решила ещё раз резко сменить тему:

— Ты сказал, что твой дедушка прямо сейчас пишет письмо Сталину?

— Ну, может, не прямо сейчас, но примерно в это время, — пожал плечами я.

— А ты планируешь с ним встречаться?

— Со Сталиным? — сделал вид, что не понял я. — Нет, не планирую. А тебе зачем?Или ты вспомнила моё обещание жениться на тебе, если на нашей свадебной церемонии свадебным генералом будет товарищ Сталин?

— Нет, с дедушкой, — проигнорировала мою шутку Любовь Орлова.

Не стал продолжать хохмить в том же духе и называть Иосифа Виссарионовича 'дедушкой Сталиным' — тем более что чуть позже так именовали не его, а Ленина. Просто честно ответил:

— Нет, не собираюсь.

— Почему?

— Тут, на самом деле, несколько причин. Во-первых, не знаю точного адреса. На самом деле найти его не так уж трудно — информации у меня достаточно. Во всяком случае, теперешнюю его должность знаю. Но именно поэтому и не собираюсь.

— Почему? — повторила свой вопрос Любовь Орлова.

Я помолчал, подбирая слова.

— Потому что любая попытка поиска не останется незамеченной. И я не хочу привлекать внимание властей к своим родственникам. Пусть дед и дальше остаётся ценным для страны специалистом, а не превращается в рычаг давления на меня.

— Но если он сам найдёт тебя? — спросила подруга.

— И как ты себе это представляешь? — не понял я. — Чтобы кого-нибудь найти, надо хотя бы знать, что ты его ищешь.

— Кто-то — не будем показывать пальцем, кто именно, — произнесла Любовь Орлова и тут же ткнула пальцем в мою сторону, копируя мою манеру выражаться, — обещал войну в прямом эфире. Если ты это действительно сделаешь, то о тебе будут знать вообще все.

— А с чего ты решила, что в данный исторический период мои предки носят фамилию Гроза? — возразил я. — Нет, эта фамилия у нас появилась немножко, но сильно позже. Поэтому я и не боюсь выходить в прямой эфир под своим собственным именем.

Её глаза слегка прищурились, но продолжать она не стала.

Самое забавное, что на вопрос я так и не ответил. Не про родственников, а про своё отношение к дворянству. Вернее, в самом начале я как раз на него абсолютно точно ответил: 'К счастью, я к ним не отношусь'. И ключевым там было не просто 'не отношусь', а 'к счастью — не отношусь'.

Как в таких случаях говорится, самый убедительный способ соврать — это неубедительно сказать правду. Я пользуюсь немножко другим приёмом: надо так сказать правду, чтобы все решили, будто ты пошутил. А поскольку я их мыслей читать не умею, то откуда мне знать, чего они там нафантазировали?

На самом деле я к любому дворянству отношусь не очень хорошо. Те, кто служат — полезные инструменты; те, кто не служат — паразиты. Но ведь полезный инструмент — не обязательно что‑то хорошее. Просто полезное. Не более.

Отчасти я не стал этого рассказывать Любови Орловой из нежелания её обидеть. Но только отчасти. Спросила бы прямо — получила бы такой же честный, прямой ответ. Обижать не хочу, но и врать не стану. Вернее, не так... Если бы она произнесла одну из самых мерзких и подлых цитат, то точно получила бы ответ.

Какую? Ту самую: 'Служить бы рад, прислуживаться тошно'. Или как‑то так — точно не помню. Ну так вот: единственная обязанность дворянина — именно прислуживать, и ничего другого. Потому что дворянин — холоп царя и обязан ему прислуживать. И любое дворянство, переставшее считать себя холопом, перестаёт быть дворянством. Только так — и никак иначе.

Может быть, я слишком категоричен? Может быть, и так — но это не просто мнение, а моё мировоззрение.

Как я запою, если во время следующего испытания попаду во времена дворянства и не захочу быть простым крестьянином? А вы знаете — это не мои проблемы, а их. Как в таких случаях говорят про носорогов: у него плохое зрение, но при его размерах и массе это не его проблемы. Ну так и у меня 'размеры с массой' растут.

Интересно, какого уровня у меня уже будет пространственный карман, если я вдруг пойду на следующее испытание? И какие возможности он будет мне давать? Уже сейчас он позволяет хранить целый самолёт — а что дальше? Летать на нём нельзя нигде, кроме того времени, в котором добыл, и в своём родном? Зато можно кое-что другое. Например, создать подобие автономного убежища с припасами на годы, десятилетия или столетия вперёд, в котором меня точно никто не достанет.

Так что союзником царю я быть соглашусь — а вот дворянином‑холопом — нет. Согласится ли на это царь? Если честно, понятия не имею.

Кстати, у меня есть возможность проверить: Сталин ведь если не царь, то как минимум император. В случае чего прямо так ему и скажу. Нет, не про императора и не про дворян с холопами, а немножко по-другому. Если буду получать какую-нибудь правительственную награду, то отвечу вовсе не 'служу трудовому народу' и не 'служу Советскому Союзу', нет. Так и отвечу: я никому не служу. Хотя нет, лучше так: я никому не служу, просто поступаю так, как считаю правильным. Обычно этого хватает.

Вот и считаю — к счастью — я к ним не отношусь. И поэтому ни служить, ни прислуживать не обязан. И нахожусь в уникальном за всю историю человечества положении, когда могу себе такое позволить.

Там, в двадцать первом веке, мне это гарантирует Система — то есть защищает меня от любых посягательств властей. Ну да, там я не уникален: игроков полно. Так что не я один — вся категория уникальна.

Зато здесь и сейчас я действительно уникальный путешественник во времени. И вроде как Система меня тут ни от кого не защищает, но я имею возможность всех просто послать. Реально имею такую возможность. Да, в первые дни, когда появился вообще без ничего, я действительно ничего такого не мог. Зато сейчас уже могу.

Просто брошу всё и уйду. Куда? Да хотя бы в то же Заполярье, про которое думал: оттуда можно выходить в эфир и не бояться, что тебя кто‑нибудь запеленгует и бросится ловить. Некому там ловить. Бытовка повышенной комфортности есть, печка в ней стоит, дров хватит на целый год, продуктов тоже. Могу хоть на полюсе прятаться — никто меня там не достанет. Или лучше какой-нибудь тропический остров найти? Тоже вещи экстремальная, но зато там не холодно.

Кстати, о полюсе: не зря я его с космосом сравнивал. Ещё большой вопрос, где народу больше побывало — в моё время в космосе или сейчас на полюсе?

Глава 10 Если бы я был султан

Всё это время я успешно избегал каких‑либо населённых пунктов. Даже лагерь ремонта и сортировки трофейной военной техники ограбил только потому, что тот находился за пределами городка. Если видел деревню или ещё что‑то подобное — обходил стороной, даже не приближаясь и не разглядывая, что там есть.

Попадись мне местные жители ещё до того, как уложил к себе в инвентарь военное имущество с брошенных складов и выменял немалое количество продовольствия у Савелия, скорее всего, пришлось бы налаживать контакт с ними. Да хотя бы для того, чтобы хоть как-нибудь определиться с временем и местом своего попадания. А так — просто не было необходимости.

Однако к этой деревне подошёл очень близко, так как она находилась буквально впритык к опушке леса. И нет, не вывалился сюда из кустов неожиданно: шаман задолго предупредил, что там дальше — люди. Шаманом я, понятно, называю нашего таёжника Андрея, а не себя. Уже как‑то привык. Только стараюсь вслух этого не делать. А то как-то ляпнул и тот смотрел на меня с явным непониманием.

Разглядывая из кустов деревню, я почему‑то вспомнил когда‑то давно виденный на Ютубе ролик‑фанфик по сериалу 'Звёздные врата'. Открываются, значит, эти самые звёздные врата со всеми спецэффектами, которые там положены, а оттуда выходит — нет, не команда SG‑1, а типичный русский партизан. Можно даже сказать, карикатурный. Встречает его тоже типичный русский деревенский житель — и тоже карикатурный: в меховой шапке‑ушанке и телогрейке. Так вроде как и ничего, но действие происходит летом.

— Скажи, отец, гоа'улды в деревне есть? — спрашивает партизан.

— Нет, — отвечает крестьянин.

— А немцы?

— Тоже нет.

— А пожрать?

— Нет.

— Ну что за жизнь: ни немцев, ни гоа'улдов, ни пожрать.

Этот дурацкий диалог из сомнительного фанфика почему‑то всплыл в памяти и даже вызвал улыбку. Вот уж действительно: ни немцев, ни гоа'улдов, ни пожрать.

Ну так вот: про гоа'улдов и пожрать точно не скажу, а немцы в этой деревне были. Совсем немного. Прикинул, что имеющимися у меня силами легко справимся — вообще без проблем, и потеть не придётся. Другой вопрос — нужно ли это делать? Ну да, немцев перебьём, а дальше что? И зачем? Никакого особого толку для нашей дивизии и лично для меня от этого точно не будет. Зато у местных потом проблемы будут обязательно. В конце концов, война — это не про героизм, а про результат. А тут результата не предвидится — только лишние хлопоты. Поэтому ещё раз повторю: зачем это надо?

Так что, пожалуй, обойдёмся без партизанских подвигов. Сегодня. Да и в начале войны немцы пока особо не зверствовали. Это потом начнут уничтожать жителей сотнями деревень. Но пока этого нет.

Попытаться всех спасти и заранее эвакуировать? Не вижу в этом смысла. Да и не получится. Не говоря о том, что здесь и сейчас у меня для такой эвакуации просто нет возможности. Да и захотят ли местные эвакуироваться? Не насильно же мне их в инвентарь запихивать.

К тому же, ради исторической справедливости надо признать, что не сами немцы лично вели геноцид местного населения, загоняя жителей целыми деревнями в сараи и просто сжигая. Нет, невиновными от этого они не становятся — просто делали это чужими руками. Исполнителями были полицаи, причём даже не местные, а из южных соседей; руководил же офицерский состав — и, что характерно, тоже не сами германцы и тоже из соседних земель, только из западных.

Очень удобно: в случае чего немцы даже ни при чём. Позже всегда можно всё спихнуть на исполнителей — и даже их наказать. Вернее, не просто наказать, а утилизировать. Не удивлюсь, если так и было заранее запланировано: сначала их руками избавились от одних славян, а потом уже от других — но на этот раз строго по суду и по закону.

И нет, от эвакуации тех, кого получится, я не отказываюсь. Только как это будет выглядеть прямо сейчас? Приходят в деревню немцы — или, как уже выше упомянул, не сами немцы, а их прихлебатели. Сгоняют всех жителей в сарай, подпирают двери и поджигают.

Или прихожу я со своей Первой, Краснознамённой, Партизанской Дивизией Имени Товарища Грозного, Иван Василича. Тоже сгоняю всех жителей в сарай, после чего перемещаю в инвентарь и увожу в неизвестном направлении. Или скорей всего сразу в инвентарь, без промежуточного звена в виде сарая. Да, потом они все будут освобождены уже по нашу линию фронта, но здесь и сейчас разницы почти никакой — кроме отсутствия пепелища.

Поэтому отложим на потом. Когда всё начнётся и когда я сам буду мотаться туда‑сюда через линию фронта, то можно эвакуировать и какое‑то количество местных жителей. Всех в любом случае не спасёшь, как ни старайся. Так что понаблюдали немного из кустов, потом отошли, развернулись и пошли своей дорогой.

После оставленной без боя деревни настроение было не очень. Причём не только у меня самого, но и у большей части дивизии. И казалось бы: наблюдали за населённым пунктом всего несколько человек — а знают уже все. Да, слухи у нас в дивизии распространяются очень быстро. Хотя о чём это я — слухи вообще везде быстро распространяются. Наверное, это единственная вещь во Вселенной, которая имеет скорость выше скорости света.

Скорее всего, из‑за плохого настроения Савелий Медведев и Валерий Сидоров на этот раз сцепились не на шутку. И причиной был даже не политический строй, а одна конкретная, очень неоднозначная личность — а именно Владимир Ильич Ульянов, которого за суровый нрав в народе прозвали Лениным. Или не за суровый нрав, а всего лишь за подделку документов?

Савелий Петрович, как оказалось, о Ленине знал куда больше, чем его оппонент, и умело сыпал фактами.

Во‑первых, какой‑никакой, а всё‑таки дворянин, а не пролетарий, не рабочий и ни разу не крестьянин. Кто он такой, чтобы решать за простой народ, как ему хочется жить? Ладно, решать есть право у любого, кто сможет это сделать. Но кто ему дал право говорить от имени рабочих и крестьян? Вот пусть от имени дворян во втором поколении говорит. Или от имени юристов‑неудачников — там у него прав побольше будет.

Во‑вторых, обозвал интеллигентов не мозгом, а говном нации. И именно этого Савелий Петрович товарищу Ульянову в вину не ставил. Мало того — подождал, пока его оппонент с ним полностью согласится, после чего нанёс сокрушительный удар: Ленин‑то сам — типичный, можно сказать, эталонный интеллигент. В первую очередь — образованный бездельник. То есть тот, кто получил высшее образование, но по специальности не работает и не собирается. Во вторую очередь — ругает власть и лучше всех знает, как там надо управлять страной. Вот именно типичный интеллигент — даже пробу ставить негде. И кто он после этого? Сам же и озвучил, кто такие интеллигенты.

В‑третьих, сбежал за границу и поддерживал врагов своей страны. Именно таких допускать к власти нельзя ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах. Что тут же откровенно доказал, распустив Российскую империю, которую нынешним властям приходится собирать обратно буквально по кусочкам.

На этом моменте Валерий Сидоров чуть не задохнулся от возмущения. Как же так, чтобы нынешняя Советская власть восстанавливала империю?! А я лишь тихо усмехнулся, соглашаясь. Тем более что и в моё время приходится восстанавливать.

В этом Ленин больше всего похож на Горбачёва. Но вот какой парадокс: Мишку Меченого ненавидит не только вся Россия, но и все те, кому он 'дал свободу'. Эти даже сильнее. Нет, есть, конечно, маленький процент совсем уж неадекватных, которые его врагом не считают, но таких действительно очень мало. А вот Ленина почему‑то так же сильно все не ненавидят. Разве что только интеллигенты. Хотя... тоже не самая адекватная публика.

Надо признать, аргумент про интеллигенцию для меня был совершенно неожиданным. Вот вроде бы все факты лежат на поверхности, а выводов почему‑то не сделал. Вот что значит инерция мышления: назови других интеллигентов говном — и самого тебя никто интеллигентом считать не будет. Хотя я не раз слышал, как они матом разговаривают — будь здоров! Дворники с боцманами обзавидуются.

С чем я, собственно, всех интеллигентов и поздравляю. Один из самых ненавидимых ими персонажей оказался из их среды. Наверное, потому и ненавидят — что рассказал правду.

Вот так и получается: чем громче кричишь 'долой интеллигентов!', тем больше шансов, что тебя к ним не причислят и даже не заподозрят, что ты один из них. Но местные‑то ещё помнят, кем он был на самом деле.

В целом я с Савелием Петровичем был полностью согласен. Особенно про побег за границу и последующий развал страны. Ну ещё и лично у меня была к данному персонажу другая претензия: Ульянов называл Россию 'тюрьмой народов'. Империю, которая лучше всего относилась ко всем вошедшим в неё народам и территориям — очень часто даже лучше, чем к титульной нации. Разве сам Ленин об этом не знал? Конечно же, знал. А значит, просто и откровенно соврал. И кто тебе после этого поверит — единожды солгавший?

Однако спор получился слишком уж горячий, и его требовалось немедленно прекращать. Сидоров только рот разевал, пытаясь перебить этот поток, может быть, и классово верной, но при этом совершенно антиленинской логики. Видно было, что шаблоны у парня трещат по швам. Остальные бойцы тоже явно Медведева не поддерживали. Разве что кроме Любови Орловой — однако я и так знаю, что она советскую власть, а также всё её руководство сильно недолюбливает.

И только Андрей Волков сидел чуть в стороне, чистя винтовку, и едва заметно усмехался. Ему, лесному человеку, эти городские споры о том, кто какой крови и какие книжки прочитал, явно казались мышиной вознёй.

Может, им для разрядки ситуации анекдот про Ленина рассказать? Их у меня есть. Например, про то, как Ленин, Сталин и Брежнев едут в поезде, и вдруг впереди заканчиваются рельсы. И как каждый из них будет решать ситуацию... Наверное, не стоит. Не тот момент, чтобы сейчас анекдоты про вождей рассказывать. Тем более что сам я с тем анекдотом не согласен — там всё было бы по‑другому. Расстреливал бы всех именно Ленин, а не Сталин. Перед самим Сталиным рельсы просто не закончились бы.

К тому же очень удачно спорщики попытались обратиться ко мне, чтобы я их рассудил. Особенно Валерий Сидоров, который не находил подходящих аргументов. Вот, кстати, ещё одна из особенностей власти: ты не можешь полностью придерживаться своих политических взглядов и поддержать ту сторону, которая тебе ближе. Вынужден соблюдать баланс сил в коллективе.

— На меня не смотрите, я вообще монархист, — ответил я на попытку втянуть меня в политический спор. — Но только при одном обязательном условии.

— Каком?

— Если на троне буду я, а не сомнительный Николашка. Первым делом заведу себе гарем.

— Вообще‑то у нас Российская, а не Османская империя, — резонно заметил Савелий.

— Правда? — удивился я, осматриваясь сначала по сторонам, а потом под ноги.

Нагнулся, взял щепотку земли и даже её понюхал. Дабы убедиться в том, что точно не турецкая. Была мысль ещё и на язык демонстративно попробовать, но не стал переигрывать. После чего продолжил:

— Тогда не надо. Так и запишите: восшествие Иоанна, не помню, какой там номер, на престол временно отменяется.

— Седьмого, — подсказал почему‑то не Савелий, а Валерий.

Хорошо, что я сам не ляпнул про пятого. Вообще забавно: дворянин Медведев лучше всего разбирается в вождях мирового пролетариата, а комсомолец Сидоров лучше всего разбирается в царях. А Любовь Орлова тем временем выполнила моё указание — буквально. Взяла и записала, бормоча себе под нос:

— Я тебе ещё покажу гарем.

Однако я услышал и тут же спросил:

— Вот прямо все три раза и покажешь? Правда?

— Почему три? — удивилась та.

— Ну как же? Все же знают: Если бы я был султан, то имел трёх жён и тройной красотой был бы окружён, — процитировал я.

Понятно, что в этом времени данную песенку никто ещё не знает. Пришлось знакомить аудиторию с полным текстом. Правда, он у меня почему‑то получился сильно длиннее, чем в оригинале — видимо, прихватил что‑то и из народного творчества.

Любовь Орлова поймала мой взгляд и отрицательно покачала головой. Понятно: данную песню она разучивать не собирается. И это уже, между прочим, третий раз. И ладно с султаном — понятно почему, а вот насчёт двух других я так до сих пор у неё ответа и не получил. Казалось бы, прекрасные песни — и 'Марш энтузиастов', и 'Широка страна моя родная'. Но нет — и всё.

Самое главное — разрядить обстановку получилось. Кто‑то сам искал повода сменить тему, а большинству действительно весёлая песня была куда интереснее, чем разговоры о политике. Особенно такая необычная для нынешнего времени.

А я окончательно понял: хватит топтаться на месте, пора начинать выполнять свои обещания. Особенно после появления в моём полном распоряжении целого самолёта — откладывать поездку в Минск стало бессмысленно.

Ну да, сначала потренировались в полётах, потом в прыжках с парашютом. Но потом уже — больше деваться некуда. Да и блуждать по лесам или сельским дорогам тоже теперь не получится. Полуторка, конечно, тоже средство передвижения, а не роскошь. Но самолёт — ещё больше не роскошь.

Ну и самое главное: в небе уже никаких окруженцев, которые присоединятся к моей дивизии, точно не встретишь. На самом деле оно и к лучшему. И так уже слишком разрослись, и даже при наличии дополнительных офицеров командовать этой толпой всё труднее и труднее. Спасает лишь то, что большая часть её почти всё время находится в пространственном кармане и в процессе не участвует.

Теперь предстояло решить, как оптимально выстроить маршрут, распределить силы и ресурсы. Самолёт давал серьёзные преимущества — скорость, манёвренность, возможность оперативно реагировать на изменения обстановки. Но вместе с тем добавлял и новые риски: горючее, техническое обслуживание.

Первого у меня пока хватает, а вот со вторым — проблемы. Автомеханики самолёт в случае чего не очень‑то и починят. А если что‑то и смогут, то далеко не всё. Не их профиль. Хорошо хоть о маскировке думать не надо — пространственный карман в этом смысле огромное преимущество.

Я невольно задумался: а что дальше? Минск — лишь промежуточная точка. Даже если всё сложится удачно, впереди ещё сотни километров фронтовой полосы, тысячи людей, нуждающихся в помощи... и десятки решений, от которых зависит их жизнь.

Самолёт — это не просто транспорт. Это рычаг, способный перевернуть ситуацию. Но чтобы им пользоваться, нужно чётко понимать: куда двигать, кого брать с собой, где останавливаться. Хотя при наличии инвентаря вопрос 'кого брать' вообще не стоит — все поместятся. Но остальные‑то вопросы остаются. И самое главное — как не превратиться в мишень для своих же, когда начнёшь метаться между фронтами.

А ещё такой вопрос: кому рассказывать о том, что мы прям вот сейчас летим в Минск? Если честно, я бы никому не рассказывал. Возможно, звучит странно, но именно так. Одно дело — хвастаться абсурдными планами, а другое — говорить прямо перед самым их реальным выполнением. Вот когда всё будет готово, тогда можно и рассказать. И нет, не из суеверия. Просто есть шансы, что получится вовсе не так, как планировалось. А если планов никто не знал, то никто и не догадается, что что-то пошло не по графику. Как говорится: если нет плана, его невозможно провалить. Значит, какой бы ни был результат — так и было задумано.

Однако есть люди, которым не рассказать вообще не получится в принципе. Начнём с Маши Вороновой. Уж как бы я ни старался, а пилоту не рассказать, куда именно он летит, не получится. Дальше — Любовь Орлова. Она, как мой заместитель, должна знать вообще о любых планах — как в моменте и в процессе, так и тех, что на будущее.

Казалось бы, можно ими и ограничиться, но нет. Самолёт — вещь серьёзная и капризная. Даже такой, как У‑2. Поэтому перед вылетом придётся его очень серьёзно осмотреть и обслужить. А это уже все механики и специалисты, какие у нас в дивизии есть. Разве что кроме гравёра.

Ну а о том, как у нас быстро распространяются слухи, я уже и сам знаю. Так что хочешь не хочешь — а придётся рассказывать вообще всем. Хотя... нет, не всем. Экипаж бомбардировщика я спрятал пространственный карман заранее, и уж они об этом узнают только после Минска — не раньше. А то ещё придумают лететь куда‑нибудь в другое место. Мне этого точно не надо.

Самое забавное, что при модернизации самолёта для полёта к Минску наиболее востребованным специалистом именно гравёр и оказался. Знаете, что у меня первым делом потребовала Маша Воронова, как только узнала, куда и зачем мы летим? Сделать правильную маркировку самолёта. О том, какую надпись я вывел на том транспорте, на котором отправил к своим разведчиков, ей уже давно все рассказали.

Учебные полёты плюс прыжки с парашютом — это одно, можно и с ДОСААФовской символикой полетать. А когда летишь на боевой вылет — это уже совсем другое. И должен признаться, она абсолютно права. Как я сам о таком не подумал? Ладно, в тот раз скорее пошутил. Но это из тех самых случаев, когда единственный раз произнесённая шутка превращается в правило.

Это тогда, в спешке, прямо во время захвата аэродрома, я всё сделал сам внутри инвентаря. Сейчас можно было доверить дело специалисту. Вот Фёдор Абрамыч трафаретами и занимался. И нет, те, которые были готовы, не подходили: они рассчитаны на крупный транспортник, а не на маленький бипланчик. Пришлось сделать новые.

Механики тоже осмотрели всё, что смогли. По‑хорошему, надо было бы провести полную профилактику, но... нет. Поскольку это не их профиль, перебирать двигатель им всё‑таки никто не доверил.

Решили лететь не ночью, а вечером. Чтобы вечером же и приземлиться. Да риск конечно был, но ночной полёт и, самое главное, посадка тоже не самая хорошая идея, особенно на незнакомом месте. Тем более что мы ведь всё это время тоже на месте не стояли и постепенно двигались в нужную сторону Так что тут не очень далеко и оставалось. Успеем всё сделать в сумерках.

Однако любая подготовка рано или поздно заканчивается. И вот — момент истины. Всех собрал в пространственный карман, и мы с Машей Вороновой разместились в кабинах У‑2. Маша, надев шлем и очки, привычно потянулась к рычагам. Я, сидел в задней кабине. Ветер трепал полы лётной куртки из запасов контрабандистов. И это мы ещё не летим, что же будет в небе? Или лучше заранее застегнуться?

— Готов? — крикнула Маша, обернувшись.

— Готов, — ответил я, сжимая кулаки.

Вроде бы не первый раз, но ощущения почему-то именно такие. Или это потому что тогда мы на месте тренировались, а сейчас летим по делу?

Рядом с самолётом возник специально оставленный боец. Он привычным движением ухватился за лопасть винта. Маша выжидающе смотрела на него. По её сигналу он резко рванул пропеллер вниз, проворачивая вал. Двигатель чихнул, выбросил облачко сизого дыма и вдруг уверенно заревел, набирая обороты.

Боец тут же отскочил в сторону. После чего, строго по инструкции, обежал крыло и приблизился к моей кабине, протягивая руку. Я свесился вниз, короткое касание — и парень исчез, отправившись в инвентарь.

Пропеллер превратился в прозрачный диск, поднимая вихрь пыли. Самолёт дрогнул и покатился по полю — сначала неторопливо, подпрыгивая на кочках, потом всё быстрее. Земля под нами замелькала полосами сухой травы. Я почувствовал, как мы отрываемся. Сначала едва заметно, потом увереннее. Последний толчок шасси о почву — и мы в воздухе.

Маша плавно потянула ручку управления на себя. А как же крик: 'От винта!'? — вдруг вспомнил я. В фильмах и особенно мультиках так обязательно орут перед взлётом. Как правильно двигатель запускать, бойца проинструктировали, а что при этом надо что-то кричать — забыли.

Глава 11 Посадка на мягкое место

Как‑то долго я добирался до Минска. При наличии самолёта — мог бы долететь за один день. Ладно, не за день, но за ночь — точно. Да что там самолёт: за несколько ночей на грузовике тоже можно было доехать. Однако сам не знаю почему, всё время оттягивал этот момент. А чем ещё назвать 'официальное' получение значков парашютиста и Ворошиловского стрелка, как не оттягиванием?

Нет, я, конечно, себе это объяснил изучением возможностей Системы — и отчасти был прав. Да что 'отчасти'! Был абсолютно прав. Как кто‑то когда‑то сказал, у любого нашего поступка есть две причины: настоящая и та, которая красиво выглядит. Я с этой фразой абсолютно не согласен, потому что обе причины — настоящие. Да что там: у большинства наших поступков этих причин не одна и не две, а зачастую и десяток наберётся. И все они — настоящие.

Ещё одна причина? В самые первые дни я бродил по лесу в одиночестве. Если бы тогда на пути оказался какой‑нибудь город — не задумываясь попытался бы проникнуть. Я ведь по сути городской житель, и лес точно не моя стихия. А сейчас на мне целая куча людей. Я несу за них ответственность. А в Минск придётся лезть опять в одиночку.

Другая причина? Тоже найдётся. Зачем я туда иду? Так, за радиостанцией — чтобы потом в прямом эфире 'орать' песни Высоцкого. Вернее, 'орать' никто не будет: Любовь Орлова красиво это всё споёт. Притом что я ещё до конца не решил: а нужно ли мне выполнять это детское желание? Да и с репертуаром пока окончательно не определился.

Среди тех песен, которые уже успела отрепетировать моя подруга, Высоцкого не так уж и много — куда больше других. Как‑то само так получается. Вернее, в первую очередь сама Любовь Орлова и выбирает, что именно хочет петь. Нет, от Высоцкого в принципе не отказывается, но он ей не сильно интересен.

На самом деле выполнять детское желание придётся. Я себя знаю: я человек довольно упёртый, причём в хорошем смысле этого слова (ага, многие думают иначе). Если что‑то пообещал, то обязательно выполню. Если, конечно, будет такая возможность. Но если будет — нередко даже в ущерб себе.

Однако у этого положительного качества есть и отрицательная сторона. Чем нелепее было обещание, тем больше упорства будет приложено для его выполнения. Как раз тот самый случай. И да, я прекрасно знаю этот свой недостаток — или достоинство, или просто особенность характера. И не собираюсь ничего менять. Оттянуть по любой причине могу сколько угодно, но в конце концов всё равно сделаю.

Причины задержки были не только надуманные, но и настоящие. Сначала строили ту же баню — которая нужна не только лично мне, но и всей дивизии. Согласитесь, в городе такой номер никак не прошёл бы. Следом была бытовка. Да, именно исключительно моя — но всё равно нужная (как оказалось, не только моя).

И то, что я выяснил: гормоны на меня не сильно давят, и я могу им полностью и осознанно сопротивляться, — вовсе не означает, что своих собственных желаний у меня нет. Ну а когда эти желания совпадают с давлением гормонов — нетрудно догадаться, какой будет результат.

Когда мы подлетали к городу, я вдруг осознал одну интересную вещь. Взлетал на У‑2 уже много раз, а вот садиться пока не довелось. Каждый раз прыгал с парашютом. Осознание пришло в тот момент, когда самолёт начало трясти, подбрасывать, а в конце вообще повело боком. Разве что на крыло не лёг — причём не в переносном, а в самом буквальном смысле.

В процессе в животе будто завязался узел, а ладони вспотели. При первом прыжке с парашютом ощущения тоже были не самыми приятными, но первая посадка оказалась хуже. Точно не то, к чему я привык в своё время. Ну да, когда лайнер размером с немаленький дом тряхнёт — это не так заметно. Тут же маленький биплан, разница ощущается даже при полёте, не говоря уже о такой не самой штатной посадке.

— Так и должно быть? — с сомнением спросил я, когда двигатель полностью затих.

— Нет, — честно призналась Маша Воронова. — Но бывает.

Что интересно, девушка была абсолютно спокойна. Однако меня самого это как‑то не успокаивало. Заметил: она всегда такая — во всяком случае, когда это касается авиации.

— Часто? — с некоторым сомнением спросил я.

— Нет, — опять честно призналась она.

Потом было вылезание из самолёта и осмотр шасси. Повреждений вроде бы не обнаружили, но повторять такие посадки, по моему непрофессиональному мнению, лучше не стоит. Что интересно, профессионал со мной тоже согласилась.

— Но не всегда есть выбор, — закончила она.

Приземлились мы в поле, достаточно далеко от города. Хотя в моё время это уже было бы как раз внутри городской черты, но сейчас — пока не так. Маша Воронова объяснила, что поле выбрала не просто так:

— Да, конечно, сяду и на простой грунтовой дороге, но любая рытвина или яма может плохо кончиться. В поле таких, понятно, тоже хватает, но они как бы 'мягче' — поэтому шансов ничего не сломать и не разбить больше.

В общем, я понял: мой изначальный план — летать по всяким заполярьям и Шервудским лесам — мягко говоря, не идеален. Приземлиться там мы, скорее всего, приземлимся, а вот взлететь обратно — уже без гарантии. Во всяком случае, рано или поздно нарвёмся на неприятности. Нет, взлететь и после аварии тоже можно, но неизвестно, сколько времени понадобится на ремонт шасси. Это если будет повреждено только шасси. Так что просто необходимо иметь план Б — в виде запасного самолёта, который взлетит оттуда, где разбился первый.

Вызывать из инвентаря команду техобслуживания не стал. Да, по‑хорошему надо бы и самолёт заправить, и шасси проверить, но — к сожалению, не сейчас. Вроде бы нашего вечернего приземления никто не заметил, но рисковать не стоит. Лучше сразу замести все следы и самому убраться отсюда подальше.

Что я, собственно, и сделал: забрал в пространственный карман и сам самолёт, и Машу Воронову — ну и сразу пошёл в сторону Минска.

* * *

Зачем вообще надо было устраивать рискованную посадку, если есть отработанный и, что самое главное, надёжный приём с парашютным прыжком? И ладно раньше, когда работающий двигатель при вынимании самолёта из пространственного кармана давал рывок, который нужно было мгновенно гасить. Вдруг бы самолёт потребовался срочно, а тут играйся с этим инерционным моментом... Но сейчас-то проблема решена: перед отправкой в инвентарь движок просто выключается, и никаких рывков не происходит.

Дело в том, что у обоих вариантов — и у посадки, и у прыжка — есть свои достоинства и недостатки. Главный минус парашютиста в том, что если его заметят, то искать будут именно человека. Мало того, отправят настоящую облаву с собаками и прочёсывающей лес цепочкой солдат. Всё, как в таких случаях положено.

Зато если заметят севший и так и не взлетевший обратно самолёт, то в первую очередь будут искать именно технику. Совсем другая цель, совсем другие методы. Конечно, когда в указанном квадрате ничего не найдут, могут и облаву устроить. Но в первый, самый критический момент на идущего по своим делам паренька вполне могут вообще не обратить внимания. У поисковой группы приказ: 'найти вражеский борт'. Вот они и ищут, а до случайных местных им дела нет — пусть с ними полиция разбирается.

Однако после такой не совсем штатной посадки я решил, что и от десантирования с парашютом отказываться не стоит. Во всяком случае там, где это можно сделать без риска быть обнаруженным или где просто нет подходящих площадок.

Ну а Маша Воронова — случай особый. Тот самый, когда специалисту лучше не доверять. Она достаточно безбашенная, чтобы лететь куда угодно по первому моему требованию. Скажу: 'летим бомбить Берлин или Лондон' — полетит и даже слова против не скажет.

* * *

Перед тем как войти в город, думал: не взять ли мне с собой кого‑нибудь из дивизии? Любовь Орлова сразу отпала — всё‑таки не прогулка по ресторанам, театрам и библиотекам у нас планируется. Нет, библиотеку я обязательно посещу, но только совсем с другой целью — и вообще ночью. А вот рестораны с театрами — сильно вряд ли. Я и в своё время был не большим любителем таких заведений, а уж тут — тем более. Да и не уверен, что в оккупированном городе нечто подобное работает. Да и зачем? Букетно‑конфетный этап у нас уже, можно сказать, пройден — вернее, проскочен, а ещё вернее пропущен в силу уважительных причин.

Была надежда на Андрея Волкова как на надёжного напарника. Правда, смущала его сильно не арийская внешность. В оккупированном немцами городе с таким лицом лучше не шляться. Можно, конечно, выдать его за японца — союзники ведь, — но не уверен, что в это поверят. А вот в то, что не поверят, как раз уверен. Из чукчи японец не получится, даже если они похожи.

Однако отказался по другой причине. Наш снайпер сам был не в восторге от такой операции. У себя в тайге он как дома, в обычном лесу тоже неплохо ориентируется, а вот в каменных джунглях чувствует себя довольно отвратительно. И это притом, что в больших городах он ещё ни разу не бывал — только в совсем маленьких.

Трудно ли проникнуть в оккупированный город во время войны? А вы с какой целью интересуетесь? Вот и с проникновением — точно так же: всё зависит от целей и, самое главное, от количества проникающих. Много людей сразу и на технике, конечно, никуда не проникнет. Все дороги охраняются — в этом можно не сомневаться. Зато пешком и в одиночку... Да кому ты нужен? Скорее всего, даже по охраняемой дороге можно пройти — и плевать всем на тебя будет. Но тут как повезёт и какое настроение будет у постовых.

Это, конечно, если переоденусь во что‑нибудь попроще, а не прямо в форме РККА попрусь. Разумеется, я переоделся. Выбор был причём очень богатый. Схрон контрабандистов в этом смысле меня обеспечил если не на все случаи жизни, то на очень многие. Был даже неизвестно откуда там взявшийся пробковый шлем от английского костюма для сафари. Правда всё остальное к нему не прилагалось. Или может быть я просто плохо искал.

Особенно тщательно я тогда выбирал приличные костюмы — однако сейчас такое дело не очень подойдёт. В самом городе подобный прикид очень даже к месту и лишних вопросов, скорее всего, не вызовет. Но при проникновении как раз наоборот — обратит на себя лишнее внимание. Следующими были кожаные куртки — тоже не самая хорошая идея. Да, вещь практичная, но летом ты в ней выглядишь не очень естественно.

Одеться как деревенский житель? Это тоже можно — тем более что в этом смысле выбор у меня был не сильно хуже. Когда по хуторам выменивали продукты, я и местным костюмом озаботился. Однако выглядеть как деревенский житель на ярмарке — тоже не самая лучшая идея. Ну да, проникать в город в национальном костюме, вышитом везде, где можно и нельзя, — тоже странно. Шпиона в таком не заподозрят, будут смотреть скорее как на клоуна. Да и сами деревенские в таком виде мало где ходят. Сейчас разве что на ярмарках или свадьбах встретишь, а в моё время — на каком‑нибудь этнокультурном фестивале.

Так что выбрал что‑то попроще — из обычной рабочей одежды. Ношеные штаны с рубахой. Такая же ношеная обувь в виде ботинок. На голове кепка по какому‑то современному покрою. Даже если здесь и сейчас местные жители ходят не совсем так, немцы вряд ли в подобной моде сильно разбираются. И неприметно, и испортить не жалко — если придётся через какие‑нибудь заборы перелезать или канавы вброд переходить.

Пока переодевался, в шутку думал, что сейчас выскочит системное сообщение. Что‑то типа: 'Шпион первого уровня' или хотя бы 'Маскировка первого уровня'. Но ничего подобного не выскочило, Система в этом смысле щедростью не обладает. Хотя, казалось бы, ничего высокотехнологичного в данных навыках нет, могла бы и выдать. Тем более что шпионаж и маскировка в средневековье очень даже распространены, однако — нет.

Переоделся, но переться через блокпост по главной дороге тоже, разумеется, не стал. Да и не поздним вечером же. Там сейчас скорее всего вообще комендантский час. Так что неважно как и на сколько подозрительно ты выглядишь, всё равно загребут. Пешком и в одиночку в город пройти можно вообще с любой точки по периметру — буквально с любой. Да, в некоторых местах будут какие‑нибудь заборы, но там и перелезть нетрудно. А при наличии инвентаря даже перелезать не надо: забрал часть забора, прошёл, вынул и поставил обратно. Как я, собственно, и поступил.

Даже специально фрагмент забора побольше выбрал — чтобы таким образом прокачать пространственный карман. Брал‑то я забор во вне лимит. Да, для моих теперешних размеров такой объём давно мелочь, но всё равно не нужно забывать ни на одну секунду про прокачку.

Следующий вопрос — разведка. А вернее: где остановиться, где спрятаться, с чего начинать?

Сразу нашёл одно удобное место, где можно спрятаться и переночевать. Даже не одно конкретное место, а целый класс таких — разваленные в результате бомбёжек и артобстрелов дома. Вернее, то, что от них осталось.

Минск взяли очень быстро и внезапно, поэтому нельзя сказать, чтобы он сильно пострадал. Точно не так, как Сталинград или любой другой город, который долго и отчаянно сопротивлялся. Но таких домов тоже хватало.

Что может быть естественнее, чем спрятаться там? При этом, несмотря на естественность такой мысли, искать именно там будут в последнюю очередь — если вообще будут. Не знаю, лично мне почему‑то именно так кажется. Не самое уютное и не самое безопасное место. С куда большей вероятностью при любых облавах в первую очередь проверят уцелевшие чердаки и подвалы. Особенно если те не заперты.

Можно ещё брошенные квартиры поискать, но это так себе развлечение. Волшебного сканера, определяющего, где люди живут, а где нет, Система мне не выдала. А старый добрый метод из двадцать первого века — проверить почтовые ящики на всякий рекламный мусор (если хозяева его не выкинули, значит, их довольно давно нет) — тут не работает. Не додумались ещё рекламу по ящикам распихивать.

С другой стороны, сейчас должна быть другая почтовая особенность. В почтовые ящики бросают не только письма и открытки, но и кое-что ещё. Довольно непривычное для моего времени явление — газеты и журналы. Да сам помню, когда такое выписывалось десятками. Однако в военное время почта вряд ли будет работать. Так что даже если жильцов в квартире нет, по скопившимся в почтовом ящике газетам это не определишь.

У развалин есть ещё одно интересное преимущество: там можно забрать всё, что плохо лежит, и таким образом прокачать себе инвентарь. Уж что‑что, а это будет мародёрством в чистом виде — всё как и предусмотрено третьим уровнем инвентаря.

Кое‑что, а именно самое ценное, местные уже успели почистить. Но наверняка осталось не меньше. Завалы‑то пока никто не разбирал. А я это могу запросто делать с помощью пространственного кармана — причём быстро и тихо.

Оставался другой вопрос: если я заберу что‑то ценное, что может впоследствии помочь местным жителям выжить, то они лишаются такой возможности. Так мне и не обязательно забирать насовсем. Забрал во вне лимит — и тут же выложил обратно. Пространственный карман при этом по стандартной схеме увеличится. Если же попадётся что‑то, что поможет не местным жителям, а пригодится немцам, то заберу себе. Даже если оно мне и не нужно — зато им не достанется.

Я оказался прав: на поверхности не было вообще ничего ценного. Всё успели вычистить. Ну не считать же таковыми обломки мебели? Вот с неё я, собственно, и начал — аккуратно укладывая вдоль стен после того, как она побывала во вне лимите инвентаря. Как раз мебель местным обязательно понадобится. Это сейчас ещё лето, а зима, как известно, близко. Топить чем‑нибудь надо.

Усмехнувшись такой мысли, добавил дрова от себя. Но не чисто дрова, а всякого деревянного мусора, которого у меня во вне лимите тоже накопилось. Сам же собирался его оттуда вычистить при любой уважительной причине. А это не просто уважительное дело — а благотворительное. Разумеется, не стал выкидывать в одном месте тонны хлама — просто добавлял от себя к тому, что уже было.

Разобравшись с тем, что было на поверхности, принялся разгребать завалы. К сожалению, обломки стен, битые кирпичи и всё такое во вне лимит уходить не желали. Жаль: так можно было бы даже очень неплохо прокачаться. Несколько домов буквально по камешку в инвентарь засунул, выкинул обратно — и вот у тебя десятки, а то и сотни кубометров пространства. Или скорее даже тысячи! Но чего нет, того нет. Пришлось пользоваться основным пространством инвентаря. Тоже неплохо работало. Быстро и абсолютно беззвучно.

Тем более что захламлять я его таким образом не буду. Каждый отдельный обломок забирался в пространственный карман, после чего сразу же вытаскивался в другом месте. Очень быстро обнаружил ещё одну интересную вещь: прокачка всё‑таки тоже возможна — хоть и ограниченно. Обломок стены так забрать нельзя (именно во вне лимит нельзя), зато если какой‑то отдельный кирпич вываливался целеньким, то он туда запросто уходил — и там же оставался. Кирпичи мне и самому пригодятся. Может быть. А если не пригодятся — то позже выкину.

Пятнадцать минут работы — и я стал счастливым обладателем стула. Вот прям копия того, что был в фильме о 'Двенадцати стульях' — том, который с Остапом‑Мироновым. Давно себе что‑то такое хотел. Однако именно этот экземпляр восстановлению не подлежал. Разве что взять в качестве примера для моего дивизионного мебельщика... Хотя нет, не стоит. Бросил остатки стула в ту же кучу, что и прочие обломки мебели. Других таких же стульев из комплекта почему‑то не было.

Так, около пары часов работал не обращая внимания на ночную темноту, выковыривая всякие разные остатки мебели и прочие бытовые обломки. Если что было интересным, сам отправлялся в пространственный карман и там подробно рассматривал при свете. В конце концов мои надежды оправдались: нарвался на книжный шкаф. Сам шкаф определил туда же, куда и всё прочее, относящееся к дровам. У меня давно лучше есть. А вот книги забрал себе все. Позже посмотрю, что там есть. Но на первый взгляд — ничего особенного. Всё равно оставлю себе: библиотекарь я пятого уровня или где?

Недавно вспоминал про газеты и журналы? Их тоже хватало — особенно газет. Забирал пока себе всё: позже посмотрю, пригодится или просто макулатура. Журналов меньше, но тоже были. А вот это в любом случае заберу: детский журнал 'Мурзилка' мне вряд ли когда‑нибудь понадобится, а вот 'Техника — молодёжи' — другое дело.

Битая посуда мне, конечно, не нужна. Зато из интересного попался тоже битый, но довольно крупный радиоприёмник — напольный вариант на ножках. Его при обвале раздавило, но не так страшно: большая часть ламп сохранилась. В силу навыка Радиоинженер третьего уровня я его чувствовал буквально насквозь и понимал, что даже кое‑что могу восстановить. Но если нет — на детали всё равно пусть будет.

Отправился в инвентарь, чтобы посмотреть на результаты своих трудов. На первый взгляд пространство не увеличилось вообще. На второй взгляд — щелочка между фальшивым потолком и стеной всё‑таки появилась. Но там даже трудно сказать: миллиметр, чуть больше или чуть меньше? Хотя, если прикинуть по тем кучам мебели, что валяются на развалинах вдоль стен, — кубометра три, а то и четыре наработал. Плюс тот деревянный мусор, который во вне лимите инвентаря раньше был и от которого я теперь тоже избавляюсь примерно на столько же.

На первом уровне инвентаря это было бы очень много. А сейчас, когда у меня условно между восьмым и девятым (причём гораздо ближе к последнему), — почти ничего. Что вовсе не означает, будто надо пренебрегать такими возможностями, если они попадаются. С другой стороны, утащить с вокзала у немцев из‑под носа вагон или эшелон будет куда продуктивнее с любой точки зрения: и карман куда сильнее прокачаю, и что‑то полезное получу, и немцам вред нанесу. Риск тоже куда выше. Но, проникнув в Минск, я по‑любому рискую.

Вывод напрашивался сам собой: ковыряться в развалинах, когда больше заняться нечем, — полезно и нужно. При наличии других возможностей — оно того не стоит. И даже найденный чей‑то книжный шкаф усилий, можно сказать, не оправдал.

Ещё в результате раскопок я выкопал себе что‑то вроде спального места. Однако именно тут спать точно не буду. Сунется кто‑нибудь случайно в этот разбомблённый дом, увидит, что тут кто‑то проводил работы. Уж не заметить сложенные вдоль стен остатки мебели будет крайне трудно. Любой сразу обратит на это внимание. Поэтому лучше поищу другое место.

Когда строил свою бытовку премиум‑класса, она постоянно увеличивалась в размерах — сначала в планах, а потом и в процессе. Что неудивительно: пространственный карман рос, и вместе с ним возрастали возможности по хранению в нём. Чего это я вдруг вспомнил про свою бытовку? Нет, тут, прямо посреди оккупированного города, я её вынимать и ставить не собираюсь. Хотя да, идея заманчивая: переночевать в таком объекте было бы куда интереснее, чем даже в хорошей городской квартире.

А вот о чём не подумал раньше, так это о какой‑нибудь совсем маленькой бытовке — вообще микроскопической, что‑нибудь вроде капсулы, в которой можно переночевать. Вынул где‑нибудь в лесу, выспался — и опять спрятал. Таким образом, время испытания шло бы и во время сна. Да, сейчас мне такое не надо, так как стараюсь бодрствовать двадцать четыре часа в сутки, чтобы всё успеть и за всеми уследить. Даже если большая часть карманной дивизии находится в стазисе в инвентаре, всё равно кто‑то бодрствует — и не оставишь его одного.

Однако теперь обнаружил другую возможность для использования такой вот капсулы. Её можно поставить где‑нибудь в подвале, на чердаке или хотя бы вот в таких развалинах. Вырыл себе нору, поставил капсулу, загородил тот участок обломками строительного мусора — и никто тебя не найдёт. Место для ночлега, считай, идеальное.

Однако чего нет, того нет — и прямо здесь и сейчас уже не сделаешь. Раньше надо было думать, а тогда мне такая идея просто в голову не пришла. Но зарубку в памяти нужно оставить на потом: сама идея перспективная. Вернее, и прямо сейчас могу отправиться к себе в пространство и карман и там что‑нибудь этакое сколотить, но на скорую руку оно того не стоит. Для таких целей пары матрасов и обыкновенного спального мешка хватит.

Однако идея спальной капсулы меня не оставляла. Что‑то вроде кокона из лёгкого, но прочного материала — чтобы и тепло сохраняло, и от влаги защищало. Хотя... зачем из лёгкого? У меня инвентарь есть — и масса объектов вообще никакого значения не имеет, только объём.

Вспомнил, какую мне треногу из рельсов для зенитного пулемёта сделали — или те же тренажёры для тренировок. Ну так вот: капсулу можно изготовить ровно по тому же принципу. Каркас из рельсов, обшитый стальными листами. Хотя... зачем стальными листами? Можно сразу бронеплитами от тех же танков. Вентиляционные отверстия и люки будут ровно оттуда же.

Правда, в такой может быть холодно — но не беда: войлоком изнутри обшить, и все дела. Зато никаких завалов можно не бояться — даже если дом, в котором ты спрятался, вдруг почему‑то рухнет.

Правда, есть другой недостаток: не знаю, сколько тонн такая штука будет весить. На чердаках её лучше не оставлять. Всё, решено: как только выберусь из Минска, дам задание своим специалистам — пусть подумают над моей гениальной идеей.

Покидая дом, сделал ещё один интересный вывод. Я вообще всем чем угодно могу заниматься по ночам: просто брать каждый предмет себе во внутренний пространственный карман и уже там разглядывать, что это мне вообще попалось в руки. Понравилось — оставлю, не понравилось — выкину. И неважно, разбор ли это завалов или тихое ограбление склада, на который проник через вынятую и возвращённую обратно дверь.

Если собьётся режим сна и ночью окажусь ни в одном глазу, то, наверное, этим и займусь. Хотя нет, не займусь. Оно того стоит при поиске чего‑то ценного, а для прокачки кармана не подойдёт: я ведь в таком случае не во вне лимит это буду брать, а сразу в основной инвентарь. Так что как‑нибудь обойдусь. Кроме складов, из которых можно забирать вообще всё под чистую, включая полки.

Также надо не забывать, что я пришёл в город вовсе не за этим. У меня на очереди — радиостанция, вокзал, библиотека, комендатура и ещё что‑нибудь интересное, если по мере выполнения других планов попадётся. Да, планы грандиозные — и я их собираюсь выполнять. Однако перед тем как начать, неплохо бы организовать что‑нибудь в виде базы, с которой и буду действовать.

Глава 12 Одна из радостей путешествия

В Минске в своё время я несколько раз бывал. Но опять же — 'бывал' и 'жил' — это две огромные разницы. Если местные жители легко отличат старое здание, как бы оно ни изменилось, то я его и почти без изменений не узнаю. Чуть перекрась — и всё. Или даже перекрашивать не надо: поставь рядом что‑то другое — и не опознаю.

Как сказал один из наиболее известных путешественников древности: 'Одна из радостей путешествия — это возможность посетить новые города и познакомиться с новыми людьми'. Да, с Чингисханом не поспоришь — он в этом вопросе разбирался лучше многих.

Однако я всё‑таки поспорю. Лично меня новые города вообще никогда не интересовали. Как и новые страны. Чего не могу сказать о людях. Я всегда еду не в город и не в страну, а на конкретное мероприятие или праздник. Чтобы встретиться там со старыми знакомыми и, возможно, познакомиться с новыми.

Где именно всё это происходит — не так важно, потому что локация для меня всегда была вторична. Если билеты позволяли, я мог вообще слетать в другую страну по принципу 'утром туда — вечером обратно', чтобы не тратить время ни на что лишнее, включая само 'знакомство с городом'.

Помню, как‑то раз искал билеты на один фестиваль, который должен был пройти через полгода. И наткнулся на 'горящие туры', когда билет стоит в районе десяти долларов. Обычно такое бывает в самое неудобное время, но логика авиакомпаний понятна: самолёт всё равно летит, и надо прихватить хоть кого‑то на свободные места.

А у меня тогда как раз выпали выходные посреди недели. Вот я и купил билеты до Лондона. Даже не по принципу 'утром туда — вечером обратно', а 'до обеда туда — после обеда обратно'. Прилетел, доехал из аэропорта до города, зашёл в ближайшее кафе, взял чашку чая, сделал с ней селфи и выложил фотку во все соцсети. Потом сделал один глоток, поставил чашку на стол и поехал обратно в аэропорт.

А как же Лондон? Да кому он нужен, этот Лондон? Биг‑Бен я и на открытках видел. Да, в чае островитяне толк знают — это признаю, — а всё остальное там неинтересно. Во всяком случае, у себя в соцсетях я настаивал именно на этом, когда спорил с очередными англофилами.

Может быть, и дороговато платить двадцать долларов за одну‑единственную фотографию, но я мог себе это позволить. К тому же это была плата не за фото, а за возможность его выложить. Ну и за само хвастовство обстоятельствами.

Для меня совершенно обычное явление — побывать в городе десяток раз и почти ничего в нём не знать. Зато маршрут от вокзала до гостиницы и от неё до площадки мероприятия я знал наизусть — чуть ли не с закрытыми глазами мог пройти или проехать. Ах да, ещё букинистические лавки и барахолки, где торгуют книгами. Про такие места я нередко знал больше, чем местные жители.

И после этого некоторые меня называют 'туристом во времени'? Я кто угодно, но точно не турист.

С Минском ситуация была примерно такой же. Поэтому сейчас, за те несколько дней, что я провёл в городе (большую часть времени прячась от патрулей), я узнал его, пожалуй, лучше, чем за все свои поездки в двадцать первом веке. Не исключено, что такое впечатление складывается ещё и потому, что сейчас город намного меньше — и тут всё буквально в шаговой доступности.

Кстати, моё первое впечатление — будто немцы взяли Минск настолько быстро, что город почти не пострадал — оказалось в корне ошибочным. Пострадал, и даже очень сильно.

Чем глубже я пробирался в город, тем чаще мне попадались полностью выгоревшие кварталы и превращенные в щебень дома. Следы июньских бомбежек были повсюду. В какой-то момент я даже перестал вести там свои 'раскопки', хотя поначалу честно пытался. Толку от поиска полезных вещей среди обгорелого мусора было мало, а вот риск — огромный. Рано или поздно патрули или случайные свидетели обнаружили бы следы моей деятельности, а там и до засады недалеко.

Ещё я привык посещать новые города и знакомиться с новыми людьми со всеми удобствами. Чтобы и билеты на самолёт были куплены заранее, и гостиница забронирована. Тут ничего такого не предусматривалось. Хотя самолёт у меня теперь свой — когда хочу, тогда и лечу. А вот с гостиницей — ни фига. Теоретически жильё можно снять и сейчас, но лучше не рисковать. Вот и прячусь по разным чердакам и подвалам.

А как хорошо было бы вытащить свою супербытовку и переночевать там! Слишком большой мы её сделали — ни на один чердак и тем более в подвал не помещается. Я проверял! В следующий раз надо будет учесть этот недостаток. Я уже об этом думал — и опять вспоминаю. Нужно сделать что‑нибудь маленькое, компактное, вроде берлоги, в которой можно спокойно переночевать где угодно: хоть на чердаке, хоть в лесу. И утеплить её не помешает — надо помнить, что зима близко. И как минимум одна из таких зим придётся на моё системное испытание.

Уже тёплую, готовую капсулу сунул бы где‑нибудь в сугроб, сверху снегом же присыпал — и ночуй в любых условиях. Решено: делаю две таких же. Одну, как уже и планировал, из танковой брони — прятать её в каких‑нибудь опасных местах. А вторую — из чего‑нибудь попроще, чтобы была максимально маленькой, способной залезть в любую щель или быть присыпанной тем же снегом.

Чуть даже не вызвал Любовь Орлову из инвентаря, чтобы она записала такой гениальный план, но вовремя передумал. Спешить некуда. Это в первые дни — голый и без ничего, включая еду, всего боялся и был уверен: как только таймер перестанет тикать, сразу и вернусь. Сейчас, немного обжившись, понял, что это не обязательно.

Да, самые главные риски и опасности поджидают путешественника во времени именно в первые дни и месяцы. А потом уже можно думать, как жить дальше. Вон я, например, уже свой самолёт имею — могу в любой момент махнуть куда‑нибудь в тёплые края и там переждать хоть первые опасности, хоть всю войну. А потом прожить новую жизнь в новом мире.

В мире, про который более‑менее знаешь, как в нём пойдёт история, — а не в своём далёком будущем, где неизвестно не то что чем всё закончится, а даже что будет на следующий день. Один недавний ковид чего стоил! А учитывая десятку здоровья, это будет долгая и насыщенная жизнь. Сколько там мне до старости? Минимум лет семьдесят? И это даже не до старости, а скорее до зрелости.

Как уже упоминал, единица здоровья тратится примерно за десять лет, а оставшаяся тройка — это совсем не мало: у большинства населения планеты в среднем как раз столько. В общем, живи и радуйся.

Ладно, что‑то меня из одной крайности в другую заносит: сначала — сбежать, как только закончится испытание; теперь — жить тут до старости. Первое, ладно, было программой‑минимум, от которой мне всё равно не выкрутиться. А второе — пока смутные планы на будущее. Слишком уж смутные.

Поживём — увидим. Но теперь точно понимаю: обратно сразу возвращаться не буду. Как минимум — вся война, а потом ещё какое‑то время, чтобы осмотреться. Да хотя бы в какую сторону история пойдёт в результате моих вмешательств — и то уже интересно.

Ладно, возвращаемся в Минск. Начнём с вокзала. С чего же ещё начинать? Его можно даже не рассматривать: здание, которое я помню, построено уже сильно позже войны. А вот комплекс зданий напротив — точно в сталинском стиле. Только я понятия не имею, когда его возвели: до войны или уже после.

Чуть дальше — площадь Ленина. И опять же: когда она появилась? Хотя о ней как раз слышал — памятник Ленину поставили точно до войны. Один ориентир, считай, есть. Рядом с Лениным — какая‑то церковь. Я в их сортах не разбираюсь, но вроде бы что‑то католическое. Опять же не отвечу: новодел или старую отреставрировали. В любом случае, если она тут стояла и раньше, то такой красивой, как в моё время, быть не могла.

Дальше — центральный почтамт и несколько книжных магазинов. Всё, на этом мои знания Минска, собственно, и заканчиваются. Нет, на самом деле я был ещё много где, только путешествовал в основном на метро. Понятно, что там красотами города в окно не полюбуешься. А по тем местам, что перечислил, я ходил пешком и не раз. Даже ночью довелось.

Вот и выходит, что из всего Минска смогу опознать только: комплекс сталинских зданий напротив вокзала, Ленина и ту католическую церковь — при условии, что все они в данный момент времени уже существуют.

На самом деле я планировал ворваться в Минск буквально на плечах наступающей немецкой армии. Это если сказать по‑литературному; если по правде — тихо прокрасться в город ночью. В полном бардаке только что захваченного города можно сделать много чего.

До немцев приходить сюда я не собирался в любом случае. Во‑первых, надо пересечь линию фронта. Во‑вторых, город ещё наш — и грабить его как‑то нет ни малейшего желания. А вот у немцев — не просто можно, но даже нужно. Однако получилось как получилось — и теперь уже конец августа.

Теперь мой план состоит из нескольких пунктов. Во‑первых, найти городскую радиостанцию и забрать всё оборудование, какое только есть. Даже то, что прибито к стенам гвоздями. Как я понял на третьем уровне радиоинженера, всё, что связано с радио, я смогу демонтировать в гораздо более широких пределах, чем что‑либо другое. Собственно, за радиостанцией я сюда и пришёл. Она в приоритете — всё остальное как получится.

Во‑вторых, вокзал. Не сам по себе, а как крупнейший железнодорожный узел в этом районе. А там, где узел — там и вагоны со всяким разным нужным. Так‑то они немцам нужны, но и мне пригодятся. Заберу всё, абсолютно всё. Или как минимум то, что успею.

Если бы можно было рельсы прибрать — забрал бы их. Но нельзя: не получается, я проверял. Будь у меня признанный Системой навык железнодорожника — а ещё лучше строителя‑ремонтника железных дорог уровня третьего или четвёртого, — что‑то такое, скорее всего, и вышло бы. А так — нет. Однако если где будут запасные рельсы, шпалы и любой другой груз — его тоже заберу. Даже щебёнку заберу: стройматериалы во вне лимит проходят, тоже проверено.

В‑третьих, центральная городская библиотека. У меня же библиотекарь пятого уровня не просто так — надо соответствовать. Если считать по системным уровням, я вообще должен начинать с неё, потом — радиостанция, и только потом — железнодорожный узел. Но не будем заниматься ерундой: в первую очередь — дело, а хобби потом.

Вообще‑то планов ещё много. Там есть и в‑четвёртых, и в‑пятых, и в‑двадцать‑восьмых. Только сильно сомневаюсь, что у меня получится абсолютно всё. Если до библиотеки дойду — то уже огромный прогресс.

Что в остальных планах? Городская тюрьма, городская комендатура, городская психбольница... Шучу. Это как раз в двадцать‑восьмых и будет. А вот тут уже не шучу. Ведь интересная же идея — отпустить на волю всех психов. Перед этим каждому рассказать, что он избранный и что я прибыл из будущего как раз за ним. Нет, лучше — из прошлого, прямо от Наполеона. Зачем? Ну так ясно же: предупредить Гитлера, чтобы тот не нападал на Россию. Наполеон уже пробовал — у него не получилось.

Шикарная же идея, правда? Большинство, конечно, наплюёт и пойдёт заниматься своими психическими делами. Но некоторые ведь поверят. И побегут предупреждать Гитлера. Представляю его реакцию, если у кого‑нибудь действительно получится.

Гитлер — ладно, ему можно. А теперь представьте реакцию полиции. Нет, понятно, что в конце концов все опять окажутся в психушке, где мы с товарищем Наполеоном их и взяли, но до этого ведь всё придётся выслушать, расследовать, задокументировать. Сколько человеко-часов и ресурсов будет потрачено!

Идея шикарная, но, к сожалению, нет. Моих собственных человеко-часов на то, чтобы каждому психу объяснить, что он избранный, будет потрачено не сильно меньше. Только я один, а немцев много — невыгодный обмен.

Если прокрасться ночью в психушку и выпустить оттуда всех пациентов — идея шикарная, но на данном этапе неосуществимая. То сделать то же самое с тюрьмой нужно обязательно — если до этого руки дойдут. И нет, уголовников, как психов, я просто так на волю отпускать не собираюсь. Эти хоть и туповатые от природы, но не совсем дебилы, чтобы против немцев идти: они как раз будут терроризировать мирное население.

Дело в том, что в тюрьме наверняка сейчас содержат не столько уголовников, сколько совсем другой контингент: партийных работников, шпионов, партизан, пленных офицеров. Вот их можно и отпустить. Кто-то попытается до наших добраться, кто-то — нет, но на поимку и ловлю тех и других время и ресурсы уйдут большие. А если найдётся кто-то реально важный, его можно и в тыл попытаться переправить. Я лётчикам самолёты обещал — вот и пускай везут.

Кого‑нибудь из таких освобождённых в тюрьме офицеров можно и к себе в дивизию забрать. Кадровый голод у меня всё ещё ощущается. Вроде бы пока и двух реальных офицеров хватает, но если количество народа увеличится, то не помешало бы иметь ещё.

Тем более что офицеры — они ведь разные бывают. Пехотный лейтенант — одно; штабс‑капитан контрразведки — другое; лётный инструктор ДОСААФ в качестве командира авиаполка — вообще третье (Маша Воронова у нас пока вне конкуренции).

А вот танкистов или, например, артиллеристов у меня нет. И если танковый полк на полном серьёзе я организовывать не собираюсь — просто такое количество машин в основное пространство кармана не поместится, — то об артиллерии стоит и подумать. Или хотя бы о миномётах.

Достал из пространственного кармана, прицелился, выстрелил куда‑нибудь на несколько километров, всё собрал обратно — и исчез. Да, идея хорошая. Значит, как минимум артиллеристы нужны. Другой вопрос: как их отбирать? Не по принципу же — единственный, кто согласился. С Машей Вороновой сработало, с остальными — нет никакой гарантии.

С комендатурой такой же фокус, что и с тюрьмой, точно не получится. Я ведь собираюсь действовать исключительно ночью, а там просто никого, кроме охраны, не будет. В то время как все постояльцы тюрьмы, наоборот, окажутся в своих камерах.

А как бы было неплохо выкрасть местного генерал-губернатора — или как там у немцев эта должность называется! Уж его-то точно отправлю самолётом. Можно, конечно, все сейфы с документами спереть — тоже улов неплохой. Если руки дойдут, то именно так и сделаю. Для инвентаря и сам сейф выкрасть, и потом его вскрыть — дело нехитрое.

Ну и если какой книжный магазин по пути попадётся — тоже полностью обчищу. Усмехнулся своим мыслям. Психи, немецкие генералы и книжные магазины для меня — как бы вещи одного порядка.

Легко ли в чужом городе без навигатора найти нужный объект? Даже если активно спрашивать у местных? Нет, если это вокзал или центральный рынок — то вообще без проблем. Любой точно знает, где они находятся, и укажет дорогу. Да хотя бы пальцем. С библиотекой куда сложнее, но тоже можно. А многие ли знают, где находится центральная городская радиостанция? Нет, если это Останкинская телебашня — то, разумеется, все. А если что попроще?

Я несколько дней скрывался в городе, прячась по подвалам и чердакам. Выходил на разведку, опрашивал местных, сам старался что‑то найти. На второй день до 'Соколиного Глаза' дошло: в камере не хватает одной из стенок. Вот и до меня дошло — вначале следовало опросить бойцов своей дивизии: вдруг кто из Минска?

Что и сделал ночью на одном из чердаков. И да, одного такого нашёл. Только толку было, пожалуй, меньше, чем от случайных прохожих. Где вокзал и центральный рынок, он точно знал. Где немецкая комендатура расположена — разумеется, не знал: в его время её там ещё не было. Зато хотя бы про библиотеку рассказал.

Ещё некоторые хоть и не жили в Минске, но бывали там — кое‑кто даже несколько раз. Однако толку с них было ещё меньше. Даже тот же Савелий Медведев, который бывал в городе неоднократно, мало чем мог мне помочь. Нет, если бы мы ходили вместе и он бы пальцем показывал, в какую сторону идти — ещё ладно. А попробуй ты просто описать, что, где и почему? Особенно сидя ночью на неизвестном чердаке.

Но в конце концов я нашёл все нужные мне объекты и разведал пути — как подхода к ним, так и будущего отступления. Даже что-то вроде самодельной карты нарисовал. Причём пришлось это делать самому: рассчитывал на Любовь Орлову, но оказалось — не её стихия. Любой документ составить — запросто, а карты как-то не очень. Разве что названия улиц красивым почерком написать. Но именно названия мне не нужны, мне сами объекты более интересны.

А заодно и планы немного изменились. Библиотека с третьего места перешагнула на второе по приоритетам. Так‑то она не стала важнее железнодорожной развязки со всеми грузами, которые там могут храниться. Только как вы представляете себе — незаметно 'спереть' сотни, а то и тысячи вагонов? Вот и я не очень представлял. Один‑два исчезнут — вообще не проблема. А чтобы всё — ни при каких обстоятельствах не получится.

Вокзал — такое место, которое никогда не спит. Тут всегда есть очень много людей, и любое движение будет замечено. Что же делать? Сделать так, чтобы народа было поменьше. То есть — отвлекающий манёвр.

Вот именно. Поджечь уже разграбленную радиостанцию или библиотеку — и, пока все будут бегать, тушить пожар и смотреть в другую сторону, заняться вокзалом.

Всё как раз начиналось с разведки вокзала. На самом деле вокзал — это не только здание с кассами и перрон, но куда большая территория: много-много рельсов, развилок, отстойников. И сейчас они все были буквально забиты вагонами.

И что самое интересное — народу тут, с одной стороны, было совсем немного, а с другой — хватало. На паренька в простой одежде никто не обращал внимания. Раз куда-то идёт — значит, надо. А может, и просто шляется. Всем плевать — в том числе и немцам.

Чем я и воспользовался, разведывая территорию. Когда настанет время ключевых событий, полезно знать, что здесь и как, через какую щель можно пролезть, а через какую — вылезти. Да, я знаю: для меня заборы не проблема. Но пока не стоит их убирать раньше времени.

А потом я, наверное, совершил глупость. Может, и нет. Хотя да — именно глупость.

Сначала нашёл целый эшелон цистерн с горючим. А потом обнаружил ещё одну, которая стояла почему-то отдельно. Это был ОН! Тот самый С2Н5, а для тех, кто не разбирается в химии, в скобочках пояснение: (OH). Я проверил — точно он. Да и запах стоял специфический: явно не бензин.

Целая цистерна! По меркам моего времени её, скорее всего, признали бы техническим спиртом, но сейчас и за медицинский запросто сойдёт. И даже не в партизанском отряде, а в любом фронтовом госпитале. Да и не во фронтовом, пожалуй, тоже.

Воровато оглянулся по сторонам — вроде бы никто не видит. Вот тогда-то глупость и совершил: просто забрал в инвентарь всю цистерну. Вышло абсолютно беззвучно — ну да, у моего инвентаря никаких световых или шумовых эффектов нет. Постоял несколько секунд и ещё раз убедился, что никто моего поступка не заметил.

Если честно — переволновался. Сердце билось слишком уж быстро. Решил, что в таком состоянии точно обращу на себя внимание, и сам отправился в пространственный карман, чтобы там отдохнуть, успокоится и прийти в себя. Заодно и прощупать, что же я только что прихватил.

И не зря! Потому что буквально сразу обнаружил: жидкие и, возможно, сыпучие грузы я могу брать из вне лимита частями. И для этого вовсе не обязательно извлекать оттуда всю цистерну, чтобы отлить сто грамм или литр. Правда, это требует большой концентрации и тренировки. Пока пробовал — в котелок попало больше, чем туда помещается, вот оно на пол и пролилось.

В пространственном кармане стоял специфический запах. Недолго — очень быстро Система всё провентилировала. А потом опять появился — пошли новые испарения. И так несколько раз волнами, до тех пор, пока не испарилось вообще всё пролитое.

Ну да, так тут работает поддержание пригодной для дыхания атмосферы. Раньше я это на клубах пара в бане заметил. Даже если вытащить баню из состояния стазиса, то пар внутри не исчезает, а выходящий наружу — сразу куда-то девается. Теперь вот с парами спирта обнаружил то же самое. Значит, можно не бояться экспериментировать с бензином и прочими небезопасными жидкостями — не задохнусь.

Спирт, наверное, — магический предмет. Примерно как мёд. Но в данном случае имею в виду совсем другое. Ни на воде, ни на бензине я такой способ извлечения из вне лимита проверять даже не думал. А стоило появиться спирту — и пришла в голову интереснейшая идея. И что самое главное — рабочая.

И нет, употреблять без всякого контроля я не собирался — как и давать это делать другим. Скорее всего, вообще никому не буду рассказывать о том, что в нашей дивизии появился такой стратегический ресурс. А уж о его количестве — точно. Исключительно в медицинских целях. В нашей дивизии теперь самая крутая медицина.

Поэтому, даже если и совершил глупость, прихватив цистерну раньше времени, — всё равно не жалею. Новые знания о возможностях Системы и инвентаря того стоят.

Вернулся обратно и осмотрелся. Всё ещё никто не обнаружил пропажи целой цистерны и не поднял тревогу. Да, сколько бы я ни просидел внутри пространственного кармана, здесь и секунды не прошло — но всё равно никто ничего не заметил. А раз сразу не заметили, то и потом не должны. Вернее, рано или поздно обязательно пропажу обнаружат, но подумают на банальное воровство — причём не каким‑нибудь одиночкой вроде меня, а самих железнодорожников и заподозрят. Так что прямо сейчас могу ничего и не опасаться.

Ну а поняв, что могу отливать из цистерны, находящейся во вне лимите, любое количество нужной мне жидкости, я прихватил ещё и пару таких вагонов — но уже с бензином. На этот раз совсем беззвучно не получилось. Нет, инвентарь работал так же, как и раньше, тут без вопросов. Просто лязгнули сцепки оставшихся цистерн. Не то чтобы громко, но очень даже слышно. Во всяком случае, мне по ушам ударило даже слишком. С другой стороны, это вокзальная территория — тут таких звуков и без меня хватает.

Тоже, наверное, глупость — но у неё были аж целых две причины. Во‑первых, чем больше пропадёт, тем меньше подозрений именно на меня. Будут искать среди своих.

Во‑вторых, практически сразу же сформировался план. Полностью обчищу радиостанцию, залью её бензином и подожгу. То же самое сделаю и с библиотекой. Потом — комендатура (да, она в список целей тоже перекочевала). А уже потом — вокзал. Весь народ будет бегать и тушить пожары. Ну или не тушить, а наблюдать за ними. А пока они развлекаются там, я буду развлекаться тут.

А то я раньше об отвлечении внимания с помощью пожара думал, но что именно будет гореть в полностью очищенных зданиях, как‑то в голову не пришло. Теперь же могу залить бензином так, что не потушат. Да и немцам будет интереснее расследовать происшествие в полностью выгоревшем здании. Поди угадай, куда всё изнутри исчезло? С библиотекой понятно: бумага — она сгорает полностью и без остатка, тут и гадать не о чем. А как быть с радиостанцией? Что‑то сгорело, что‑то расплавилось, а остальное?

Ничуть не удивлюсь, если мои планы успеют перемениться ещё не один раз. Планы — они такие: изменчивость — одно из основных их свойств.

Тут возникла другая проблема. Как я собираюсь грабить и поджигать библиотеку или комендатуру в то время, как радиостанция уже горит? Так‑то отвлечение внимания будет идеальным, но ведь надо ещё добраться из одного конца города в другой, когда все бегают, шумят и тушат пожар.

Был вариант с велосипедом. Я себе такой даже приобрёл и опробовал. Если осторожно — можно передвигаться даже по ночному городу, несмотря на комендантский час. Если очень осторожно. Только это не совпадает со словом 'быстро'.

Вообще велосипед — очень удобная штука. Почему я раньше о нём не подумал? Только сил тратится много — а это ещё один минус. Но не при моей выносливости.

Возникла идея взять ещё два велосипеда, посадить на каждый по бойцу, и чтобы они меня толкали. Втроём получится и быстро, и я почти не устану, так как бойцы будут меняться. Ага, размечтался. Нет, так‑то всё понятно и вполне осуществимо. Только у нас боевая операция, а не цирковой номер. Вот циркачи после долгих репетиций так смогут, а мы — нет.

Другой вариант — сделать таймеры. Это вообще идеально: я уже буду ждать на вокзале, а в нужных точках всё заполыхает. Даже прикинул, как их собрать на местной элементной базе. Смогу почти без проблем, и даже время почти точно отсчитывать будут.

Но это вообще не критично: какая мне разница, что раньше загорится — библиотека или комендатура? Повозиться, правда, придётся... И тут я опять понял, что я полный идиот. Нафига мне возиться и сочинять таймер на местной электронике, если можно сделать намного проще? Да хотя бы — свечка на тряпке, пропитанной бензином. Догорит — и вспыхнет всё.

Штука не сильно надёжная. Ну так можно поставить не одну, а две или пять свечек: хоть какая‑то да тряпку подожжёт. А там рядом целая тарелка с этим самым бензином — ну и дальше всё вокруг облито.

Точность будет ещё хуже, чем у самопального электронного таймера? Ну так, как уже сказал, время мне абсолютно не критично: полчаса раньше, час позже — какая разница? Особенно когда таких объектов будет несколько.

Всё это, конечно, хорошо, но пока лучше побыстрее убраться с вокзала и где‑нибудь затаиться. Отсидеться там день или лучше два и понаблюдать, что происходит.

А то в теории я рассуждаю, что заподозрят именно железнодорожников, а как оно на деле будет — неизвестно. Да и о планах в спокойной обстановке стоит подумать. Обсудить с кем‑нибудь тоже не помешает: может, я чего‑нибудь упустил или не додумал.

Решено: прячусь где‑нибудь, где можно будет извлекать хотя бы по одному офицеру из моей дивизии — и обсудим с ним планы более подробно. Каким бы я умным ни был, но, как говорится, одна голова — хорошо, а два сапога — пара.

Вот не сомневаюсь, что планы ещё не один раз поменяются.

Поскольку у автора сегодня день рождения, то читатели получат подарок — ещё одну главу вне графика. Но поскольку сегодняшняя глава и так выкладывается по графику, то значит еще одна будет в субботу.

Глава 13 Настоящий профессор

Постепенно освоился и не так сильно боялся любого шороха. Я и раньше‑то не особо дрожал — чего стоит только угон прямо с вокзала цистерны спирта! Но тогда старался никуда не высовываться, маскировался под нищего паренька в ношеной одежде, который шарится по подворотням.

Обратил внимание: люди по городу ходят — и тоже не сильно боятся. Патрули? Да, есть. Они даже иногда проверяют прохожих: когда документы попросят, когда просто расспросят. Причём, если присмотреться, документы чаще всего люди сами, по собственной инициативе, показывают. Видимо, те, кто уже успел получить немецкие.

А вы попробуйте за месяц обеспечить документами огромный современный город! Никакого немецкого орднунга на это не хватит. Ресурсов тоже не хватит. Да и зачем это им? На первое время и советские документы подойдут — можно какой‑нибудь штамп специальный туда ставить. Да и времена нынче не те, не носят люди с собой документы на постоянной основе. Большинству они просто не нужны вообще.

Самое главное — люди по городу ходят и не слишком опасаются немцев. А приличную публику вообще не трогают. Так и я могу сойти за приличного: одежды в гардеробе полно.

А ещё, что немаловажно — стрелять ни в кого не стреляют. Даже видел один раз: какой‑то мужик убегал, так за ним погнались, а огонь не открыли. Ну так и за мной, если что, пусть погоняются. Возможно у меня не полная статистика и в других местах происходит иначе. Но, как говорится, не проверишь не узнаешь. Да и специально нарваться я не планирую.

Тем более что я знаю прекрасный способ, как можно убежать почти где угодно — ну, кроме чистого поля. А уж в городской застройке так вообще идеально. Всё просто: забегай за ближайший угол — и в пространственный карман. Отсидеться там, понятно, нельзя, зато можно просто переодеться. Очень сильно переодеться — изменить себя до неузнаваемости. А потом просто идти навстречу преследователям, недоумённо оглядываясь назад, как будто мимо меня кто‑то только что пробежал. В случае чего можно даже пальцем показать: мол, вон туда свернул.

А уж если вылезти из кармана не одному, переодетому, а ещё и в компании — то вообще идеальный способ.

Например, как это обычно показывают в кино: убегающий хватает девушку, целуется с ней — и его почему‑то не замечают. Или даже замечают, но стеснительно смотрят в другую сторону. Это, конечно, глупый штамп, но просто идущая с тобой под руку девушка сильно изменит твою внешность — особенно если ты переоделся. И если мы вместе с ней будем с недоумением оглядываться назад... Такой вариант тоже нужно будет прорепетировать — просто чтобы каждый раз одинаково не повторяться.

Был у меня друг, которому в девяностых довелось побывать на свадьбе 'олигарха'. На самом деле никакого не олигарха, а просто 'нового русского'. Не знаю, в каком он качестве там оказался, но умудрился примерить на себя костюм жениха — дорогущий, аж за штуку баксов. Сейчас это не так уж и много для хорошего костюма, даже для среднего немного, а тогда было что‑то запредельное. Особенно для простых людей.

Ну так вот: примерил, сфотографировался — и потом всем этой фотографией хвастался. Ну и про штуку баксов тоже рассказывал. Поскольку мы были хорошими друзьями, я ему честно рассказал, как он в этом костюме выглядит. Примерно как подросток, напяливший новый костюм отца и очень собой по этому поводу довольный. А поскольку мы действительно были хорошими друзьями, он не обиделся, а, наоборот, был благодарен. И больше никому этой фотографией не хвастался.

Ну так вот, подозреваю, что со своим подростковым личиком я в приличном костюме от контрабандистов тоже выгляжу примерно так же — как он на той фотографии. И если честно, ничуть по этому поводу не переживаю, а даже рад.

Ну в чём можно заподозрить вот такого подростка, напялившего отцовский костюм? Да, собственно, ни в чём. Иной раз быть причисленным к какой‑нибудь категории людей очень полезно — даже если ты сам в неё не входишь и она тебе не сильно нравится. Тебя просто будет невозможно отличить от всех других таких же.

Вообще‑то выйти на улицу жарким летним днём в чёрном костюме‑тройке — не самая хорошая идея. С другой стороны, как посмотреть. Или из какого времени посмотреть.

Да, в двадцать первом веке простые люди так по улицам не ходят. Надо быть либо серьёзным бизнесменом, либо политиком, либо ещё кем‑то подобным. Да и политики в жару постараются так не выходить. Зато в девятнадцатом веке — с точностью до наоборот. Там не просто в костюме, там ещё и пальто бы поверх него надели, выходя на улицу. Да, это было бы специальное летнее пальто, но оно было!

Или взять ту же манишку — специальный вид мужской одежды, заменяющий рубашку. Только воротник и то, что спереди из‑под костюма выглядывает. Всего остального просто нет. И это вовсе не из нищеты. Хотя да, глядя на таких персонажей, как Чарли Чаплин или Паниковский, можно именно так и подумать. Однако на самом деле манишка, пожалуй, подороже полной рубашки стоит. Это как раз чтобы летом в жару в костюме ходить, а не ткань экономить.

Ну а середина двадцатого века — как раз посередине между веком девятнадцатым и двадцать первым будет. То есть можно и в костюме выйти, а можно и просто в рубашке. А поскольку я разыгрываю из себя приличную публику — вернее, подростка, который пытается её разыгрывать, — то придётся потерпеть и ходить в костюме.

В качестве точки привязки я рассчитывал найти вокзал. Да, уже один раз его нашёл и даже кое‑что успел прихватить, но теперь знакомился с ним уже как бы не 'изнутри', а снаружи.

Вполне логичное желание. Ведь каждый раз знакомство с Минском я и начинал с двух вокзалов — автомобильного и железнодорожного. Только, как оказалось, их обоих в данный момент времени просто не было. Вернее, не было не с функциональной точки зрения. Вообще ничего знакомого — если не считать сами рельсы. И здание вокзала другое (что вполне логично), и знаменитых 'Ворот Минска' сталинской постройки тоже нет. А я, если честно, на них рассчитывал — просто не знал, в каком году они построены. Так вот: их возвели уже после войны. Теперь точно буду знать.

Но всё же нужный вокзал нашёл — и географически привязался к городу. Теперь примерно мог себе представить, в какую сторону идти и что искать. Именно тут я ходил много раз — и теперь меня ничуть не смущало, что вокруг совсем другие здания.

Дальше просто: встать спиной к вокзалу и идти не прямо, а чуть левее. Выйдешь к площади Ленина. Только я пока не знаю, так ли она уже называется или ещё нет. В каком году там памятник вообще поставили? То, что до войны — это точно, а конкретный год не так уж важен.

Вышел — и даже нашёл памятник. Вернее, то место, где он ещё совсем недавно стоял. Оказывается, немцы первым делом его и снесли. Выходит, тот, что я видел в моё время — не настоящий, а восстановленная копия. Или вообще совсем другой — не знаю.

— Памятник Сталину немцы тоже снесли? — обратился я к случайному прохожему.

— Какой ещё памятник Сталину? — удивился он.

— Ну как же, в любом приличном городе просто обязан стоять памятник Сталину. А уж в столице республики — тем более. Тут даже не один нужен.

— Не было у нас никогда ни одного памятника Сталину, — ответил он.

— Видимо, я пока не очень опытный путешественник во времени, всё время промахиваюсь, — пожал плечами я.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего и постарался побыстрее уйти своей дорогой. Опасался ли я так в открытую называть себя путешественником во времени? Конечно, нет. Абсолютно всем на вас плевать, что бы вы там ни сказали. Максимум — вечером посмеются, рассказав дома о странном чудике.

Нет, есть, конечно, компетентные органы, которые очень даже в вас заинтересованы — если, конечно, вы совершаете действия, входящие в круг их обязанностей. Ну и психиатры тоже не откажутся с вами побеседовать. Всем остальным на вас просто плевать.

Выходит, немцы памятник Ленину украли первыми. А у меня ведь были на него свои планы. В принципе, примерно те же самые — украсть самому. Подойти, положить ладонь и забрать в инвентарь. Не вот прямо так, средь бела дня, а ночью.

Что бы я с ним потом делал? Привёз бы в будущее — и там бы где‑нибудь поставил. Хотя... да, Сталин был бы лучше. К Ленину я не очень хорошо отношусь. Не судьба, однако. Да и не очень‑то хотелось. Повторюсь: предпочёл бы Сталина.

Вторым опознанным объектом была та самая церковь из красного кирпича, которая стояла буквально рядом. В отличие от памятника — целая. Не такая яркая, как в моё время, но целая. Хотя, если присмотреться, вроде бы чуть‑чуть отличается. Или нет? Не разбираюсь я настолько хорошо в архитектуре. Не исключено, что в моё время это тоже была восстановленная или отреставрированная копия.

Решил подойти и глянуть поближе. Не в надежде что‑то там особое опознать — просто так. В моё время под всей площадью Ленина были подземные переходы, по которым можно добраться до любой точки, а под ними — целый торговый комплекс. Сейчас пришлось топать ножками поверху.

Увидев, как этот объект называется сейчас, я усмехнулся. Оказывается, это вовсе никакая не церковь, а киностудия. Тоже полезный объект.

— Интересно, они фильмы прямо внутри снимают?

— Сейчас нет, — вдруг ответил мне ещё один случайный прохожий.

Оказывается, я задал вопрос вслух. Ну, раз нашёлся собеседник, желающий поговорить, то почему бы и не продолжить?

— А раньше?

— Раньше — да, прямо внутри, — ответил он. — Но тогда тут не киностудия, а польский театр был. Вот они представления прямо внутри и устраивали.

— А это хорошо или плохо? — на всякий случай спросил я.

— В православном храме было бы плохо, а что они там у себя в католических костёлах устраивают — мне без разницы, — ответил он.

— Резонно, — согласился я. — Их костёл, имеют право.

— Николай Сергеевич Вознесенский, профессор Минского университета, -представился собеседник. — А вы, молодой человек, очень похожи на студента, но вряд ли им являетесь — слишком молодо выглядите.

Ну да, на вид — настоящий профессор. И возрастом, и статью, и одеждой. И костюм на нём тоже приличный, но, в отличие от моего, смотрится более чем естественно.

— Гроза Иван Александрович, — в ответ представился я. — Путешественник во времени.

— И где же ваша машина времени, мистер Герберт Уэллс? — спросил профессор.

— Вы что, сговорились?! — возмутился я.

— А чего вы, собственно, молодой человек, ожидали? Какая шутка — такой и ответ.

— В каждой шутке есть доля шутки, всё остальное — правда, — пояснил я. — В идеальной шутке самой шутки нет вообще, только правда. Вы имеете возможность наблюдать именно такую. Я говорю правду, но мне никто не верит. Воспринимают как шутку. Чаще всего глупую. Всяких мистеров Уэлсов вспоминают, при том, что он товарищ Уэлс.

Тот на меня как‑то оценивающе посмотрел, а я продолжил:

— Даже если вы не профессор филологии, всё равно должны заметить, что я как‑то странно и необычно разговариваю. Да и веду себя нетипично. Выходит, либо иностранец, либо действительно путешественник во времени. Ну, есть ещё вариант — инопланетянин, но его мы рассматривать не будем.

Ещё один сам собой напрашивающийся вариант — с сумасшедшим — я тоже рассматривать не стал. Его я даже озвучивать не стал.

— Действительно, разговариваете и ведёте вы себя странно, — согласился он. — Даже если это всё ещё шутка, всё равно было бы интересно послушать о вашем варианте будущего. Пригласил бы куда‑нибудь отобедать, но, к сожалению, нынче стеснён в средствах. Университет сейчас закрыт. Надеюсь, в скором времени всё восстановится.

Не стал его спрашивать, на что он там надеется. На скорое возвращение России или на то, что Германия опять откроет университет и пригласит старых профессоров? Как там говорил Колчак про артистов, проституток и извозчиков: они будут служить вообще любой власти. Профессора, скорее всего, тоже. Вместо этого сказал другое:

— К счастью, я в средствах не стеснён. И если тут поблизости есть приличное место, где можно потратить деньги, то я вас приглашаю. Надеюсь, немецкие марки тут принимают?

— К сожалению, только их и принимают. Во всяком случае, в приличных местах. Советские рубли на какое‑то время у меня бы нашлись, но...

— Тогда ведите.

По пути предложил придерживаться легенды, что я — будущий студент, который приехал поступать в университет. Тот отмахнулся: мол, никакая легенда не понадобится. И тут же, вопреки своим словам, сделал наоборот — представил меня в ресторане именно так, как я предложил. Хозяин заведения — или директор, или кто другой, понимающе кивнул. Ну да, наверняка если студент платит за профессора в ресторане, то это как бы и не совсем взятка. Не деньгами ведь лично в руки даёт.

В приличном ресторане я в своём приличном костюме, наверное, тоже смотрелся странно. Вернее — обязательно бы смотрелся, если бы пришёл сюда один: 'Мальчик, ты вообще откуда?'. В сопровождении же профессора — наоборот, всё в полном порядке. И опять же по той же самой причине: меня причислили к определённой группе людей. Будущий студент, которого богатенькие родители отправили на учёбу. А как мне ещё, при подобных вводных выглядеть?

Я осмотрел ресторан, в который привёл меня Николай Сергеевич. Ну да, на вид вполне приличное место. Если честно, я в ресторанах не разбираюсь, но это точно лучше 'Макдоналдса'. Да и сам 'Макдоналдс' тоже можно назвать вполне приличным местом, следовательно, всё, что лучше него, тоже будет приличным. Вот такая у меня простейшая логика.

— Что будете заказывать, молодой человек? — спросил меня профессор.

— Если честно, понятия не имею, — ответил я. — Рассчитываю на вас. И себе не стесняйтесь: для меня местные деньги ровным счётом ничего не значат. Да я и не пойму, много ли заплатил или мало.

Поверил мне профессор или нет — я не знаю, но отказываться не стал. Пока нам готовили заказ, мы неспешно беседовали.

— Второй самый популярный вопрос задавать будете? — спросил я. — Тот, который мне задают уже после того, как почти поверили, что я действительно путешественник во времени.

— Который?

— А коммунизм там у вас в будущем построили? — пояснил я.

— Пожалуй, откажусь, — как‑то непонятно кивнул профессор. — А вот послушать об упомянутых вами выше инопланетянах было бы интересно. Наверняка у них очень развитая наука.

— Должен вас разочаровать, — возразил я. — Инопланетяне тоже не прилетели.

— Тоже? — недоумённо спросил профессор.

— Ну да, тоже. Коммунизм тоже не построили. Зато социализм — вполне. Причём далеко не везде одинаковый. У некоторых — капиталистический социализм, у других — социалистический социализм. Вот у нас был коммунистический социализм. Есть даже как минимум одна страна, в которой социализм монархический.

— Монархический? — удивился профессор.

— Ну да, — пожал плечами я. — Все остальные социализмы вас, значит, не удивляют?

— Не то чтобы не удивляют, но я примерно могу представить, как это работает. А вот чтобы монархический...

— Мало того, — добавил я, — не просто монархия, а абсолютная монархия. Британская, если что.

— Как? — удивился профессор. — В Британии ведь конституционная монархия. Или в ваше время?..

— А вот тут вы ошибаетесь, — не согласился я. — Не конституционная, а парламентская. Конституции у них вообще нет. Ни сейчас, ни даже в нашем двадцать первом веке. Что с них, с отсталых островных папуасов, взять? Остальной мир уже в космос летает, а они до сих пор даже конституцию не придумали.

— Разница небольшая, — пожал плечами профессор, никак не отреагировав на 'островных папуасов'.

— Огромная, — не согласился я. — Конституция — это закон, который один для всех, даже для короля. А парламент ограничивал власть монарха ровно до тех пор, пока у каждого лорда имелась своя армия. Сейчас личных армий у них нет, только королевская.

— Ладно, молодой человек, не буду с вами спорить. Лучше расскажите, какой, по вашему мнению, из тех социализмов лучше.

— Всё зависит от периода времени и от того, какие именно аспекты вас интересуют. Если брать, например, конец двадцатого века и, к примеру, доступность некоторых товаров не первой необходимости, то да — капиталистический социализм был заметно лучше. Но опять же — если у вас есть деньги для покупки этих самых товаров не первой необходимости. Если же денег нет, то какая разница, лежат они на полках магазинов или нет? Если же брать медицину или образование в тот же период времени, то, наоборот, коммунистический социализм был намного лучше — недостижимо лучше.

— Так уж и недостижимо? — усомнился профессор.

— Именно так. Нет, если взять какого‑нибудь миллионера, его везде хорошо вылечат. А если брать простого человека с улицы, то уже нет — именно в коммунистическом социализме нас лечили лучше. Тут надо сравнивать в первую очередь простых людей, потому что, как я уже сказал, миллионера везде прекрасно вылечат.

— А что с упомянутым вами образованием? — спросил профессор.

— То же самое. Если брать детей элиты, то да, они в специальных учебных заведениях обучаются гораздо качественней. Но когда в соседней стране сын крестьянина получает образование примерно того же уровня, что и эта самая элита у тебя — то какое образование лучше? Тут, по‑моему, тоже нужно сравнивать именно простых людей.

Профессор кивнул, но как‑то неопределенно. Так и не стало ясно: согласился он или нет.

— Если же брать двадцать первый век, то всё уравнялось. Нет никакой разницы, какой там у нас за окном социализм и как называется политический строй официально. Вообще все товары одинаково доступны — были бы деньги. Ну и медицина с образованием тоже одинаково... не то чтобы плохие, но... в общем, смотря с каким веком сравнивать.

— Всё так плохо? — удивился профессор.

— Ну почему же? — не согласился я. — Всё довольно хорошо. Никто не голодает, все обуты, одеты — и очень даже неплохо. То, что возможно с вашей точки зрения эта одежда плохая, так как после недолгой носки распадётся — так это будет неправильная точка зрения. Она как раз на недолгое ношение и рассчитана, чтобы купить следующую и опять ходить в ярком и новеньком.

Дальше мы оставили политику и больше беседовали на бытовые темы. Я рассказывал ему всё, о чём он ни спрашивал ппричём вполне честно. Да и не было у меня причин, как до этого при разговоре о политике, называть британскую парламентскую монархию монархическим социализмом (при том, что и тогда ведь не врал). Он же рассказывал мне о современном Минске.

— Меня молодой человек куда больше интересует наука, — признался профессор. Очень жаль что вы не сможете ничего рассказать на эту тему.

— Ну почему же не смогу? — возразил я. — Я конечно же не учёный, и даже не профессор, но кое-какое образование имею. Радиоинженер в моём дипломе написано.

— У вас так рано получают высшее образование? — удивился профессор.

— Ни в коем случае. И нет я ни какой-нибудь гений и не вундеркинд. А образование у нас получают даже сильно позже чем у вас.

— Не понимаю.

— Просто это один из эффектов путешествия во времени из-за которого все и отправляются в прошлое. Ни за знаниями, ни за научными открытиями, и даже не за богатствами, а просто чтобы получить молодость и здоровье. Человек получает своё собственное идеальное тело каким оно было на самом пике развития. А тут знаете ли всё индивидуально. Кто-то вернётся из путешествия двадцатилетним, кто-то двадцатипятилетним а у меня получилось вот так. Но я не сильно переживаю, как у нас говорят: молодость — это тот недостаток, который очень быстро проходит без приложения каких-либо специальных усилий.

— Так вот оно что! — сразу поверил мне профессор. — А то у меня постоянно складывается такое впечатление, что я беседую если не со сверстником то вполне взрослым мужчиной. С образованным взрослым мужчиной. Хотя и очень странным.

Я лишь пожал плечами в ответ. А что тут ещё сказать. Под это дело быстро ему рассказал свою теорию путешествия во времени и множественности временных линий. Чуть ли не достал школьную доску чтобы привычно на ней всё показать. Настолько привык так демонстрировать свои возможности, что мог это сделать прямо в ресторане.

Вовремя содержался. Достал просто чистый лист бумаги и карандаш. В принципе достаточно и этого. Не так эффектно но по эффективности ничуть не хуже. Совершенно не опасался что кто-то увидит мои чертежи. Даже присутствующие в ресторане немецкий офицеры. Что может быть естественнее студента, который пытается что-то там на бумаге объяснить профессору?

Заодно рассказал что такое пространственный карман. И зачем он выдаётся путешественнику во времени. В общем окончательно убедил профессора в том что я ни какой-нибудь шарлатан или сумасшедший. Главное чтобы не подумал про инопланетянина. Хотя, если честно, мне пофиг, пусть думает всё что хочет.

О войне, естественно, тоже говорили. Профессор почему‑то отказывался верить в то, что будут вытворять немцы. Считал их цивилизованными европейцами.

— Полностью с вами согласен, профессор: действительно цивилизованные европейцы. Можно сказать, эталон таковых. Только вот в моё время термин 'цивилизованный европеец' — довольно нарицательный. Как ни странно, даже в самой Европе. У них там принято каяться за все прошлые преступления, но исключительно по отношению к дикарям с не белым цветом кожи. А вот что бы они ни вытворяли по отношению к русским — за это там каяться не принято. Считается чем‑то как минимум само собой разумеющимся. Думаю, вы очень скоро увидите, что данный термин означает на самом деле.

А вообще — странный человек. В то, что я путешественник во времени, в конце концов поверил, а в реалии войны, которая происходит буквально здесь и сейчас, верить отказывается. Интеллигенция этого времени часто судила о немцах по Гёте, Шиллеру и культуре Первой мировой, не осознавая, что на этот раз пришла машина на уничтожение.

Расстались мы не то чтобы лучшими друзьями, но очень хорошими знакомыми. Профессор дал мне свой адрес и предложил писать письма. Ну да, в середине прошлого века это что‑то вроде предложения 'в случае чего звонить'. Когда я усомнился, что во время войны письмо дойдёт, тот пригласил просто заходить в гости.

Ещё раз с днём рождения автора и подарок от меня читателям — глава вне графика.

Опять требуется помощь в названии главы. В конце будут варианты.

Глава 14 ((название))

После ресторана продолжил гулять по городу. Только других знакомых объектов больше не встречал. Зато теперь хотя бы примерно ориентировался, где что и почему. Это действительно был совершенно другой город — абсолютно не похожий на то, что я помнил. На то, что я от него ожидал, он тоже не походил.

Заодно вспоминал свои совсем недавние первые шаги. Проник в город через окраины. Тут вообще было сложно понять, где, собственно, начинается Минск, а где всё ещё его пригороды. Думаю, и ясным днём бы не очень понял, а уж вечером — тем более.

Сначала крался и от всего шарахался, потом надоело. Всё равно никого нет — ни горожан, ни немецких патрулей. Какое‑то время шёл более спокойно, хотя и соблюдая осторожность. Местами были видны следы боёв. Думал спрятаться днём в каких‑нибудь развалинах, но потом отказался. Однако некоторые 'раскопки' там всё же провёл. В процессе и решил, что лучше выбрать какой‑нибудь живой дом: найти либо пустующую квартиру, либо укрыться на чердаке.

Ещё считал своим временем самое утро и самый вечер — когда можно застать случайного прохожего и спросить, как пройти в библиотеку. Но это я так, для примера. На самом деле меня всё‑таки интересует радиостанция.

В таком режиме просуществовал целых три дня, пока не дошло: днём по городу тоже можно вполне комфортно передвигаться. Один раз, разыскивая место для днёвки, чуть не получил по голове. Вот тогда и понял.

Выбрал очередной чердак — я в них уже неплохо разбирался, — залез, и тут меня схватили: двое с обеих сторон. Третий стоял напротив с приличным поленом, рассчитывая в случае чего огреть меня по затылку.

Так‑то они сами нарвались. Хватать того, кто может тебя переместить в любую секунду в инвентарь — идея не самая гениальная. Мне ведь без разницы, чем касаться выбранного объекта: хоть ладонью, хоть левой пяткой. Через одежду оно тоже работает, но есть один нюанс. Нужно быть очень внимательным, чтобы не отправить кроме чужой одежды ещё и свою. Несколько раз конфузы случались, но потом я натренировался — и в спокойной обстановке всё получалось идеально.

Чего нельзя сказать о неспокойной. Вот как сейчас, например: двое нападавших исчезли, а я остался в сапогах, трусах и майке. Ну ещё и без кепки — правда, та не в пространственный карман отправилась, а просто упала.

На чердаке пахло пылью и старыми досками, а сквозь щели пробивался тусклый свет. Что‑то меня куда‑то не туда заносит. Стою в одних трусах и сапогах, а напротив — мужик с поленом, явно нацелившийся на меня. И при этом я размышляю о каком‑то запахе пыли! В то время как всё внимание надо уделить именно этому, с поленом.

Зато представляете реакцию этого третьего? Вот и я не очень представляю — не стал его рассматривать, а сразу отправился следом за двумя первыми нападавшими в свой пространственный карман. Обратно оделся уже в инвентаре, потом выбрал правильную позу, рванул вперёд — и переместился снова на чердак. Доля секунды — и я у того, который с поленом. Даже хватать не надо: хватит любого прикосновения. И он уже тоже в инвентаре.

Я последовал за ним, развернулся на сто восемьдесят градусов и снова появился на чердаке. Сделал это, чтобы осмотреть противоположную сторону. Не зря: там было ещё четверо. Эти к бою пока не готовились — смотрели удивлённо на происходящее. Ну да, рассказывать долго, а по факту прошло несколько секунд, может, даже меньше. Удивиться уже успеешь, а что‑либо предпринять — ещё нет.

Один из них открыл рот, будто хотел закричать, глаза другого расширились ти ли от ужаса, то ли от неверия. Дожидаться, пока они поднимут шум, рванут ко мне и уж тем более пока достанут оружие, я не стал. Ещё раз переместился в инвентарь, сменил позу, рывок вперёд — и я снова в реальном мире. Ещё несколько таких скачков туда‑обратно — и все противники оказались в пространственном кармане. Для меня и минуты не прошло, а для них — речь о секундах.

Прекрасно помню, как больше года назад пришлось выбирать, куда вложить два очка характеристик и два очка навыков. Тогда на полном серьёзе рассматривал рукопашный бой. И что бы я сейчас с ним делал? Один против семерых! Даже против тех двоих, которые схватили меня, скорее всего, ничего не смог бы предпринять. Ну, может, как‑нибудь выкрутился бы и повалил одного или даже обоих. Но нет — не получилось бы, учитывая третьего с поленом. Когда тебя двое держат, а третий бьёт, будь ты хоть три раза Брюс Ли и пять раз Чак Норрис — ничего не сможешь поделать. А их на чердаке, повторюсь, было семеро.

Я только что сделал великое открытие: лучшее в мире единоборство — пространственный карман. Ударил кого‑то или хотя бы прикоснулся — и он у тебя в личном пространстве. Он тебя ударил? Результат тот же самый. Хотя и менее приятный по ощущениям.

Осталось выяснить, кто это попытался меня схватить. Рассмотрел внимательно — уже внутри пространственного кармана — людей, висящих в стазисе. Четверо в форме красноармейцев, двое в гражданском и один наполовину так, наполовину эдак. Может подпольщики, может окруженцы, дезертиры или просто бандиты.

У четверых, что в форме, нашлись при себе солдатские книжки. Но это ровным счётом ни о чём не говорило. Даже не стал никого вытаскивать в реальный мир, чтобы допросить. Зачем? Мне это не так уж сильно интересно. Вот выйду из города, выну где‑нибудь в лесу, в окружении своих бойцов — тогда и допросим.

Ещё раз внимательно осмотрел чердак. Кроме двух винтовок и трёх вещмешков, ничего больше не нашёл. Это из полезных вещей. А ещё имелись импровизированные лежанки. Они не просто тут на чердаке сидели и меня ждали — явно уже не первые сутки ночевали. Да и специфический запах тоже говорила многом. Как я его сразу-то не почувствовал? Старые необитаемые чердаки пахнут сильно иначе.

Всё собрал в пространственный карман, даже проверять не стал, что там внутри. Мелькнула мысль: вдруг окажутся приличными людьми? Тогда им их имущество и верну. А пока чердак надо было менять: если они тут сидели, не исключено, что кто‑то об этом знал. Зачем мне другие гости?

Больше таких эксцессов не повторялось. Может, другие подпольщики по чердакам не прятались, а, как и положено, в подполье сидели. А скорее всего, я стал осторожнее и куда внимательнее осматривал чердаки — вернее, входные люки. Если там висит замок и всё давно покрыто пылью, значит, внутри наверняка никого не будет. Можно вскрывать с помощью инвентаря и самому там прятаться.

Казалось бы, элементарно. Но нет — в прошлый раз не обратил внимания, что люк до меня открывали, причём часто пользовались. Вот и нарвался.

А вообще чердак — помещение специфическое, и туда редко кто забирается без веской причины. Просто потому, что люк, как правило, расположен высоко и без подручных средств туда не допрыгнешь. Да, иногда прямо на месте можно найти приставленную лестницу. Но именно в таких случаях лезть наверх как раз и не стоит: слишком велика вероятность, что ею активно пользуются, и наверху тебя ждет либо засада, либо случайный свидетель.

Я же — совсем другое дело. У меня моя лестница всегда с собой в инвентаре. Где надо — там и достану, а когда поднимусь, сразу заберу её обратно. Ни следов, ни возможности для кого-то постороннего подняться следом за мной.

Дальше была эпопея с похищением целой цистерны спирта. Тогда я даже далеко не стал уходить — нашёл чердак в прямой видимости от железнодорожного узла. Буквально в прямой видимости: сквозь слуховое окно как раз и можно было наблюдать, что там творится. Специально такое место выбирал, чтобы в случае чего увидеть последствия своего необдуманного поступка.

Но никаких последствий так и не дождался. Если пропажу цистерны и обнаружили, то шум был не на улице, а где‑то в кабинетах. Можно, конечно, предположить, что война — это прежде всего бардак, и там не только цистерна спирта пропадёт: куда более интересные вещи тоже бесследно исчезнут, и никто не заметит. Да, предположить можно. Но я сам в это не очень верю.

Потом всё‑таки вылез и начал гулять по городу уже в приличном костюме. Что сразу же окупилось: и с настоящим профессором познакомился, и в ресторане побывал, и — что самое главное — много чего узнал от него о том, что происходит в городе прямо сейчас. Да и чисто географию уточнил: профессор мне мою самодельную карту сильно дополнил, нарисовал много чего актуального.

Например, указал несколько стихийных блошиных рынков. Правда, такой информацией он обладал только в своём районе, но и это уже было неплохо. Не откладывая дело в долгий ящик, я даже один такой посетил.

Этот блошиный рынок меня не впечатлил. Вот вообще никак. Небольшой закуток, в котором несколько человек пытались что‑то продать. В моё время доводилось встречать куда большие — как в девяностые, так и позже. Хотя в двадцать первом веке это был скорее бизнес, а не нужда. Тут же люди пытались избавиться от вещей просто потому, что им, скорее всего, было нечего есть.

Однако, как заметил знаменитый кот Матроскин, чтобы продать что‑нибудь нужное, надо сначала купить что‑нибудь нужное. А у нас денег нет. И нет, я не оговорился — именно 'нужное', а не 'ненужное'. Кто же будет у тебя покупать ненужное? А тут было именно такое. Хотя... Стопка старых журналов меня привлекла.

— Фигня, фигня, фигня... — перечислял я вслух, рассматривая какие‑то непонятные издания, даже без обложек.

Продавец, что интересно, не возражал. Фигня — она и есть фигня.

— СССР на стройке... Уже лучше, но не сильно, — продолжил я.

Раньше этот журнал вообще не встречал, поэтому конкретнее сказать не могу. Хотя склоняюсь к мысли: если я о чём‑то ничего не слышал, то оно не то чтобы бесполезно, но, скорее всего, именно лично мне не нужно.

— Техника — молодёжи! А вот это на самом деле уже лучше, — кивнул я.

Действительно лучше. Даже хорошо. Когда‑то пытался собрать полную коллекцию, но не преуспел. Начиная с семидесятых у меня были вообще все номера. Послевоенных изданий тоже хватало, но уже попадались пропуски. А вот из довоенных — только единичные экземпляры. Ну а тут все такие: послевоенных пока никто не придумал.

— Сколько? — спросил я, демонстрируя продавцу выбранные пять номеров 'Техники — молодёжи'.

— Э‑э‑э... — только и ответил он.

— Нет, такой валюты у меня нет, — усмехнулся я. — Могу предложить только советские рубли или немецкие марки.

— Марки! — тут же воскликнул он.

— И сколько? — с сомнением спросил я.

Цену марок в это время на оккупированных территориях я уже успел узнать. И теперь было интересно, насколько наглости хватит у продавца. Но, похоже, наглости у него не было вовсе:

— Половина марки за всё.

— По десять пфеннигов за журнал?

— Нет, вообще за всё, — ответил он.

Порылся в кармане — на самом деле я там не рылся, просто мысленным взором искал нужную монету в инвентаре. А как только нашёл, сразу вытащил. Не то чтобы мне требовалась вся остальная макулатура, но раз отдают — забрал. Потом посмотрю, что там вообще такое: вдруг действительно ценное. Можно считать, первое приобретение на барахолке сделано.

Остальные пытались торговать какой‑то одеждой. Раньше, может, и обратил бы внимание, но после схрона контрабандистов у меня в таком добре недостатка не наблюдалось. Скорее, был сильный переизбыток. Поэтому если и буду брать, то что‑то совсем специфическое или экзотическое. Но тут такого не было — просто самая обыкновенная одежда.

На следующий день после знакомства с настоящим профессором у меня появилась идея — сводить в ресторан Любовь Орлову. Если мы официально считаемся любовниками, то ресторанная часть просто положена по статусу. А уж когда отношения самые настоящие — тем более.

С другой стороны, рискованное это занятие. Одно дело — с профессором, который является там завсегдатаем, и другое — молодой паренёк с тоже молодой женщиной. Что местные подумают — мне лично плевать, но если немцы обратят внимание, это уже ничего хорошего не сулит.

С третьей стороны — а зачем изобретать велосипед, если схема уже опробована? Можно просто прихватить с собой сопровождающего и опять выглядеть прилично, а что самое главное — уместно. Недолго думая, отправился по адресу, что дал профессор. Тем более жил он совсем недалеко от ресторана.

Тот, конечно, удивился, увидев меня. Ещё больше удивился, услышав просьбу, но отказываться не стал. Понятно, что делал он это вовсе не из благотворительности, а в первую очередь не желая лишать себя привычного посещения заведения. Хотя я хочу надеяться, что являюсь интересным собеседником, с которым действительно стоит куда‑либо сходить. Если не сам по себе, то как путешественник во времени точно. Ну а мне заплатить за ещё один комплект блюд местными 'фантиками' не жалко.

Прежде чем достать подругу из инвентаря, долго думал. А не слишком ли я рискую? Одно дело — я сам: в случае опасности могу исчезнуть за долю секунды, буквально 'схлопнуться' в пустоту. Да, так не убежишь, но можно подготовиться и вернуться во всеоружии. А вот если рядом будет она? Успею ли я среагировать? Успею ли коснуться её, чтобы забрать с собой, если в зал ворвется патруль или случится облава? Да и по пути к ресторану тоже.

Риск был запредельным. Если её схватят, я себе этого никогда не прощу. И дело даже не в том, что она мой заместитель и лучший офицер Первой, Краснознамённой, Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Иван Василича. Она близкий мне человек, доверивший свою жизнь. С другой стороны, а простит ли она меня, когда я буду где‑нибудь на лесной поляне хвастать, как в Минске по ресторанам шлялся, а её не сводил?

Вот когда я из пространственного кармана прямо у него в квартире вытащил Любовь Орлову, Николай Сергеевич удивился по‑настоящему. Нет, не виду девушки, а самому факту, что такое можно проделать с человеком. Своей заместительнице я объяснил, что у нас планируется поход в ресторан. Вот будет хохма, если она вдруг откажется. Не отказалась.

Профессор жил один — то ли в трёхкомнатной, то ли в четырёхкомнатной квартире (я не проверял). Тоже не удивительно: профессионалы своего дела при любой власти, в любое время жили неплохо. Орловой была выделена комната для переодевания, а также ванна для приведения себя в порядок. Правда, горячей воды там не оказалось, но это не беда — у нас походная баня есть, все чистые.

Даже я, несмотря на то что уже несколько дней шарюсь по чердакам и подвалам. Мне никто не мешает в любой момент вернуться к себе в пространственный карман и там помыться. Ну а для моей подруги с последнего извлечения прошло не так уж много времени — совсем не прошло. Так что не требовалось.

Уже через полтора часа мы отправились в ресторан. Быстро, однако, у неё получилось.

Я снова был 'поступающим мальчиком', Любовь Орлова — моей дальней родственницей, присматривающей за недорослем, а Николай Сергеевич Вознесенский — самим собой. Вечер прошёл великолепно. Так‑то мне подобные посиделки не особо нужны и даже не слишком интересны. Но вот девушке понравилось невероятно. Она явно знала, как себя вести в ресторанах и как разговаривать с профессорами.

Разговаривали не только о будущем, а зачастую просто ни о чём. Как говорится, приятно проводили время. Как минимум Любовь Орлова и профессор чувствовали себя в своей тарелке.

Сам я развлекался, разглядывая немецких офицеров и пытаясь угадать, кто из них кто. Можно сказать, искал знакомые лица. Абсолютно бесполезное занятие. Да и кого я могу из них знать? Не явится же в этот ресторан кто‑нибудь реально знаменитый и в высоких чинах. Да если бы и явился, я бы всё равно вряд ли его узнал. Большинство этих 'знаменитостей' в будущем более известны по лицам актёров, которые их играли в фильмах.

А ещё на этот раз мы попали в ресторан ближе к вечеру — и тут, как оказалось, в таких заведениях предусмотрены танцы. Учитывая, что дам было совсем немного, нетрудно догадаться, кого начали приглашать в первую очередь. Естественно, мою спутницу.

Та не возражала и вела себя так, будто каждый день бывает на подобных вечерах. И даже то, что приглашали её в основном немецкие офицеры, девушку ничуть не смущало. А учитывая, что она ещё и немецким владеет неплохо, Орлова вполне могла поддерживать светскую беседу со своими партнёрами по танцам.

Не опасно ли это? Думаю, что нет. Как сказал один из английских лордов — обычно это высказывание приписывают Уинстону Черчиллю, хотя ему, как правило, вообще приписывают всё мало-мальски остроумное... Ну так вот, как сказал кто-то из английских лордов: большие страны — это бандиты, а маленькие страны — это проститутки. Но у большой страны всегда есть выбор: она может вести себя и как бандит, и как джентльмен, если вдруг ей этого захочется. У маленькой страны такого выбора нет. Даже если она искренне верит, что сама выбирала себе сутенёра, то ей просто позволили так думать — исключительно хохмы ради.

Немцы в этом смысле от англичан ничем не отличаются: и те и другие — истинные европейцы. Если обстоятельства позволяют, они вполне могут и даже любят изображать из себя джентльменов. А именно в театрах, дорогих ресторанах и других подобных заведениях они как раз хотят, умеют и с удовольствием практикуют этот образ.

О чём я думал, видя, как моя девушка танцует с немецкими офицерами? Много о чём. Но ни ревности, ни раздражения не испытывал — строил грандиозные планы, как это можно использовать. Не её саму, понятно, а внезапно открывшиеся её таланты.

Начнём с того, что из меня Штирлиц, мягко говоря, не очень. Мордой лица не вышел — слишком уж молодо выгляжу. Да и немецким языком владею далеко не на том уровне, какой полагался бы майору Исаеву. Договориться смогу, но за 'истинного арийца' точно не сойду. Зато из моей спутницы 'Мата Хари' получится отменная. Хотя... нет, именно Маты Хари не нужно. Та работала исключительно через постель, а это для нас совершенно лишнее. Пускай лучше будет Штирлицем в юбке.

Поймал себя на мысли: ещё сегодня утром я думал о том, не слишком ли рискую, приглашая в ресторан Любовь Орлову. Не очень хотел её сюда вести. А вечером уже планировал совместные разведывательные операции. Логика, однако.

Да и разведка как таковая нам, на самом деле, не особо требовалась. Хватило бы того, чтобы она смогла сойти за свою где‑нибудь в глубине Германии. Ладно, немецким она владеет прекрасно, но не до такой степени, чтобы её ни за что не спутали с коренной немкой. Хотя там сейчас диалектов столько, что сам Гитлер ногу сломит. Можно выдавать её каждый раз за представительницу другой земли, а я буду играть роль молчаливого младшего брата.

Можно даже не заморачиваться и притворяться не немкой из другой земли — скажем, Баварии или Саксонии, — а какой‑нибудь прибалткой, чешкой или ещё кем‑нибудь из искренне и верно служащих оккупированных народов.

Одно дело — залететь куда‑нибудь на чужую территорию, что‑нибудь там взорвать и сбежать. А совсем другое — ещё и по городу погулять. Культурную программу никто не отменял. Главное — сойти за кого‑то, к кому тебя могут причислить. Вот как я сейчас — за молодого паренька, напялившего костюм отца и очень собой по этому поводу довольного.

Это мы сейчас почти запросто по оккупированному Минску гуляем, притворяясь местными. Кстати, точно так же можно делать и в не оккупированных городах. Слетать, например, в Москву — прошвырнуться по магазинам, в кино сходить, в театр или ещё куда‑нибудь. А если это будет Варшава, Берлин или Париж — уже нужна легенда. Для Москвы она, конечно, тоже будет нужна, но там можно притворяться почти самим собой.

Вечером, когда возвращались, подруга прижалась ко мне и тихо поблагодарила. Для неё это действительно был очень важный день.

Я вот смеялся над Штирлицем в юбке, а этот самый Штирлиц первым делом не переодеваться побежала, а затребовала стол и бумагу. После чего методично составила отчёт о проделанной работе — на трёх листах убористым почерком. Похоже, я неправильно свою подругу со Штирлицем сравнивал, её с Бондом надо сопоставлять. С Джеймсом Бондом. Тем самым, который между непринуждённым времяпрепровождением, коктейлями и танцами умудряется выуживать бесценную разведывательную информацию. Ага, так и представляю:

— Орлова. Любовь Орлова.

На первом листе была набросана схема немецких патрулей. Не то чтобы полная карта с поминутным графиком и маршрутами, нет, но всё же — результат впечатлял. Как минимум, была указана интенсивность движения и, что гораздо важнее, национальный состав патрульных групп. Именно этот нюанс и был ключевым.

Немец, который так щедро поделился с очаровательной девушкой информацией, настоятельно не рекомендовал соваться в некоторые районы города. Причина проста: их патрулирует 'всякий сброд из оккупированных территорий'. И это я ещё мягко выражаюсь. Причём 'сбродом' их называл не я, а сами немцы, совершенно этого не скрывая и не питая никаких иллюзий насчёт своих новых 'союзников'.

Так получилось, что я в эти районы с самого начала не заглядывал. Вот и прекрасно, буду придерживаться этой тактики и дальше. Тем более что именно там для меня ничего интересного и не намечалось.

На втором листе подробно расписывалось, какие документы сейчас в ходу в Минске. Мало того — некий герр Шмидт даже обещал Любови Орловой посодействовать в получении 'правильного' аусвайса. Оставил свой адрес и предложил заходить в любое время — но исключительно по вечерам.

Именно к этому Шмидту мы обращаться точно не будем. Моей подруге такие документы в принципе не нужны, а мне этот субъект вряд ли станет помогать. Даже за хорошую плату.

Третий лист был целиком посвящён финансовой системе. Оказалось, сейчас в городе параллельно ходят как немецкие марки, так и советские рубли. Причём не стихийно, а вполне официально. Советские финансовые учреждения тоже продолжают работать, правда, под жестким контролем оккупационной администрации. Главная их цель сейчас — изъятие наличности у населения. Меняют, понятно, рубли на марки по максимально грабительскому курсу.

Офицер, просветивший мою подругу в этом вопросе, рекомендовал ей разменять все имеющиеся запасы как можно быстрее. 'Дальше будет только хуже', — предупредил он.

Видимо, специальные оккупационные марки (рейхскарбованцы или подобные 'фантики'), которые не стоят вообще ничего, ввести в Минске ещё не успели. Но, скорее всего, именно их скорое появление он и имел в виду под своим мрачным прогнозом.

А ведь я спрашивал у профессора об этом же самом: меняют ли деньги и есть ли какой‑то устоявшийся курс? Он почему‑то ответил, что не знает. Хотя, может, и правда не знает.

Вообще, каждый о прошлом рассказывает только то, что видел сам, — и с тем, что видел сосед за стенкой, это зачастую совершенно не совпадает. Кто‑то в первые дни оккупации рестораны посещал, а кто‑то уже с этих самых дней голодал. И очень даже может быть, что оба говорят чистую правду. А ещё — с очень большой вероятностью — тот, кто в начале по ресторанам ходил, скоро присоединится к тем, кто голодал. И позже про свои ресторанные похождения предпочтёт никому не рассказывать.

Возвращаясь же к банкам... А не ограбить ли мне какой‑нибудь из них? Нет, вовсе не в стиле Аль Капоне — когда врываешься в помещение с 'Томми‑ганом' наперевес. Именно этот автомат у меня, кстати, в инвентаре имеется — только без патронов. Шляпу подходящую тоже при желании найду. Но зачем весь этот маскарад? Куда проще прийти ночью, вскрыть с помощью инвентаря двери, пройти сквозь стены и тихо обчистить все помещения. Если там вообще будет что чистить. Не удивлюсь, если всю наличность на ночь увозят под усиленной охраной. Ну и опять же — зачем лично мне эти бумажки? У меня и так их хватает, девать некуда.

Пока я изучал эти три листка, Любовь Орлова подготовила четвёртый. Отдавая его, она как‑то странно и подозрительно на меня посмотрела. Я бы даже сказал — изучающе.

Оказалось, ещё один офицер, просветивший Любовь Орлову, рассказал ей байку о том, как доблестные железнодорожники умудрились потерять целую цистерну со спиртом. Расследование показало: её видели в четырёх разных местах, и окончательно след затерялся где‑то в районе Вильно. Вильновсские железнодорожники в ответ на все претензии клялись, что никакого спирта в глаза не видели. При этом офицер весело смеялся, заявляя, что сам бы в такой ситуации тоже обязательно поклялся.

И чего она на меня так странно смотрит? Вон, следствие чётко выяснило, что спирт пропал где‑то под Вильнюсом, а вовсе не в Минске. Немцы в этом смысле — твёрдые профессионалы, и я в данном вопросе склонен им полностью доверять. И вообще: если я сказал, что не брал, — то точно никому не отдам.

Какое название главы лучше?

Глава 14 Лучше в мире единоборство

Глава 14 Джеймс Бонд в юбке

Глава 15 Чужие библиотеки

Пока Любовь Орлова переодевалась, профессор позвал меня на откровенный разговор:

— Молодой человек, вы говорили, что собираетесь грабить городскую библиотеку.

— Не грабить, а спасать, — возразил я.

— Не буду спорить. Даже отговаривать вас не стану, хотя и не одобряю. Но, возможно, вас заинтересует что‑нибудь из моих книг? Вы упоминали, что местные деньги вам не интересны, а у меня неплохое собрание. Ну и ещё, как уже пояснил раньше, пусть и временно, но немного поиздержался. Поэтому кое‑что могу и уступить.

После чего профессор провёл меня в свою библиотеку. Большая комната и пять книжных шкафов. Причём очень хороших, дорогих шкафов из тёмного дерева. Явно дореволюционной работы. Я бы сам от таких точно не отказался.

На немногих свободных стенах висели портреты учёных. Тоже вовсе не фотографии или репродукции, а, похоже, самые настоящие картины. Из отечественных опознал Ломоносова с Менделеевым. Остальные либо мне были неизвестны, либо кто-то из заграничных.

Что же касается количества книг, то их тоже было немало. Впечатляет. Меньше, чем у меня, но всё равно впечатляет. Хозяин указал на два шкафа, откуда вообще ничего ни при каких обстоятельствах продавать не будет, и предложил выбирать из трёх оставшихся.

— Правда, там везде вклеенные экслибрисы. Надеюсь, вас это не смутит? — спросил он.

— Ничуть не смутит, — ответил я. — Так даже лучше. У меня тоже есть экслибрис.И когда появляется в собрании что‑нибудь уже с чужим штампом или какой‑нибудь дарственной надписью, адресованной не мне, или даже наградной, я просто рядом ставлю свой экслибрис и дату получения. Всё — с этого момента книга моя. И, естественно, в свой библиотечный каталог записываю обстоятельства получения.Кстати, если вы туда запишете, что лично передали книги из своей библиотеки, и добавите свой же экслибрис, то будет вообще идеально.

— У вас каталог с собой? — удивился профессор.

— К сожалению, нет. Как я уже говорил, в прошлое невозможно перенести никаких материальных объектов. Но это не проблема: мы можем оформить всё на отдельном листе, который я и подошью в каталог.

— Хорошая идея, — согласился профессор.

И вместо того чтобы выбирать книги, мы как раз и занялись оформлением такой вот передачи. Всё было записано красиво — почерк у него оказался очень даже ничего. Можно сказать, профессорский. Правда, экслибрис у него был не в виде штампа, а как отдельно напечатанные гравюры, которые позже вклеивались в книгу. Что ничуть не помешало нам проделать то же самое с этим листом.

Как говорят, я человек скромный — и о своей скромности могу рассказывать часами. Точно так же я могу часами говорить о книгах и экслибрисах. Профессора последние не сильно интересовали: он считал этот знак всего лишь инструментом, не более. Хотя и прекрасно понимал, что он может быть объектом коллекционирования. У него даже были знакомые, которым он охотно передавал свои небольшие гравюры именно для пополнения их собраний. Впрочем, я и сам иногда поступал так же.

Вот мы больше и беседовали, чем торговали. Очень скоро к нашему разговору присоединилась и Любовь Орлова, которая, как оказалось, тоже неплохо разбиралась в литературе. В общем, очень приятно провели ещё несколько часов — ничуть не хуже, чем до этого в ресторане.

В результате я разбогател на тридцать один том. Литературная ценность данных книг меня интересовала в последнюю очередь: оценивал их с букинистической точки зрения. Причём ценность эта должна была соответствовать именно моему времени. А уж в этом вопросе я разбирался прекрасно. Сейчас это может быть какая‑то ерунда, а до наших дней из тиража почти ничего не дожило — поэтому книга стоит огромных денег и ценится у коллекционеров. Вот такое в первую очередь и выбирал.

Зато в финансовом плане я, наоборот, сильно обеднел. Лишился больше половины всех своих наличных — той их части, что была собрана с пленных немцев, особенно офицеров. Если бы не касса контрабандистов, на этом бы моя финансовая независимость и закончилась — хоть иди и банк грабь.

Профессор оказался тот ещё хитрый жук. Вот многие в подобных делах обвиняют крестьян: мол, тот может быть абсолютно необразованным и даже глуповатым, что прекрасно компенсирует природной хитростью и смекалкой. Но кто вам сказал, что профессора не могут обладать такими же качествами? Скажу вам больше: обладая, помимо хитрости, ещё и глубоким умом, человек может использовать эту хитрость куда эффективнее.

Вот как в данном случае. Понёс бы он эти книги куда‑нибудь на барахолку — столько бы ни за что не получил. Пришлось бы отдавать вообще за бесценок. А тут вдруг образовался я, такой весь из себя красивый, который сам же признался, что местные 'фантики' его не интересуют. Попробуй поторгуйся после такого заявления!

Да я и не торговался — так как местные деньги мне действительно были не важны. Сколько профессор запрашивал, столько я и платил. Не удивлюсь, если он продал мне каждую книгу не просто по очень рыночной стоимости, а ещё и с хорошей 'наценкой за риск'.

Тут впору задуматься, где бы ещё финансами разжиться. Хоть бери и грабь банк. Или я об этом уже говорил? При наличии пространственного кармана и его возможностей это, конечно же, вполне осуществимо. Другой вопрос — стану ли я разрабатывать для этого специальную операцию, если почти всё, что можно купить за деньги, я могу взять бесплатно?

Купленные мною тридцать один том мы оформили списком на отдельном листе. Я выбрал плотную бумагу, что‑то вроде нашего формата А4, согнутого пополам — чтобы потом можно было не просто вклеить, а буквально вшить в переплёт своего каталога. Тем более что эти первые листы и станут его основой.

Однако пора было закругляться. Мы и так засиделись у профессора до глубокой ночи — беседовали при свечах, строго соблюдая светомаскировку. Кстати, свечи были мои, предусмотрительно извлеченные из инвентаря.

Что интересно, остаться у него ночевать хозяин не предложил. Хотя я ему и до этого вскользь упоминал, что не нуждаюсь в крыше над головой — при наличии пространственного кармана вопрос с ночлегом решается мгновенно. Забрал Любовь Орлову к себе в инвентарь и бесшумно ушёл в ночь. Тут неподалёку у меня уже было присмотрено несколько подходящих чердаков для временного базирования.

Как часто вас на улице проверяет милиция, полиция, народная дружина или кто там ещё — в зависимости от текущей эпохи и названия страны за окном? Меня за всю мою долгую жизнь — ровно одну половину раза.

Приехал я в очередной раз в Питер, а там какой‑то то ли международный шахматный турнир, то ли точно такой же, только футбольный. Не сильно я в таких вещах разбираюсь — ни разу не фанат. Кстати, самих фанатов за всё время пребывания в городе я тоже ни разу не встретил, зато полиции на улицах хватало с избытком. Видимо, стянули силы отовсюду, откуда только смогли.

Иду я, значит, по Питеру, никого не трогаю — и вдруг вижу: строго в мою сторону движется патруль. Причём смотрят решительно, прямо на меня, и лица у всех какие‑то излишне напряжённые. Мне даже как‑то не по себе сделалось, но иду дальше, шага не замедляю и не сворачиваю.

А сам лихорадочно соображаю: к чему бы такой интерес? В рюкзаке ничего запретного нет — его буквально десять минут назад в метро на сканере просвечивали. Кошелёк — в правом кармане штанов, паспорт — тоже в правом, но нижнем. В самом паспорте — какая‑то квитанция из гостиницы, видимо, та самая временная регистрация.

Когда полицейские поравнялись со мной, я уже морально приготовился лезть за документами — как они вдруг резко меня... обтекли с обеих сторон, словно поток воды препятствие, и потребовали паспорта у каких‑то граждан из очень Средней Азии, шедших следом.

Вот на этом весь мой жизненный опыт близкого знакомства с уличными патрулями, собственно, и исчерпывается. С чего я вообще о нём вспомнил именно сейчас? Ну так ситуация повторилась буквально один в один.

Иду я, значит, по Минску, никого не трогаю — и вдруг вижу: прямо на меня движется немецкий патруль. И точно так же имеют в виду именно меня, точно так же напряжены и готовы к действиям в любой момент.

Про Питер я уже сильно потом вспомнил, а здесь и сейчас было вовсе не до шуток. До этого момента я как‑то умудрялся избегать любых встреч с патрулями — заранее обходил стороной, старался не 'отсвечивать' и не попадать в поле зрения. А тут — на тебе, лобовое столкновение.

К тому же ни паспорта, ни справки из гостиницы, ни даже аусвайса, с которым обещал посодействовать герр Шмидт, у меня в кармане нет. Зато пулемёт имеется — и не один. Тоже, между прочим, крайне весомый и серьезный 'документ'.

В том, что я успею мгновенно вытащить ствол из инвентаря и положить на месте весь патруль, я ни на секунду не сомневался. Однако на этом все мои скрытные приключения в городе разом и закончатся — придётся в срочном порядке покидать Минск, пока не подняли общую тревогу.

Попытаться обойтись без стрельбы? Нет, я вовсе не имею в виду 'договориться' или дать взятку. План был проще: похватать их всех в пространственный карман. Нескольких ближайших получится изъять вообще без проблем. А дальше — уже лотерея.

Куда рванут остальные — в мою сторону, пытаясь скрутить, или, наоборот, отскочат и откроют огонь? В том, что я с заранее заготовленным оружием успею выстрелить раньше, сомнений нет. Но опять же — лишний шум. Если получится сработать совсем тихо, то выиграю лишь немного: будет чуть больше времени, чтобы сбежать из города. Свидетелей на улице всё равно хватало.

Пока я лихорадочно прикидывал варианты, патруль приблизился ко мне вплотную — а потом просто обтёк с обеих сторон, точно так же, как те питерские полицейские. Резко потребовали аусвайс у кого‑то, шедшего следом за мной в тени домов. Я даже оборачиваться не стал — зато мгновенно вспомнил тот питерский случай.

А не слишком ли нагло я стал разгуливать по городу? С другой стороны, может, на меня потому внимания и не обращают — именно из‑за этой уверенной наглости? С одной стороны — слишком молодая, почти мальчишеская внешность, а с другой — спокойная походка человека, который твердо знает, куда и зачем он идет.

Однако в любом случае надо быть поосторожнее и внимательнее следить за немецкими патрулями. Да и не только за ними — а вообще за всем окружением. Ведь я даже не заметил, что кто‑то пристроился мне в хвост. На этот раз обошлось. Но что будет дальше? Лучше бы таких встреч вообще не случалось...

На следующий день после покупки у Николая Сергеевича книг, и в то утро, когда столкнулся с патрулём, наткнувшись на ещё один блошиный рынок, я окончательно понял, что профессору сильно переплатил. Так‑то я изначально в этом не сомневался, но теперь смог сравнить цены воочию.

Люди торговали прямо с земли всем подряд. Книги тут тоже присутствовали — и они оказались самым дешёвым и невостребованным товаром. Я решил кое‑что прикупить и здесь. Зачем? Особенно если всё равно собираюсь грабить городскую библиотеку, а на таком развале вряд ли найдётся что‑то из реальных раритетов, которых нет там. Просто захотелось. Ну, ещё и немного из благотворительности: ведь люди последнее продают не потому, что оно им не нужно, а потому что есть не на что.

Торговали в основном ношеной одеждой, которая мне совсем не требовалась, но попадались и интересные предметы. Вот, например, здоровые напольные часы с кукушкой. И нафига они мне такие? Так‑то можно взять для коллекции, но опять же — как я их отсюда потащу, не привлекая внимания окружающих? Сам продавец наверняка в одном из этих домов живёт и просто вынес их чуть ли не во двор. Попросить с доставкой? До любого ближайшего подъезда, где я смогу спрятать их в пространственный карман? Можно и так, но чуть позже.

Ходил, выбирал, покупал. Цены оказались настолько низкими, что расплачивался даже не бумажными купюрами, а мелочью из той банки, в которую ссыпал монеты. Забавно, но именно монеты по меркам будущего заметно дороже банкнот. Роясь в очередной стопке книг, обнаружил, что все они с одинаковым экслибрисом. Просто кивком головы указал на него хозяину.

— Да, понимаю, что книга от этого теряет ценность, но дешевле и так некуда, — по‑своему понял меня он.

— Я как бы и не возражаю, — ответил ему. — Книга не обязательно из‑за этого теряет ценность, иногда даже наоборот. Весь вопрос в том, из вашей это библиотеки или откуда‑то неизвестно откуда?

— Из моей, — признался он.

— Тогда возможны варианты.

— Какие? — с сомнением спросил мужчина.

— Если к книгам из личной библиотеки прилагается расписка хозяина о передаче этих самых томов, скрепленная тем же самым штампом, то это совсем другое дело. В таком случае я куплю всё, что вы предлагаете.

— У меня ещё дома есть, — тут же сообразил он.

— Тогда пойдёмте, — пожал плечами я.

Хозяин товара с сомнением посмотрел на меня, а потом на выложенные на чемодане книги. Тогда я просто протянул ему достаточно крупную купюру и сказал:

— Вот, держите. Даже если мы ни о чём не договоримся, деньги останутся у вас.

Тот посмотрел как‑то недоверчиво. Ну да, купюра была больше, чем стоили все его книги, вместе взятые. Потом он быстро собрал товар в чемодан и попросил следовать за ним. Мужик жил совсем недалеко — что неудивительно: с общественным транспортом в городе сейчас явно плохо, и на барахолку на другом конце Минска никто не попрётся.

Квартирка оказалась не чета профессорской — как и библиотека. Всего несколько полок, на общую сумму чуть больше сотни книг. Это на глаз, но у меня достаточно опыта, чтобы определять количество томов довольно точно.

Поскольку мы были не на улице и мои 'фокусы' не могли привлечь постороннего внимания, я предложил на выбор расплатиться ещё и продуктами. Хозяину это понравилось даже больше. За уже отданную купюру и небольшой мешок пшеницы он согласился отдать всё своё собрание. Книг оказалось даже чуть больше сотни — просто не все стояли на полках.

Лист о передаче библиотеки ничем не отличался от того, который мы оформили с профессором. Второго, со списком книг, делать не стали — долго. Когда из ниоткуда появился мешок с пшеницей и туда же исчезли все его книги, мужик сильно удивился. Это если ещё мягко сказать. Для меня же это уже обычное дело — как сами манипуляции с пространством, так и взгляды местных аборигенов, когда они видят подобное впервые.

— Как?! — только и смог выдохнуть он.

— Я путешественник во времени, — ответил я. — И нет, меня зовут не Герберт Уэллс, — при последних словах я продемонстрировал ему соответствующую книгу этого автора из его же библиотеки, — и машины времени у меня с собой нет. Только вот такие фокусы с пространством.

— А если я всем расскажу?

— Да пожалуйста, — махнул рукой я. — Во‑первых, всё равно не поверят. А если вдруг поверят, станет ещё хуже: придут и просто отберут всё, что я тебе дал. Тебе это надо?

Ему это было совсем не надо, и мы просто расстались, чтобы больше никогда не встретиться.

За всё время он так и не представился — как, впрочем, и я. При этом мне уже была известна как минимум его фамилия. Откуда? На экслибрисах написано: 'Из личной библиотеки Кречета А. И.'. Ну и силуэт какой‑то птицы — по всей видимости, этого кречета — и изображающей. Только, как по мне, больше на голубя похожа.

Вернулся на барахолку в расчёте забрать те самые напольные часы. Раз с одним продавцом уже уходил за товаром, то и со вторым вопросов это не вызовет. Однако опять отвлёкся: увидел большую стопку старых журналов.

На этот раз — действительно старых, даже для этого времени. Но и вполне современные тоже присутствовали. Та же 'Техника — молодёжи', которую я уже брал. В первую очередь её и отложил, потом — 'Крокодил'. А я даже не знал, что он и до войны выходил. Что же забираю весь.

Дальше было много 'Вокруг света'. А ведь я этот журнал, точно так же как и 'Технику', пытался в свое время собрать весь. И примерно с тем же результатом: номера за семидесятые-восьмидесятые годы были вообще все, а чем дальше в прошлое, тем меньше. Довоенных в моей коллекции вообще всего несколько штук имелось. Так что тут тоже забираю всё, что есть. О! Да тут даже дореволюционные экземпляры имеются. Это я удачно зашёл. Их тоже в сторону.

'Огонёк' попался непривычного малого формата. Даже не сразу понял, что он не советский, а дореволюционный. Пролистал один, затем другой. Да, фотографий много — для имперских журналов это не так обычно, как для более поздних. Естественно, отложил всё, что было.

'Безбожник'. Это я опять удачно зашёл, редкий журнал. Причём по нескольким причинам. По какой‑то непонятной для меня логике его одним из первых выкидывали из библиотек, и я не мракобесие двадцать первого века имею в виду, а вполне себе советские годы. Ну и церковники тоже с ним боролись всеми законными, а скорее всего и абсолютно незаконными способами. Настолько успешно, что журнал стал раритетным. Что ж, мне повезло: в это время он ещё существует, и можно собрать полную коллекцию.

'Вестник связи' — тоже интересно. Очень редкий журнал, в первую очередь потому, что издавался специально для связистов, и в свободной продаже его вроде бы вообще не бывало. Я о нём только слышал, да и то исключительно из-за специфики своего образования. Вряд ли тут для меня найдется что‑то новое, но интересен сам журнал. Так что тоже беру.

'Наука и жизнь' — знакомое название. Ситуация примерно та же, что с 'Техникой — молодёжи' и 'Вокруг света'. И надо же — тут тоже есть дореволюционные издания. Без всякого сомнения, забираю, сколько есть.

Понял, что почти всю стопку переложил в ту часть, которую собираюсь брать, и сказал продавцу:

— Похоже, я увлёкся.

— Хорошие журналы, — тут же начал расхваливать он.

— Да, они хорошие, — согласился я с ним. — Но не уверен, что денег хватит.

Про деньги я как раз не сомневался — на самом деле думал, как бы это всё в сторону отнести и в пространственный карман спрятать.

— Нет, недорого возьму, — тут же начал меня убеждать продавец.

— Недорого — это сколько? — спросил я.

— Ну, рублей... — потянул продавец, видимо, сам пытаясь придумать цену на ходу.

— Нет, рублей не надо, — остановил его я. — Только марки. Немецкие, разумеется.

После чего я достал из инвентаря десятку, делая вид, что вынимаю её из кармана брюк, и протянул:

— Могу дать десять марок за всё.

— Согласен! — тут же ответил продавец.

Ну вот, похоже, я опять переплатил. И это при том, что цена за такое количество и качество журналов была вообще смешная. Да, в это время многие из них — самые обыкновенные, но попадаются и реальные раритеты. Так что всё равно выгодно.

— Только надо бы помочь отнести, — сказал я, не торопясь отдавать деньги. — Недалеко, вон до того подъезда.

При этом я указал на первый попавшийся дом — в надежде, что не ткну пальцем прямо в тот, где живёт сам продавец.

— Идёт, — сразу согласился он.

— Хорошо. Однако мне надо ещё вон те часы посмотреть, — предупредил я. — Чтобы два раза не ходить.

— А, Степан Фомич тут давно стоит. Недорого уступит. За те же пять марок без раздумий отдаст.

Я даже ничего не успел сделать — только машинально кивнул в ответ. А торговец тут же смотался к своему коллеге и очень быстро обо всём договорился. И вот мы уже идём втроём к выбранному мною подъезду, а довольные мужики несут свой товар. Оба по бумажке в десять и пять марок уже получили.

— Ты, наверное, к Никитичне? — спросил хозяин часов, основываясь на какой‑то только ему ведомой логике.

— К ней самой, — осторожно ответил я.

— Тогда нам на третий этаж. Только её сейчас дома нет.

— Ничего страшного, я подожду.

Если предполагаемой Никитичны нет — это мне только на руку. Отнесут до третьего этажа и там оставят. Останется подождать, пока уйдут, спрятать всё в пространственный карман, после чего самому спокойно убраться. Именно так всё и получилось.

Устраиваясь на ночлег на очередном чердаке, я подумал, что неплохо бы всё‑таки снять квартиру. Да хотя бы у какой‑нибудь Никитичны или ещё у кого. Или, может быть, к профессору в качестве квартиранта напроситься? Раз уж он часть своей библиотеки распродал, то и погостить примет — бесплатно нет, а вот за соответствующую плату, конечно же.

Опять же, Любовь Орлову можно будет вынимать на более длительные сроки не только при походах в ресторан, а не буквально на несколько минут, когда нужно посоветоваться. Кроме ресторана, можно будет сходить с девушкой на какой‑нибудь концерт, в театр или ещё куда — если они вообще в это время работают. Или всё‑таки вот так — каждая ночь на новом месте — как‑то надёжнее?

Глава 16 Университетская мафия

Зашёл за угол и сразу переоделся. Не буквально за углом, понятно, а внутри пространственного кармана. Я, кстати, не первый раз так делаю. За угол сворачивает паренёк в простой поношенной одежде, а выходит с той стороны уже молодой человек в приличном костюме — пусть и не совсем по размеру. И нет, я не пытаюсь сбить кого‑то со следа, просто тренируюсь. Пробую провернуть это так, чтобы подмену не заметили ни те, кто идёт по этой улице, ни те, кто по перпендикулярной.

Хотя в данном конкретном случае дело было не только в тренировках — имелся и практический смысл. Нет, меня всё ещё никто не преследовал; просто я вышел из 'приличных' кварталов, и здесь мой костюм становился неуместным. Нельзя сказать, чтобы парк, в который я планировал попасть, считался каким‑то злачным местом, но всё равно лишний раз в дорогом пиджаке там лучше не расхаживать.

В ранний советский период где‑нибудь в парке у фонтана больше всего ожидаешь увидеть скульптуру 'Девушки с веслом' — такой вот стереотип, подтверждённый реальными фактами. А тут я набрёл на фонтан, в центре которого красовался 'Мальчик с дельфином'. Даже как‑то странно — разве что поставили его ещё в досоветское время.

Из прошлых своих посещений города такого не помню, что, в общем‑то, ничего не доказывает: в те визиты я по паркам не гулял. В любом случае сразу же возникла идея — спереть. То есть, я хотел сказать — спасти. Если окажется, что до двадцать первого века эта скульптура не дожила, просто подарю её городу, а они там пускай делают что хотят. Если же стоит до сих пор — оставлю себе.

Это, кстати, я не прямо сейчас придумал. Примерно то же самое планировал проделать с памятником Ленину, который немцы до меня успели украсть и отправить на металлолом. Да и сама идея тоже не моя: некоторые игроки‑попаданцы так иногда поступают. Забирают в прошлом снесённые или как‑то иначе безвозвратно утраченные памятники и возвращают их в наше время.

Особенно в этом плане отличился один 'древний грек'. На самом деле никакой он не древний, а вполне себе наш современник — просто занесло его в античную Грецию. При возвращении он натурально ограбил какой‑то из храмов и притащил полный инвентарь оригинальных античных статуй. Что‑то подарил Афинам, что‑то продал, а большую часть оставил в личной коллекции.

Хвастался, что лично участвовал в Марафонском сражении — в самом центре первого ряда фаланги, плечом к плечу с лучшими гоплитами. И с тем самым щитом, про который обычно и говорят: 'либо с ним, либо на нём'. Свой личный щит он потом всем предъявлял — и копьё, и доспех. Причём вернулся он не сразу после Марафонского сражения или когда истёк срок испытания: прожил там целую жизнь, обзавёлся семьёй, имуществом, весом в обществе. По его словам, был одним из самых уважаемых граждан древних Афин.

И именно в этом он, скорее всего, не врал. Вернулся он с большой греческой семьёй, с верными людьми и даже с рабами. Да, он их по закону сразу всех отпустил, но большая часть не захотела от него уходить даже свободными. Это каким же авторитетом надо обладать, чтобы от тебя не желали уходить вчерашние рабы?

А вообще он много всякого добра с собой припёр. Кроме статуй — огромное количество свитков. В те времена греки письменность в основном для бухгалтерии использовали, а всякие легенды и прочую литературу предпочитали пересказывать устно. Но если уважаемый человек попросит — запишут всё что угодно. Вот он и просил, а потом привёз. Ажиотаж среди историков поднялся небывалый. Да, многие попаданцы всякие-разные артефакты из прошлого привозят, но не в таких количествах и не такое подробные.

На самом деле, чем дальше в прошлое, тем больший авторитет может заработать владелец пространственного кармана. В той же Древней Греции боги Олимпа, согласно мифам, постоянно спускались к простым смертным, общались, оставляли общее потомство и ещё много чего творили. В то, что ты лично сын или внук Зевса, может, сразу и не поверят. Но в то, что боги постоянно трутся среди людей, никто вообще ни на секунду не усомнится.

А если у тебя есть пространственный карман и ты способен прятать вещи в никуда и доставать их из ниоткуда? Какое ещё объяснение может быть у древних, кроме того, что ты потомок кого‑то из богов? С одной стороны — да, получишь бездну внимания и почёта. А с другой — и смертельную опасность, пока ты сам из себя ничего не представляешь и реальной силы за тобой нет. Всегда найдутся те, кто захочет победить 'героя', чтобы самому стать таковым в глазах свидетелей.

Этот как‑то смог продержаться первое время, а потом уже набрал и силу, и авторитет. Но под конец, когда решил, что пора возвращаться, собрал в пространственный карман всю свою семью, всех верных людей и всё имущество. А на оставшееся свободное место ограбил храм — набрал там статуй, сколько поместилось. Чего, собственно, и не скрывал. Мало того: те статуи, что украл, он тут же подарил современным Афинам, а про остальные честно сказал, что это его собственное. И, может быть, даже не соврал.

На самом деле так далеко в прошлое мало кто попадает, и ещё меньше тех, кто возвращается с каким‑то значимым грузом. Ты попробуй там прокачай инвентарь, если он у тебя всего лишь первого уровня! Это в наше время огнестрельное оружие многих уравнивает: подкрался к стоящему на привале танку, перестрелял расслабившийся экипаж, схватил боевую машину в инвентарь и убежал. Всё, считай его сразу вдвое увеличил, а то и больше.

В древности такой фокус не пройдёт. Сколько ни подкрадывайся к осадной башне — вокруг неё всегда столько народа трётся, что в одиночку их никак не перебьёшь. Следовательно, и 'трофеем' эта башня Системой засчитана не будет. Нет, можно, конечно, и корабль на абордаж взять, после чего он станет законным имуществом. Но только в том единственном случае, если ты капитан: у простого матроса 'присвоить' судно не получится. А в капитаны поди ещё выбейся!

Был ещё один древний грек, который прославился рассказами о былых временах. Даже не 'грек', а 'древний спартанец'. Во всяком случае, сам он себя называл не иначе как 'триста первым спартанцем'. Всем травил байки, как принимал участие в битве при Фермопилах. Да, что‑то он с собой принёс, и вещи были примерно из той эпохи. Но было там не особо много и ничего эксклюзивного. Впрочем, не исключено, что он не врал. Историю про триста спартанцев в наше время знают все. И если каким‑то образом попадёшь в ту эпоху и ту местность, то почему бы и не присоединиться к легенде?

Скорее всего, он был 'на вторых ролях' и просто подобрал обломки после битвы, в отличие от первого 'грека', который реально вложился в развитие своего статуса и объемов кармана. Но кто их древних знает? Может как раз первый больше наврал, а второй сказал правду.

Но я отвлёкся. Поскольку прямо здесь и сейчас народу не было и никто меня не видел, решил не откладывать дело в долгий ящик. Переместился в свой пространственный карман, снял сапоги, носки и начал было закатывать штаны. А потом махнул рукой: кого я, собственно, стесняюсь? Никого же нет. А если кто внезапно появится — тоже ничего страшного. Могу в любой момент нырнуть в инвентарь, там надеть штаны и обратно в фонтан — в реальности при этом ни секунды не пройдёт.

К слову, я вообще умею сухим из воды выходить. Ещё не проверял, но в теории должно сработать. Заходишь, допустим, в реку и там намокаешь. А потом медленно выходишь. Вышел на треть рубашки — прыгнул в инвентарь, там её высушил и обратно в реку. При этом верхняя часть рубашки уже сухая, пусть нижняя опять намокла. Вышел ещё чуть‑чуть — повторил процедуру. Да, долго, но если желаешь произвести эффект на публику, то вполне можно. Тем более что я уже прикинул более быстрый способ, когда мне надоело ждать естественной сушки одежды.

Штаны я в итоге всё-таки снял и прямо так зашёл в воду. Фонтан тихо журчал, солнечные блики играли на поверхности. Однако меня больше интересовала центральная фигура. Подошёл к ней и приложил ладонь, желая отправить в инвентарь. Ничего не получилось — причём как с вне лимитом, так и с основным пространством. Что вполне логично: скульптура совсем небольшая, её и без всякой магии спереть можно, поэтому строители позаботились и прикрутили её к фонтану на совесть. Тут надо сначала чем‑то сдёрнуть с постамента, а уже потом забирать. Если будет время и возможность — подумаю, а пока отложим.

Вышел из воды, переместился обратно в инвентарь, вытер ноги куском ткани, оделся и вернулся в Минск, продолжив свой путь.

Замедлил шаг и ещё раз оглянулся на фонтан. Нет, можно, конечно, прямо сейчас достать из пространственного кармана 'полуторку', прицепить скульптуру тросом и сдёрнуть с постамента. А уж после этого она точно никуда не денется — запросто влезет в инвентарь. Причём стопроцентно как смародёренная вещь, а значит, во вне лимит пройдёт гарантированно.

Воровато оглянулся по сторонам, примеряясь: может, так сразу и поступить? Однако отказался. Людей вроде бы и нет, но в любой момент могут появиться — всё‑таки парк, а не глухой лес. И если на странного паренька, который не по возрасту без штанов залез в воду, никто особого внимания не обратит (а если и обратит, то решит, что дурачок, и пойдёт своей дорогой), то 'полуторку', сдёргивающую статую с фонтана, не заметить трудно. Так что решил не спешить. Да и не настолько уж сильно мне нужен этот 'Мальчик с дельфином'.

Наверное, очень вовремя немцы Ленина увезли. Вспоминаю, как в самом начале планировал забрать его в пространственный карман — не средь бела дня, конечно, а вернуться туда ночью. Ага, так себе и представляю: подхожу, забираюсь на постамент, прикладываю ладонь — и ничего не происходит.

Правда, я слышал, что некоторые крупные памятники никак не закреплены — там обычно хватает и гравитации. Но это если монумент целиком из камня: вес такой, что никто не украдёт, как бы ни пытался.

А я уже размечтался, как сгоняю в Париж и украду там Эйфелеву башню. Теперь, похоже, фокус не пройдёт. Хотя именно с ней, может, и выгорит. Точно не помню, как она закреплена: вмурована в бетонный фундамент или прикручена к нему болтами? Во втором случае возможны варианты. То, что гайку прямо с болта инвентарём можно снять, уже проверено.

Ведь я был в Париже и плевал вниз с Эйфелевой башни. А что, собственно, в том Париже ещё делать? Но почему‑то способ крепления конструкции к фундаменту не посмотрел — тогда было не актуально.

Ещё, чтобы два раза не летать, можно и Лувр посетить. Уже думал об этом в связи с рыцарскими доспехами. В моё время его не охраняют от слова 'совсем' — заходи и бери что хочешь. У немцев с этим строже — 'орднунг' называется, но, думаю, я справлюсь.

На самом деле я сюда пришёл вовсе не для того, чтобы пытаться спереть парковые скульптуры. Решил устроить разведку подходов к стадиону 'Динамо'. Зачем мне вообще этот стадион? Если честно, нафиг не нужен — я вообще ни разу не болельщик. Только стадион там в моё время, а здесь и сейчас это городская радиостанция. Именно она мне и нужна.

Так что хватит фантазировать на тему, как я сдёргиваю скульптуру с помощью 'полуторки', — пора идти заниматься делом.

Так‑то подходы к зданию радиостанции я уже успел разведать со стороны вокзала. А теперь больше интересуюсь, наоборот, путями отхода. Можно ли, например, через парк уехать на автомобиле? Или придётся убегать пешком? Так что про грузовик тоже стоит подумать — но не в смысле кражи статуй.

И да, я помню, что планировал сначала обобрать радиостанцию, потом заложить туда зажигательные смеси с таймером в виде свечей, а уже оттуда идти грабить вокзал — вернее, весь железнодорожный узел. И этих планов менять не собираюсь. Но надо предусмотреть любые возможные неожиданности. Поэтому разведка пути отхода — даже в противоположную сторону — тоже необходима.

Сделав несколько кругов по парку, я убедился: варианты есть. Кое‑где можно проскочить на автомобиле, кое‑где — вообще затеряться, убегая пешком. Особенно если дело будет ночью.

Закончив с разведкой, отправился обратно к профессору. Ещё вчера я закинул удочку по поводу документов. Не то чтобы они мне были жизненно необходимы, но и лишними не будут, если вдруг возникнет такая нужда. Профессор тогда ответил, что раньше он подобным никогда не занимался, хотя и возможностей имел больше чем достаточно. Зато сейчас, ввиду стеснительных обстоятельств, скорее всего, не отказался бы — но, к большому его сожалению, возможности добыть современные немецкие бумаги у него отсутствуют.

— Ну так давайте вернёмся в прошлое и добудем там, — предложил я. — Тем более что мне нужны как раз не оккупационные, а наши, довоенные.

— Есть такая возможность? — удивился профессор.

— На самом деле нет, — честно признался я. — Это я так, фигурально выражаясь. Имел в виду, что мне подойдут старые бланки, оформленные задним числом. Какой‑нибудь студенческий билет, или комсомольский, или что‑нибудь в этом роде.

— А вот это можно, — сразу согласился профессор, даже не задумавшись.

Увидев мой удивлённый взгляд, он поспешил оправдаться:

— Нет, не подумайте, сам я ничего подобного не делал. Но могу свести с теми, кто раньше этим промышлял. Уж в старых запасах они что‑нибудь да найдут. Надеюсь на вашу благодарность.

Мы договорились о времени, когда я должен зайти за ответом. Вот этот момент, собственно, и настал.

Как я уже говорил, такие документы мне особо и не требовались. Когда я готовился к испытанию, внимательно обдумывал и этот вопрос. Даже знаю, что сейчас в ходу и как оно выглядит. Но когда решил, что буду представляться путешественником во времени, то отбросил идею с подделками.

И действительно — зачем гостю из будущего современные документы и прочие справки? Подозрений при их наличии возникнет куда больше, чем при их отсутствии. Если уж 'они там' наши документы так ловко подделывают, то наверняка и многое другое могут. Но, с другой стороны, лишними они не будут. Захочу я, например, прогуляться где‑нибудь в Москве, Ленинграде или любом другом советском городе — вот примерно как сейчас по Минску. Тут я прекрасно обхожусь без бумажек, потому что в случае конфликта с патрулём, или любыми другими оккупационными властями, не задумываясь, начну стрельбу на поражение. А дома так нельзя. Вот хоть какие‑то документы и не будут лишними.

В строго оговорённый срок меня уже ждали. Знаете, у меня возникло подозрение, что профессор этим бизнесом промышлял и раньше. Привёл к своему знакомому, который делает документы, так они даже парой слов не перекинулись. 'Вот, мол, смотри, новых клиентов тебе подкинул', — и всё, профессор сразу ушёл. Деньги за посредничество я ему заплатил заранее, так что тут никаких претензий, но вот так запросто передают клиентов только очень доверенному лицу. Случайному знакомому, про которого просто 'когда-то слышал', так человека не приведёшь. Нас даже друг другу не представили.

Да я, собственно, именем и не интересовался, как и должностью. Кто‑то из работников университета, имеющий доступ к архивам — и этого достаточно. Жил он в совсем крохотной каморке на первом этаже, зато имел выход в подвал, где и располагалась подпольная лаборатория. В первую очередь — фотолаборатория, в которой изготавливали карточки для документов.

Ни советских паспортов, ни военных билетов, ни чего‑то похожего в ассортименте не имелось. Если честно, паспорт в СССР в это время не особо‑то и нужен был — почти никому, кроме Маяковского с его широкими штанинами.

Когда рассказывают, что колхозникам в Союзе выдали паспорта только в шестьдесят первом году, — нагло врут. То есть формально говорят правду, действительно выдали, но при этом нагло врут, отчего ложь становится ещё более лживой. Им в шестьдесят первом году не 'выдали' паспорта, а заставили взять. До этого они почти никому были не нужны: вот никто особо и не рвался. Тем более что почти у всех колхозников мужского пола и так на руках имелись красноармейские книжки, которые полностью заменяли паспорт. А если например женщине надо съездить к родственникам в город — так вообще паспорт нафиг не нужен, хватало и справки от сельсовета. В тех редких случаях, когда про неё спрашивали.

Здесь и сейчас паспорт — это что‑то вроде него же в Соединённых Штатах: нужен только при поездке за границу, а во всех остальных случаях хватает любого другого удостоверения. Исключения, конечно, имеются: в столице, в пограничных городах и там, где есть особо важные режимные объекты — да, там документ необходим всем (кроме тех же колхозников). На всей же остальной территории Союза он почти никому не нужен. Так что и я без него прекрасно обойдусь.

Признаюсь честно: я вначале заподозрил, что Николай Сергеевич Вознесенский, несмотря на свой интеллигентный вид и статус, — какой‑то мафиозный наводчик. Однако теперь понял: если тут и мафия, то исключительно университетская. Всякие студенческие книжки и комсомольские билеты они подделывают профессионально, но за что‑то более серьёзное не берутся. Люди просто используют те ресурсы, к которым имеют доступ, не претендуя на криминальную корону Минска.

Так и не представившийся мастер — даже не знаю, как они называются, те, которые делают незаконные документы, — изложил список услуг. В первую очередь — студенческий билет, ну и, соответственно, комсомольский. Абсолютно подлинные, заполненные на настоящих бланках и пропечатанные настоящими университетскими печатями. Ни один криминалист подделку не определит — тем более что и в университетские архивы задним числом вносятся нужные данные (хотя мне лично это вообще без надобности).

Проще всего оказалось с комсомольским билетом — его можно оформить прямо здесь и сейчас, буквально за пять минут. Почему? Да, место для фотографии в современных билетах уже предусмотрено, но она там пока не является обязательной. Студенческий билет — другое дело: он и посложнее конструктивно, и фото там уже требуется, так что пришлось позировать перед камерой.

Также можно было выбрать свидетельство о рождении — но именно выбрать из уже имеющихся в запасе, зато подлинных. Какую угодно информацию туда, конечно, не впишешь, пришлось подбирать из того, что было.

После недолгих размышлений я выбрал три комплекта документов, подходивших лично мне. По одному мне сейчас было пятнадцать лет, по другому — шестнадцать, а по третьему — восемнадцать. К двум первым прилагались комсомольские билеты, а к третьему — и комсомольский, и студенческий за первый курс. Всё оформлено задним числом, как будто выдано год назад. В комсомольских даже членские взносы проставлены как уплаченные.

Для Любови Орловой заказал тоже три комплекта — только она во всех трёх случаях получилась студенткой последних курсов, возраст тоже соответствующий. Сначала была идея сделать нас родственниками — братом и сестрой, или двоюродными — но пришлось отказаться. В студенческом-то пиши что хочешь, но раз уж мы отталкивались от реальных данных в свидетельствах о рождении, пришлось довольствоваться тем, что нашлось. По всем трём комплектам мы оказались уроженцами Минска или области — что вполне логично и очень удобно: в случае чего запрос в архив не пошлёшь, город‑то под немцами.

Уже на следующий день мы получили свои новые 'личности'. Почему так быстро? Подозреваю, это ровно столько времени, сколько понадобилось на печать фотографий. А в остальном нас, скорее всего, обманули. В цену входило внесение данных в университетские архивы, но я сильно подозреваю, что сделано это не было и никогда не будет. Впрочем, мне это и даром не нужно — поэтому заплатил сколько просили, не торгуясь.

А потом доплатил ещё небольшую сумму за все оставшиеся фотоотпечатки и, самое главное, за фотопластинки. Лишних снимков не оказалось — что логично: фотобумага в дефиците, никто не печатает больше необходимого. Зато негативы отдали без вопросов — им они совершенно ни к чему, а так хоть что‑то дополнительно заработали.

Зачем мне понадобилась вся эта возня с документами? Если честно, сам до конца не понял. Была возможность — я ею воспользовался. Тем более местные бумажки — что советские, что немецкие — мне не сильно дороги, трачу их не жалея. Вот если бы в качестве оплаты потребовали золотые червонцы, да ещё и по курсу как в 'Двенадцати стульях', — вот тогда бы я задумался и, скорее всего, отказался. А так — есть и есть, пусть лежат. Понадобятся — хорошо, нет — тоже не жалко.

А вообще я сильно подозреваю, что студенческие билеты — это так, побочный продукт. В основном эта университетская мафия, скорее всего, дипломами о высшем образовании торговала. Может, и мне такой прикупить? Только кто поверит, что я получил 'вышку' в Минске прямо во время войны?

Хотя идея забавная: прикупить несколько дипломов и потом ими в будущем хвастаться. Там ведь советское образование сейчас в цене. Как только его Система высоко оценила, так оно сразу и стало котироваться вообще всеми. Правда, покупной диплом в этом смысле не подойдёт — нужно по-настоящему отучиться и получить его честно.

На самом деле, если брать престижные учебные заведения, то во всём мире они примерно равны, что бы там ни говорили явно проплаченные и откровенно предвзятые рейтинги. Но если выбрать какой-нибудь советский институт из Мухосранска или Задрипинска и сравнить его с аналогичным американским колледжем из какого‑нибудь Хиксвилля или заштатного Поданка, тогда результаты будут отличаться. В среднем навыки, полученные в советских учебных заведениях, Система оценивает примерно на один уровень выше.

Поэтому, если вдруг решу тут остаться после завершения испытания, надо будет получить ещё одно, а может быть, и не одно высшее образование. Стану этаким вечным студентом.

Обращение к читателям:

Надо оценить отрывок. Интересно мнение как тех кто читает мой цикл, так и случайно сюда зашедших. Планирую это как возможный промежуточные финал четвёртый или пятой книги. Стоит ли оно того или нет? Поэтому не знаю, будет ли он вставлен в книгу или нет. Действие происходит в конце весны или начале лета 1942 года.

https://author.today/post/773924

Глава 17 Большая фотосессия

Гуляя по городу, зацепился взглядом за вывеску фотоателье. Так‑то ничего особенного — если не считать, что оно было открыто. Из любопытства зашёл посмотреть. Точно, работают. Почему бы и не сделать фото на память?

Помню старинные фотографии со всяким очень странным фоном. Когда клиенты позировали как будто на пляже, или на воздушном шаре, или ещё где‑то в экзотических декорациях. Очень примитивных, надо сказать декорациях. Здесь ничего подобного не было. Просто нейтральный фон и, возможно, несколько предметов мебели, которые могли туда поставить: вроде столика или кресла. Всё предельно просто и функционально.

Странно, но в СССР такое тоже использовалось — правда, с некоторым налётом идеологичности и парадности. Например, фанерный самолёт со звёздами: клиенты садились в него и позировали, как будто летят на боевом истребителе. Или то же самое с кораблём — деревянная палуба, штурвал, флажки, и вот уже семья 'плывёт' по воображаемым морям. Такие фотоателье создавали целые мини‑сцены, превращая обычный снимок в маленький спектакль.

Здесь же — ни намёка на фантазию. Хотя, чего это я удивляюсь? Было бы крайне странно увидеть здесь и сейчас, в самом центре оккупированного города, какой-нибудь фанерный самолёт с красными звёздами или декоративный корабль под советским флагом. Да еще и портрет Сталина на стену повесить для полного счастья. Если что-то подобное здесь раньше и было, это совершенно естественно убрали в первые же часы. Причем сделали это вовсе не немцы, а сами работники ателье.

Что, впрочем, не было причиной отказываться от идеи сделать несколько снимков. Ненадолго вышел, чтобы вернуться обратно уже с Любовью Орловой. Один раз сфотографировались вместе, и каждый ещё по отдельности. Хотя нет — по два раза по отдельности: в полный рост и портрет. Гулять, как говорится, так гулять — на полную катушку. Мне вот смешно, а для местных это действительно будет 'много'.

Карточек я заказал тоже отпечатать немало. Во всяком случае по местным меркам. Каждую по десять штук. А портреты попросил еще по десять, но максимально большого формата, на глаз получилось где-то А4. Фотограф удивился, но не то чтобы сильно, просто пожал плечами соглашаясь и назвал цену.

Цены меня не интересовали вообще, а вот сроки выполнения заказа смутили. Предложили прийти через неделю — и это ещё считалось очень срочно. Да, подпольные изготовители фальшивых документов тоже не мгновенно карточки печатали, но они как‑то уложились за один день.

Я просто выложил на стол тройную сумму в немецких марках и заявил:

— Мы придём завтра.

Тот посмотрел на деньги, потом зачем‑то на бандуру своего фотоаппарата, ещё раз на деньги — и кивнул, соглашаясь. На самом деле, не так сразу: когда я положил на стол купюры, работник фотоателье первым делом покосился на Любовь Орлову. И только когда она одобрительно кивнула, согласился. Ну прям как с ребёнком, который вроде бы что‑то покупает сам, но продавцы всё время косятся на родителей и ждут их подтверждения. Если честно, надоело.

Вдруг вспомнил, что ещё фотографа в дивизию нанять хотел. Чтобы, значит, вёл фотохронику боевых действий — и было бы чем хвастаться в будущем. А то одного журнала, заполненного красивым почерком Орловой с моими приписками, явно будет недостаточно.

А также не надо забывать про комплектующие и расходники к моей 'Лейке'. А где о таком спрашивать, кроме как в фотоателье?

— Не подскажете, где тут можно купить плёнку для фотоаппарата? Вот для этого, — продемонстрировал ему трофейную 'Лейку', вытащив её как будто из кармана.

Фотограф, до этого смотревший на меня с усталым безразличием, вдруг преобразился. Он не просто глянул — он замер, а потом подался вперёд, едва не вывалившись из-за прилавка. В его глазах вспыхнул какой-то фанатичный блеск. Никогда не понимал таких людей. Да, сам я порой тоже веду себя неадекватно, когда дело касается моих хобби. Но именно в поступках, а на внешности это никак не отражается.

— О-о... 'Лейка'... — выдохнул он, едва ли не благоговейно протягивая руки к камере. — Третья модель? Настоящая, немецкая? Разрешите?

Я равнодушно протянул ему аппарат. Честно говоря, я его восторга не разделял. Это для него здесь и сейчас — вершина технической мысли и предел мечтаний. Что‑то вроде айфона последней модели в моё время. А для меня — привет из детства. Про то, что пробовал себя в фотографии с маминым 'Зорким', я уже рассказывал.

Фотограф тем временем осторожно, как нечто хрупкое, вертел камеру в руках.

— Какая механика... какой ход... — бормотал он. — Вы понимаете, что это за вещь?

— Понимаю, — сухо ответил я, забирая инструмент обратно. — Вещь хорошая, но капризная. Про зарядку плёнки через задний проход я вообще молчу. А прежде чем зарядить, её ещё где‑то достать надо. Так что там с плёнкой?

Фотограф моего скепсиса не разделял, но и спорить не стал. Просто ответил на вопрос:

— Нигде.

— Что, вообще? — удивился я.

— Да, вообще, — спокойно ответил он. — До войны было одно место, а теперь уже нет — тот дом разрушен.

— И что делать? — спросил я.

Тот лишь пожал плечами в ответ — типа 'не знаю'.

— Может, вы можете помочь? Я заплачу. Немецкими марками.

Сама идея получить марки ему явно понравилась. Но если у тебя нет товара, он из воздуха не появится. Я уже собрался было уходить, как вдруг появилась новая мысль.

А чего я, собственно, зациклился на этой 'Лейке'? Да, относительно удобный аппарат в путешествиях — учитывая его габариты. Но мне, с моим инвентарём, габариты вообще по барабану. Могу хоть стационарную бандуру из ателье с собой таскать. Громоздкая камера на массивной треноге, с латунными деталями и кожаными мехами объектива — и что с того?

Тут же озвучил работнику фотоателье свою гениальную идею. Ему она гениальной совсем не показалась. Ровно до тех пор, пока я не спросил о цене вопроса. Вспомнил, сколько я был готов платить за обычные фотокарточки — даже не за них, а за возможность сделать быстрее. Он согласился, что да, идея действительно очень хорошая.

И самое главное — у них в ателье имелось несколько резервных камер. А поскольку сейчас война и услуги фотографа мало кому нужны, он готов был уступить аппарат за совсем скромную цену — чуть ли не по весу. А что ему, собственно, терять? В случае чего любую пропажу спишет на войну, кто бы в итоге ни победил.

В общем, новый фотоаппарат я себе купил. Цена хоть и была завышенной, зато в неё входило обучение. Да чему там, собственно, учиться? Хватило короткого рассказа — как, что и почему. Пластинка там тоже вставлялась как бы через 'задний проход', но ни в какое сравнение с 'Лейкой' не идёт. Также в комплект вошли целых десять бесплатных фотопластинок. Это продавец считал, что их 'аж десять', а я даже не считал — что их 'всего десять'. Вообще ни о чём. Главное, что дополнительные он не отказывался продать — по марке за штуку. Видимо, тоже 'по весу'.

Не знаю, насколько это дорого — наверняка очень дорого. Но мне было пофигу: сразу вытащил купюру в сотню и очень удивил продавца, когда сказал, что 'на всё'. Ну да, для местных сотня фотографий — это целая жизнь. А для меня — так, сделать на пробу десяток-другой кадров и выбрать несколько удачных. Вот что значит родиться в разных временах.

Фотобумагу тоже закупил. В чём главное преимущество пластиночного фотоаппарата? К нему не требуется фотоувеличитель и прочее дополнительное оборудование — во всяком случае, оно не обязательно. Можно печатать карточки контактным методом.

Зато с реактивами оказалась настоящая беда. Не то чтобы их не было... На самом деле их действительно не было. Все растворы приходилось готовить самому прямо перед печатью. Работник ателье вовсе не отказывался продать мне необходимые химикаты и инструкции, как и в каких пропорциях их смешивать. Кстати, о готовых заводских реактивах он что‑то слышал, но сам им не доверял: 'Мало ли чего там на заводе криворукие намешали — свои-то надёжнее'.

Пришлось осваивать ликбез фотографа. А также мечтать побыстрее найти настоящего, который всё это будет делать за меня. Я даже несколько раз посмотрел на работника ателье, но так и не решился позвать его к себе в дивизию. Наверняка ведь не согласится. Тут нужен кто‑то, кому нечего терять и некуда идти, а этому и так хорошо.

Затарился я прилично. Остался вопрос: как всё это вынести, не привлекая внимания окружающих? Ну и самого фотографа в том числе. Не рассказывать же ему про пространственный карман и что я путешественник во времени.

На самом деле всё оказалось не так страшно. Вышел на миг наружу и вернулся с двумя огромными чемоданами. Видели фильм про Гарри Поттера? Вот именно с такими, которые там сундуками называются. Все мои покупки прекрасно туда поместились, кроме самой бандуры фотоаппарата и треноги. Тоже не беда: вынес сначала чемоданы, а потом аппарат.

У продавца наверняка сложилось впечатление, что снаружи меня кто‑то ждёт и принимает груз. А на улице вообще никто ничего не увидел — потому что я ничего и не выносил, а сразу отправлял в инвентарь.

Заодно решил выкупить все фотопластинки с нашей теперешней фотосессии — если пять кадров можно так назвать. Мне их всё‑таки согласились отдать за дополнительную плату, но работник почему‑то пошёл на это неохотно. Нет, я вовсе не опасался, что негативы попадут в Гестапо или ещё куда. Просто решил забрать. Раз уж буду заниматься фотографией, почему бы не начать с уже готовых, профессионально сделанных кадров?

После ателье продолжил гулять по городу. В этом районе я ещё не был, поэтому, заметив очередной стихийный блошиный рынок, решил заглянуть. Вдруг там найдется что‑нибудь интересное, чего не было на предыдущих?

Хотя и на старые точки по случаю тоже стоит заглядывать. Барахолка — это не магазин, где товар лежит по плану и всегда одинаковый. Здесь ситуация меняется каждые пять минут: кто‑то уходит, распродавшись, кто‑то, наоборот, приходит, принося с собой что‑то новое.

Нельзя сказать, что на каждом таком рынке я обязательно что‑нибудь покупал. Чаще всего просто проходил мимо — не видел ничего стоящего. Товар там обычно такой, что и упоминания не заслуживает.

Но в этот раз взгляд зацепился за разложенные на тряпице царские ордена. Я невольно поморщился. Продавец, видимо, заметил мою гримасу и тут же агрессивно обратился ко мне:

— Что, не нравится? Кончилось ваше время!

— Если я не ошибаюсь, это не советские, а царские награды, — усмехнулся я ему в ответ.

— Да! — с такой гордостью подтвердил он, будто сам их лично заслужил в окопах Первой мировой.

— А раз ты их продаёшь, словно какой‑то ненужный хлам, выходит, кончилось не наше, а именно ваше время, — возразил я. — Как там предки в гробах не переворачиваются, видя, как их потомок распродаёт их кровью заработанные заслуги?

Он начал что‑то возмущенно выкрикивать мне вдогонку, пытаясь возражать, но я уже не слушал. Не собирался я продолжать эту дискуссию. И поморщился я вовсе не потому, что имел что‑то против империи или её регалий. Я вообще против торговли какими бы то ни было наградами.

В моё время есть одно довольно странное выражение: 'ордена не продаются'. Почему оно странное? Потому что под ним чаще всего имеют в виду не саму торговлю, а исключительно негативное отношение к ношению чужих наград. В то время как обычная перепродажа или коллекционирование в обществе воспринимаются вполне нормально.

Отчасти это из‑за того, что в двадцать первом веке развелось слишком много 'ряженых'. И я сейчас не только про казаков. Эти как раз просто безобидные дурачки, обвешанные значками. Иногда, конечно, и настоящие ордена напялят, но чаще всего там просто фальшивки, имитирующие награды.

Как я уже сказал, современные мне казаки — это в большинстве своем безобидные персонажи. Однако бывают и другие ряженые. Такое часто случается во время реальных военных конфликтов, когда человек с боевыми наградами — не редкость. Вот и пытаются некоторые примазаться к героям. Именно о таких обычно и говорят, что ордена не продаются.

Я даже не уверен, является ли подобное в моем будущем уголовно наказуемым. Не удивлюсь, если нет. Хотя, по-моему, обязательно должно быть. Причём по трём разным статьям: незаконное ношение — отдельно, а хранение, продажа и покупка — тоже отдельно. И ещё большой вопрос, что из этого должно караться строже.

Лично я бы приравнял торговлю, хранение и коллекционирование чужих наград к обороту наркотиков или оружия. Причём абсолютно неважно: действующих они государств, прошлых или иностранных. Вчера их получили или тысячу лет назад.

По закону у человека награда может находиться исключительно в двух случаях: либо он сам её заслужил, либо она хранится дома как память о предках. Подозреваю, некоторым такое сильно не понравится. И им очень повезло, что законы принимаю не я.

И в силу таких своих убеждений коллекционировать ордена я не собираюсь. Даже если Система за такое повысила бы мой навык 'коллекционер'. Скажу даже больше: если мне попадутся немцы с наградами — не стану их отбирать. Оружие, разумеется, заберу, форму и прочие полезные вещи — тоже. А награды оставлю. Это их позор или их заслуга, мне чужого не надо.

Кроме орденов обнаружил ещё одну интересную вещь. На самом деле я нечто похожее видел и в прошлый раз — просто как‑то не обратил внимания.

Мужик с фотоаппаратом. Вот точно таким же ящиком на треноге, какой я недавно купил в фотоателье. Ну, может, и не точно таким же — я в их моделях не разбираюсь, — но с ходу и не отличишь. Те же самые дерево, латунь, кожа. Хотя... нет, этот вроде потемнее, а тот посветлее был. Но на мой непрофессиональный взгляд — это и вся разница.

Спросил цену — и сильно удивился. Где‑то в тридцать раз дешевле, чем моя предыдущая покупка. С другой стороны, а чему я, собственно, удивляюсь? Там именно я покупал — да ещё и уговаривал мне продать. А тут он сам продаёт в надежде получить хоть какие‑то деньги.

Решил забрать и этот. И нет, вовсе не из благотворительности — а пускай будет. Мало ли что с первым случится? В крайнем случае пойдёт на запчасти. А если и не понадобится — вернувшись в своё время, продам как антиквариат.

Заодно спросил у мужика про расходники. Оказалось, такие тоже есть — но дома. Правда, живёт он совсем неподалёку. Так что буквально прямо сейчас принесёт, если надо. Я кивнул, соглашаясь подождать.

Пока мужик бегал, я зашёл со своей покупкой за ближайший угол и спрятал эту бандуру в пространственный карман.

Пока ждал, ещё раз прошёлся по стихийной барахолке — уже целенаправленно выискивая что‑нибудь, связанное с фототехникой. И, как ни странно, нашёл. Ещё один плёночный фотоаппарат — но не 'Лейка' и даже отдалённо на неё не похожий. Что‑то большое, бандуристое, с длинным объективом‑гармошкой. Просили совсем недорого — взял не глядя.

Пока покупал этот фотоаппарат, ко мне подошёл ещё один продавец. Зачем‑то начал разговор издалека: мол, молодой человек интересуется фототехникой, какое это хорошее увлечение, и всё в таком духе.

— Короче, дядя, — прервал его я.

— Можно и короче, — совершенно не обиделся он. — Есть фотоувеличитель. Совсем новый. В идеальном состоянии.

Его 'совсем новый' фотоувеличитель оказался чем‑то совсем уж старинным — для меня, во всяком случае. А так он ничем принципиально не отличался от того, которым я сам пользовался в детстве. Понятно, тоже купил — ведь собирался нечто подобное подыскать для плёночных фотоаппаратов, а тут само в руки идет.

Правда, теперь надо будет ещё и розетку купить, чтобы его включать. Как говорится, чукча не дурак — чукча и розетку купил. Кстати, надо будет нашему Андрею Волкову анекдотов про чукчей порассказывать — вдруг понравится? Скорее всего, не обидится: сам-то он себя чукчей не считает. Когда его чукчей называют, тоже не обижается, только обязательно подчёркивает, что мы не чукчи, мы улмма.

Пока ждал мужика с расходниками, обнаружил ещё одну интересную вещь — шахматы. Тут их было сразу несколько наборов. И если остальные — простенькие, классические, то этот явно выделялся. Самодельный, в том смысле что ручной работы. Фигурки резные из дерева и при этом раскрашенные. Одна армия — наполеоновская, другая — русская. Причём как минимум короли были вполне узнаваемы.

Разумеется, я их взял. Шахматист я или не шахматист, в конце концов? На самом деле — ни фига не шахматист, хотя играть и умею. Зато Система признала меня коллекционером, а шахматы — тоже один из предметов коллекционирования, причём не самый обычный.

Интересно, сколько таких наборов нужно собрать, чтобы получить второй уровень навыка? Две нетипичных колоды шахмат мне достались от контрабандистов — теперь будет третья.

Почему моё внимание привлёк именно этот продавец, я и сам сказать не могу. Ну да, старые журналы — аж целых два. И всё. Больше никакого товара перед ним не было, если не считать большого чемодана, заменявшего прилавок. Но почему‑то возникла мысль, что он может торговать чем‑то особенным — 'из‑под полы'.

Стою, значит, напротив, разглядываю журналы — все оба. Но именно разглядываю, в руки не беру. Да и фигня какая‑то: всё то же самое, что у самого первого продавца журналов, — даже без обложек.

Тот разглядывает меня в ответ с куда большим интересом, чем я его товар. Что совсем неудивительно — особенно если учитывать, сколько я уже успел здесь накупить и куда‑то унести.

— Молодого человека что‑то интересует? — наконец заговорил он первым.

— Интересует, но не это, — ответил я.

— Есть и другие журналы, — тут же включился он.

— И какие же?

— Серьёзные. Как раз для серьёзных молодых людей.

Если бы эта Система была похожа на игровую, передо мной наверняка выскочила бы надпись: 'Интуиция +1'. Однако ничего такого не выскочило — зато сама интуиция не подвела. Данный субъект торговал журналами для взрослых. А я даже и не подозревал, что в этом времени подобные вообще существовали.

Вот честно: личную библиотеку я собрал приличную, журналами тоже интересовался — в том числе и специфическими. Но середины двадцатого века ни разу не встречал. Либо девятнадцатый век плюс самое начало двадцатого, либо уже вторая половина двадцатого и начало двадцать первого. Причём в девятнадцатом веке журналов такого толка я тоже не видел — всё больше фотокарточки и открытки.

Оказалось, журналы всё-таки были. Что логично — не могло их не быть. Даже не стал рассматривать и торговаться: заплатил, сколько просили, и забрал всё. Буквально всё — вместе с чемоданом. С обоими чемоданами, так как большая часть товара находилась во втором, стоявшем чуть в стороне.

Видимо, опытный торговец таким товаром опасался облав и конфискаций. Правда, кроме самих журналов в чемоданах имелись и те самые открытки, про которые я вспоминал. От них тоже отказываться не стал — вполне себе привычный коллекционный материал.

Если я, разбирающийся в вопросе, такого никогда не встречал, то это стопроцентная редкость — и, следовательно, стоит больших денег. Да даже если и небольших, всё равно — раритет, которым можно хвастаться перед другими коллекционерами в своём времени. Что я, собственно, и собирался делать, даже не особо разглядывая содержание. Да и чем меня там можно удивить? Того, кто застал самое начало абсолютно бесцензурного интернета? Разве что простотой и наивностью исполнения.

К этому времени подошёл и продавец фотоаппарата. Тоже с двумя большими чемоданами. Не такими огромными, как в Гарри Поттере но тоже не маленькими.

То что чуть побольше оказался самым обыкновенным чемоданом в который были свалены все фотопринадлежности которые он вообще дома собрал. И тут я понял, что совсем не зря купил этот фотоаппарат. Про ванночки-то я и не подумал, а работник фотоателье мне их и не предложил.

Нет, наверное можно и в тарелках фото пластинки проявлять и фотографии печатать, но вряд ли это будет удобно. Зато этот принёс аж целых четыре штуки за что ему отдельное спасибо. Было какое-то количество новых пластинок, коробка с фотобумагой, и, что интересно целая стопка уже использованных негативов.

— Зачем они мне? — удивился я. — Или как в том анекдоте?

— В каком анекдоте? — не понял мужик.

— Продаётся в антикварном магазине пачка старинных фотографий, — стал рассказывать я. — Подходит один из покупателей и спрашивает:

— Это кто?

— Предки, — коротко отвечает продавец.

— Чьи предки?

— Купишь, будут твои.

Мужик усмехнулся но ответил совсем другое:.

— Нет, это не предки. Просто можно удалить фотослой и использовать пластинку повторно.

Если честно, то я о таком интересном факте не знал. Да и в любом случае не собирался отказываться, а купил всё оптом. Вряд ли я стану возиться с использованием повторно старых фотопластинок. Скорее уж в своём времени продам, как антиквариат. Если уж находятся те, кто покупает старые чужие фотографии, то и на старые негативы точно покупатели найдутся. А уже если их действительно используют повторно, то наверняка сохраняется крайне мало, что увеличит цену.

Зато теперь понятно, почему работник в ателье неохотно продавал негативы. Нет он не собирался на них зарабатывать как-то дополнительно, просто оказывается их можно использовать многократно.

А второй чемодан, тот что поменьше, был куда интересней. В нём стояли разные подписанные склянки с какими-то реактивами. В общем-то понятно с какими именно. И для каждой баночки было своё собственное отделение. То есть это именно чемодан для фотолаборатории, а не что-то случайное.

Зачем я накупил столько всякого ненужного фотобарахла? Ну так уже говорил, в своих детских способностях сильно не уверен. Крайне желательно нанять настоящего современного фотографа. Вот выложу перед ним всё что есть и пусть выбирает с чем лично он предпочтёт работать.

Глава 18 Минское гетто

(название условное, если есть идеи более подходящего, пишите)

Я стоял и издалека наблюдал за забором из колючей проволоки. И думал... Вот ни за что не догадаетесь, о чём именно. Об оверлоке! Просто вспомнилось старое объявление в газете: 'Недорого куплю оверлок. Может быть, в нерабочем состоянии. Да чёрт с ним — хотя бы узнал, что это такое!' Скорее всего, анекдот, но я не удивлюсь, если в какой‑нибудь газете такое объявление действительно появлялось.

Вот и я смотрел на представительницу самой древней профессии — вернее, только третьей по древности — и пытался понять: как работает этот самый оверлок? А точнее — как она собирается обслуживать клиентов через колючую проволоку? Вот действительно, как? Проволока натянута густо, да еще и патрули иногда ходят.

Причём те самые из национального отребья, о которых предупреждала Любовь Орлова. Да и находился я сейчас в том самом районе, где куда ей не советовали появляться.

Наблюдал я за забором, огораживающим местное гетто. О варшавском я в свое время слышал много, а о минском — вообще ничего. Если бы не спросил у того мужика, у которого покупал фотооборудование, то и не узнал бы. Под конец разговора поинтересовался, где можно нанять фотографа или фотолаборанта — даже не уточняя, зачем это мне нужно. Одно маленькое условие всё‑таки назвал: человек должен согласиться ехать куда угодно и не задавать лишних вопросов.

Мужик тогда ответил, что таких можно найти разве что в гетто. Да и то — если я сам решусь туда сунуться. Обитателям вообще запрещено не то что покидать его, но и разговаривать с посторонними. Нарушение — расстрел на месте.

Я-то думал, будет какой‑нибудь небольшой райончик, огороженный проволокой или ещё как‑нибудь по-быстрому. Вот поэтому о нём никогда ничего и не слышал — масштаб не тот. И ведь правда: о варшавском только ленивый не знает. Из любого утюга о нём обязательно говорили, в любой книге или фильме о войне почти гарантированно найдешь упоминание. А о минском — вообще ни слова.

Каково же было моё удивление, когда я понял, что это не какой‑то маленький райончик, а огромная часть города. Целые кварталы, просто вырезанные из жизни и обнесенные колючкой. И почему о нём в моём времени никто ничего не рассказывал? Нет, скорее всего, всё‑таки рассказывали, но как это могло пройти мимо меня?

Есть у меня одно предположение, не знаю, насколько оно верное. Посторонним всегда плевать, это нормальное состояние человеческой психики. Поэтому расскажут только сами выжившие. Видимо, в варшавском таких выживших было намного больше, чем в минском. Здесь и сейчас ни у кого не спросишь, а в будущем это будет опять не актуально.

Да и здесь многим, похоже, не актуально. Я у того же профессора Вознесенского интересовался, где найти специалистов для моей партизанской дивизии — целый список предоставил. Так он некоторых подходящих людей назвал, но сразу заявил, что не стоит и пытаться: те вряд ли согласятся бросить город и переться в лес. А про такую возможность — не сказал ни слова. И наверняка ведь знал, какая там концентрация возможных мастеров на квадратный метр, но почему‑то не посчитал приемлемым вариантом.

Однако вернёмся к оверлоку — вернее, к представительнице третьей древнейшей профессии. Не знаю почему, но в какое бы время, в какой бы стране вы ни находились, перепутать их с кем‑то ещё трудно. Причём без разницы — профессионалка это или начинающая, вышедшая на промысел из‑за отчаяния. Как бы они ни одевались, как бы себя ни вели, всё равно сразу видно, кто перед тобой. И нет, такие специалисты мне в дивизии не требовались. Однако я счёл это достаточно удобным вариантом для того, чтобы наладить контакт с теми, кто живёт внутри.

Подошёл к забору и посмотрел на девушку повнимательнее. Оказалось, она гораздо красивее и моложе, чем я подумал издалека. На ней было выцветшее ситцевое платье в мелкий цветочек. На груди — обязательная жёлтая шестиконечная звезда, вырезанная из какой-то грубой ткани и пришитая неровными стежками. Волосы, тёмно‑русые с медным отливом, были небрежно собраны в узел.

Сунул руку в карман и, особо не выбирая, вынул из инвентаря первое попавшееся из съедобного. В результате протянул девушке яблоко. И нет, я действительно не искал скрытого символизма и не пытался изобразить из себя какого-то искусителя — просто так выпало. Яблоко было крупным, собственно из-за чего выбор и пал на него.

Как только наши руки соприкоснулись через проволоку, я просто забрал её в пространственный карман. Для случайного наблюдателя это выглядело бы так, будто она просто испарилась в воздухе. Только рядом никого не было, а если издалека и особенно под углом, то вообще ничего не заметишь. После этого я спокойно развернулся и пошёл прочь. Место для разговора было выбрано совсем недалеко — тот самый чердак, из которого я до этого наблюдал за периметром. То, что подходило для скрытого наблюдения, ничуть не хуже подходило и для допроса с пристрастием. Или для делового предложения.

Знаете, что она сделала, когда обнаружила себя не там, на улице у забора, а здесь, в пыльном полумраке чердака? Она не закричала и не бросилась к выходу. Она впилась зубами в полученное яблоко. Жадно, с каким-то отчаянным хрустом, будто это было что-то последнее в её жизни. Я не стал мешать, решил подождать, пока она справится с фруктом. Когда тот исчез без остатка, я молча протянул ей котелок, на треть полный простой каши — из того, что оставалось в общем котле после очередной готовки в нашей дивизии. Она, не задавая лишних вопросов, приняла и его.

Невольно я сравнил эту ситуацию с моим знакомством с Любовью Орловой. Та свой котелок съела спокойно, можно сказать, с достоинством. Разве что под конец немного испортила впечатление попыткой его вылизать. А эта девушка буквально в спешке запихивала в рот всё, что могла, давясь и почти не жуя, как будто опасалась, что я передумаю и прямо сейчас отниму еду. Не удивлюсь, если подобное уже не раз случалось в её жизни — там, за колючкой, право на еду заканчивается в тот момент, когда ты перестал её глотать.

— Иван Гроза, путешественник во времени, — представился я, когда моя гостья наконец выскребла котелок до блеска и начала более-менее осмысленно воспринимать окружающее.

— Анна, — ответила она хрипло.

В глазах всё ещё стояло непонимание пополам со страхом, но расспрашивать о деталях своего похищения она не спешила.

— В первую очередь я ищу авиамехаников и вообще любых других специалистов, хоть как‑то связанных с ремонтом или обслуживанием самолетов, — заявил я, переходя к делу.

— Я не авиамеханик, — отозвалась Анна.

— Я заметил, — кивнул я. — И это даже хорошо, потому что Маше Вороновой ты вряд ли бы понравилась. Но от тебя требуется другое: найти таковых там, у вас в гетто. И не только их. Сейчас я предоставлю весь список нужных мне вакансий.

Только в этот момент я вдруг понял, что никакого списка у меня при себе нет. Все реестры, штатные расписания и планы — всё это находилось у заместителя командира дивизии, то есть у Любови Орловой. Конечно, я мог бы сам отправиться в пространственный карман и порыться в её бумагах. Но зачем? А пугать, как говорится, так пугать. Чтобы у будущего агента не осталось ни тени сомнения: она имеет дело не с простым непонятным пареньком, а с силой, не знающей преград.

Я сосредоточился и вызвал сюда, на чердак, Любовь Орлову — а заодно и её массивный рабочий стол, в ящиках которого хранились все основные бумаги. Прямо здесь, среди пыли и голубиного помета этот серьёзный стол смотрелся абсолютно сюрреалистично. Впрочем, вся ситуация в целом от него не сильно отличалась.

— Знакомьтесь, — я сделал широкий, почти театральный жест рукой. — Это Любовь Орлова. И нет, не актриса и даже не однофамилица. Дивизионный комиссар нашего партизанского отряда. А также главный специалист по связям с общественностью Первой Краснознамённой Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Ивана Василича.

После чего я перевел взгляд на застывшую с открытым ртом Анну и продолжил:

— А это Анна. Она тоже... хм... В общем, наш будущий связной в минском гетто.

На самом деле я едва не ляпнул, что она тоже своего рода 'специалист по связям с общественностью', но вовремя прикусил язык. Моей подруге такое сравнение точно бы не понравилось.

— А вы кто? — тихо спросила Анна, не отрывая взгляда от моей подруги.

То есть меня, человека, который только что похитил её средь бела дня прямо сквозь пространство, она спросить не додумалась. А мою подругу — сразу же. Впрочем, Орлова вопрос проигнорировала. Она вообще вела себя так, будто мы находились не на грязном чердаке, а в нашей бытовке.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросила моя заместительница, демонстративно не глядя на Анну.

— Конечно, — ответил я. — Она как раз обладает всеми необходимыми нам навыками.

— Какими же? — прищурилась Любовь Орлова.

— Она первая, кто мне попался под руку, — честно признался я. — Или мне надо было самому лезть в гетто и искать кого‑нибудь более подходящего?

— Не надо, — нехотя согласилась подруга. — Однако ты всегда находишь самых странных союзников.

И кто бы говорил? Именно её я нашел самой первой. И с какой стороны ни посмотри, Любовь Орлова — личность более чем странная, даже по моим, весьма специфическим меркам. Наверное, этим она мне и нравится.

— Ладно, хватит хмуриться, — подвёл я итог, прерывая затянувшуюся паузу. — В конце концов, я не её саму к нам в дивизию записываю, а только пытаюсь вытащить нужных специалистов из минского гетто. Так что давай, садись за работу. Начнём составлять списки вакансий.

Орлова вздохнула, поправила бумаги и села за стол.

— В первую очередь — авиамеханики, мотористы и вообще все, кто имеет хоть какое‑нибудь отношение к авиации.

Я на секунду замолчал, обдумывая следующую категорию. Пожалуй, собственно лётчики нам как раз будут лишними. Почему? Да потому что тут нужны люди, которым доверяешь абсолютно. А тот, кто пришёл к тебе из последнего отчаяния — вариант сомнительный. Такой человек может превратиться в верного соратника, который останется тебе благодарным на всю жизнь, а может сбежать при первой же возможности, просто чтобы спасти свою шкуру. И именно у пилотов таких возможностей — целый самолет и полный бак горючего.

Однако свои опасения насчет пилотов я озвучивать не стал — ни к чему Анне знать о моих слабостях, а Любви Орловой лишний раз напоминать о рисках. Вместо этого я продолжил диктовку:

— Дальше по списку идут радисты.

Тут я не стал уточнять про 'любых специалистов, хоть как‑то связанных с темой'. В техническом смысле я сам, со своим навыком радиоинженера из будущего, да ещё и признанного Системой, не уступлю всему нынешнему человечеству вместе взятому. Но мне нужны именно операторы.

Когда я начну выходить в эфир, официальным голосом дивизии станет Любовь Орлова — это с ней договорено буквально в первый день нашего знакомства. А когда нам начнут отвечать? Или не нам, а просто как-то комментировать услышанное. Не мне же самому сутками сидеть в наушниках, вылавливая сигналы в радиошуме? Для этого нужны профессиональные радисты, причем желательно несколько человек, чтобы организовать круглосуточное дежурство.

— Следующие — фотограф и квалифицированный фотолаборант, — произнес я, наблюдая, как перо Орловой Методично выводит буквы.

На самом деле эти специалисты не были критически важны для боеспособности дивизии. Однако после того, как я вложил столько средств в закупку фотооборудования и реактивов, отступать уже поздно. К тому же, с нынешними технологиями проявки и печати я знаком поверхностно, так что лучше нанять того, кто умеет, чем переводить дефицитные расходники на любительские опыты.

— Теперь медицина. Пригодятся все: и практикующие врачи — в первую очередь хирурги-травматологи, — и медсёстры, и вообще любой персонал.

Я хотел было добавить, что узкие специалисты по каким‑нибудь экзотическим болезням нам в лесу без надобности, но промолчал. В конце концов, лишними они не будут. Тем более — есть не просят. В самом буквальном смысле не просят: таких специалистов можно просто оставить в пространственном кармане и вытаскивать только тогда, когда возникнет реальная нужда в их услугах. А если не понадобятся — что ж, когда война закончится, просто эвакуируем их на нашу сторону в целости и сохранности.

Теперь можно было не сомневаться: именно медиками наша дивизия будет укомплектована по полному штату. Причем по штату настоящей регулярной дивизии, а не партизанского отряда. Это, конечно, стереотип, но большинство стереотипов, если не брать в расчет совсем уж карикатурные, основаны на реальных фактах. Гетто скорей всего переполнено медиками, которых лишили практики, так что в этом вопросе у нас теперь будет полный порядок.

Я задумался: кого бы еще включить в список? Так-то нам нужны многие. Офицерский голод в дивизии никто не отменял, но я сильно сомневался, что здесь, за колючей проволокой, найдется кто-то подходящий. К тому же кадровые офицеры в плане благонадежности мало чем отличаются от лётчиков, не считая меньшей возможности оперативно сбежать. Рисковать не стоило, так что предлагать эту вакансию я даже не стал.

Другие военные специальности нам тоже нужны: и артиллеристы, и танкисты, и минометчики. Но искать их в гетто — затея сомнительная. Куда проще и логичнее будет отобрать специалистов среди военнопленных, когда начнем вскрывать лагеря. Там люди уже прошли проверку боем и пленом.

— Тебе секретарша или помощница не нужна? — спросил я Любовь Орлову, кивнув на ворох бумаг. — И нет, я не Анну имею в виду, а вообще.

Подруга задумалась. На самом деле помощница ей была жизненно необходима, а то и несколько. Учитывая, какой объем обязанностей взвалила на себя Любовь Орлова, я просто не представлял, как она умудряется со всем справляться.

— Нет, — неожиданно ответила Любовь Орлова. — Если будет надо скажу. Или сама лучше найду.

— Нет так нет, — пожал плечами я, даже не интересуясь где она собирается найти.— Тогда пожалуй всё.

Любовь Орлова вопросительно посмотрела на меня, красноречиво приподняв бровь. Я понял её без слов. Раньше я озвучивал множество вакансий, иногда в шутку, иногда всерьёз, иногда сам не до конца уверен, начиная от ювелиров и заканчивая вышивальщицами. В конце концов, знамя для нашей Первой Краснознамённой Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Ивана Василича должен был кто-то изготовить. Мы уже даже детально продумали его эскиз, и работа требовалась тонкая.

— Нет, всё, — подтвердил я свой отказ.

Я не стал объяснять причину, но она была проста: я не собирался растягивать вербовку на недели или даже дни. Кого Анна найдет сразу — того и заберем. Слишком велик был риск нарваться на предательство, облаву или случайную проверку. В таких делах скорость важнее идеального комплектования штата.

— А теперь, — я повернулся к нашей гостье, — поговорим о гешефтах.

Список того, что я мог предложить, был довольно разнообразен — и банальные деньги туда вообще не входили.

Начиная с еды. Причём имею в виду не просто питание для того, кто поступит ко мне на службу: для него‑то будут общие условия, как и для всех бойцов. Но и община может получить какое‑то количество продуктов за него.

И заканчивая эвакуацией на советскую территорию — причём гарантированно туда, куда немцы не дойдут. Мне из будущего виднее. Эвакуацию, разумеется, не самого специалиста прямо сейчас, а его родных и близких.

В принципе, мог взять и больше народа. Но когда я ещё окажусь на той стороне? Хотя, если есть желающие, могу забрать довольно много сразу и выпустить их где‑нибудь в ближайшем лесу — пусть партизанят. Я им даже оружие выдам — столько, сколько попросят.

В общем, к списку специалистов, которые мне требуются, добавился ещё один — список того, что я могу предложить взамен. Самой же Анне за посреднические услуги было предложено столько еды, сколько она сможет унести.

— Хотя я бы не советовал, — закончил я.

— Почему? — удивилась она.

— Отберут, — озвучил я совершенно очевидное.

Поэтому договорились о двух мешках. Один — официальный, который она покажет всем и поделится. А второй — совсем небольшой, состоящий из более калорийных продуктов, которые можно спрятать под одеждой.

Договорились встретиться уже сегодня вечером на том же самом месте — понятно, что не на чердаке, а там, где я её забрал и где собирался отпустить.

Моя логика была проста: сейчас утро, и всех, кого могли, немцы погнали на работы. А вечером, когда народ вернётся, можно будет начать вербовку тех, кто согласится пойти со мной. Если такие вообще будут. Если найдутся те, кто вообще поверит в такую возможность.

Перед самой отправкой предупредил девушку, чтобы не было мёртвых душ. В том смысле, что если не найдут нужного мне специалиста не подсунули кого-нибудь, кто назвался таковым но не обладает нужными навыками.

— И что будет если кто-нибудь обманет? — спросила она.

— Ничего. Я его даже сам наказывать не буду. Вывалю из инвентаря где-нибудь напротив немецкой комендатуры и пусть сам объясняет, как он там оказался.

Когда обо всём договорились, подошёл ещё раз к забору из колючей проволоки, просунул в него руку и материализовал девушку по ту сторону. На самом деле мне даже руку просовывать не обязательно: могу любой предмет или человека материализовать примерно в метре от себя — с любой стороны, даже сквозь препятствие. Я проверял.

Да, если просунуть руку — гораздо проще. Но можно и сквозь стену — только придётся сильнее концентрироваться. Подходишь к стене, встаёшь как можно ближе и представляешь, как выпускаешь человека прямо перед собой на максимальном расстоянии. Лучше вообще сделать это с закрытыми глазами — тогда даже концентрироваться не надо. Если стены не видно, то её и нет.

Весь оставшийся день я провёл в режиме ожидания. Наблюдать за тем, как медленно тянется время в оккупированном городе — сомнительное удовольствие, но спешка в таких делах чревата провалом. Поэтому я терпеливо следил за участком забора и тем, что происходило за ним. И вовсе не с того чердака, где велись переговоры, а с другого — откуда был вид получше и, что самое главное, просматривалось больше пространства.

К тому же делал я это не в одиночку: подсадил к слуховым окнам сразу несколько человек из своей дивизии. Но никакой подозрительной суеты не наблюдалось — ни за забором, ни на соседних улицах, которые можно было рассмотреть с моей позиции. Причём как по ту сторону, так и по эту. Город замер в ожидании комендантского часа.

Ближе к назначенному времени по ту сторону всё‑таки началось движение. Люди, думая, что их никто не видит, подкрадывались к тёмным углам и занимали места. Это могла быть и засада, но я сильно сомневался — скорее всего, просто наблюдатели или страховка. Хотя я не исключал, что были и другие, которые, точно так же как и мы, следили за сектором с чердаков или из окон уцелевших домов.

Прежде чем покинуть свой чердак, я собрал всех людей обратно в инвентарь. Кроме одного. Андрею Волкову предстояла очень важная и очень опасная задача — страховать меня из снайперской винтовки. Опасная прежде всего тем, что если я по какой-то причине не смогу к нему вернуться, он останется тут, в Минске, навсегда.

Нет, мы заранее оговорили несколько путей отхода и точек встречи за городом. Но план, честно говоря, так себе. В том, что он, если выберется из города, найдёт в лесу нужное место, я не сомневался. Другой вопрос — найду ли эту точку я сам? Я очень не люблю оставлять людей без возможности мгновенно забрать их к себе в пространственный карман. Ведь я‑то в любой момент могу исчезнуть, а что будет с ними?

Когда я подошёл к забору, по ту сторону меня уже ждали: Анна и какой‑то пожилой мужчина рядом с ней. Они молчали, напряженно ожидая, что будет дальше. Хотят фокусов? Их у меня есть в достатке.

Идея забрать в пространственный карман весь забор или его часть, конечно, выглядела красиво, но была абсолютно не продуктивной. Мне ещё предстояло отсюда уходить, и лишний раз обращать внимание патрулей на дыры в охраняемом периметре не стоило.

К тому же эффектно поступить можно было и без исчезновения колючей проволоки. Я осторожно просунул правую ногу между витками проволоки, упёрся пальцами в тротуар по ту сторону и слегка подпрыгнул левой ногой — так, что со стороны это было почти незаметно, хватило лишь оторвать подошву от земли всего на миллиметр. Всё: я мгновенно переместился к себе в инвентарь, после чего перенёс левую ногу вперёд, опять же слегка приподняв её над поверхностью. Вернулся в реальность я уже по ту сторону забора.

Да, я всегда возвращаюсь в ту же точку пространства и времени, откуда ушёл в инвентарь. Но в данном конкретном случае точкой опоры были кончики пальцев моей правой ноги. Где при этом находится другая нога и вообще всё остальное тело было не критично. Пройти сквозь глухую стену так, как я научился перемещать других людей, я пока не мог. Но вот просочиться сквозь забор, в котором есть хоть какая-то щель — запросто.

— Кто это? — спросил я, не тратя времени на приветствия и лишние церемонии.

— Это Михаил Абрамович, — быстро заговорила Анна, кивая на невысокого человека в очках.

— Один из заказанных специалистов? — уточнил я.

— Нет.

В этот момент я заметил шевеление в тёмных углах — то самое, за которым внимательно наблюдал ещё с чердака. Не стал дожидаться и выяснять, будет ли это спланированная засада или просто любопытные зеваки, решившие поглазеть на ночного гостя. Я мгновенно материализовал рядом с собой Савелия Медведева и нескольких бойцов дивизии — выбрал тех, что покрупнее и поплечистее. Все при оружии, все в полной готовности к бою. Ну и у меня в руках, словно из воздуха, появился мой любимый пулемёт.

Как я уже говорил, фокусов у меня припасено много. Во всех рукавах — по козырному тузу, а в карманах — по краплёному ферзю. Если надо, могу даже Машу Воронову позвать с её любимой гранатой.

— Мы так не договаривались, — вдруг подал голос сопровождающий Анну мужчина.

— Так мы лично с вами вообще ни о чём не договаривались, — отрезал я, не опуская пулемёта. — Я вон Анне поручил найти конкретных специалистов, огласить мои пожелания и финансовые возможности. А вы здесь в качестве кого?

Выяснилось, что Михаил Абрамович оказался представителем местной общины. Конечно, с одной стороны, это было удобно — говорить с кем‑то, кто может представлять интересы сразу всех или многих. Но с другой стороны, он оказался далеко не единственным таким 'представителем', и мне предстояло договариваться сразу с несколькими делегатами.

Позже пришлось знакомится и с другими. Каждый из них представлял свою группу интересов, свою 'партию' внутри этого огороженного мира. Глядя на них я вообще не понимал, зачем некоторые тут оказались и какую пользу они надеются извлечь из этой встречи.

Мне просто не верили. Да, я понимаю: поверить в путешественника во времени крайне сложно. Но, как ни странно, это была единственная вещь, в которую они в итоге поверили — фокус с мгновенным перемещением сквозь колючую проволоку был слишком наглядным. Появляющиеся из ниоткуда отряд быстрого реагирования ещё больше. Да и мой стандартный трюк со школьной доской и объяснениями темпоральных принципов тоже.

А вот во всё остальное — нет. Похоже, немцы их ещё не успели напугать до той стадии, когда хватаешься за любую соломинку. А кто я такой, чтобы кого‑то переубеждать и спасать насильно? Самое странное, что никто из этих почтенных представителей общины не желал верить в мою 'благотворительность' и 'бескорыстие'.

— Кто вам сказал про благотворительность? — удивился этому заявлению сильнее всего. — Я хоть и Робин Гуд, но, как и он, никакой благотворительностью не болею. Как и он граблю богатых и раздаю бедным. Но раздаю только всякий мусор, который мне самому не нужен.

На это они не нашли что ответить. Я же продолжил:

— Хотите оружие? Да запросто. Я недавно целый военный склад обнёс, и мне его просто некуда девать. Перед уходом могу тут несколько ящиков вообще бесплатно оставить. Хотите продовольствие? Извините, у самого мало. Поделиться каким-то количеством могу, но мне ещё всю мою дивизию кормить надо. Так что желающие могут присоединиться к нам — тогда это станет и их продовольствием тоже. Хотите эвакуацию на не занятые немцами территории СССР? Как я вижу по вашим лицам, никто из вас этого и так не хочет, так что и обсуждать нечего.

На самом деле всё не так плохо — желающие всё‑таки были. Я просто искренне не понимал: зачем сюда припёрлись те, кто изначально ни во что не верил и ничего не хотел менять? Самое интересное, что в итоге мне удалось заполнить практически все озвученные вакансии — и даже сверх того.

В первую очередь абсолютно не ошибся по медикам: их был полный комплект. Хирург — пожилой мужчина; терапевт — женщина средних лет; два фельдшера — мужчина и девушка; и целых три медсестры. Специалистов по каким‑то экзотическим заболеваниям не нашлось — если не считать стоматолога с помощником, в качестве которого был молодой парень, явно его родственник.

Все они пришли с пустыми руками — без медикаментов, без инструментов, без какого-либо оборудования. Всё это придётся добывать мне. Но это было ожидаемо, честно и даже правильно. Взамен каждый из них забирал с собой семьи и еще каких‑то дальних родственников, которых мне предстояло эвакуировать на территорию СССР. Тут я торговаться не стал: количество таких родственников никак не оговаривалось. Сколько скажут — столько и возьму.

Дальше — авиация. Как ни странно, первым нашёлся тот, кого я брать изначально вообще не хотел: пилот. Тоже выходец из системы ДОСААФ, как и Маша Воронова. У него на лацкане даже сохранился значок с эмблемой. Он мне сразу не понравился. Хотя, скорее всего, это предвзятость с моей стороны — так как я изначально не хотел брать пилотов. Но отказываться я не стал: у меня и так в дивизии уже временно числится целый экипаж бомбардировщика, вот к ним в компанию и пойдет.

Я ведь обещал эвакуировать какое‑то количество местных жителей? Вот первыми же захваченными у немцев транспортными самолётами и отправлю. А в такой операции еще один пилот лишним точно не будет.

Авиамехаником оказался не то чтобы совсем древний дедок, но человек к этому возрасту близкий. Он сам честно признался, что обслуживал машины ещё в Первую мировую. Я не удивлюсь, если он в свое время ковырялся в двигателях 'Ильи Муромца'. Когда я иронично ляпнул, что хорошо, мол, хоть не воздушные шары, выяснилось, что их он тоже когда-то обслуживал. Зачем мне такой антиквариат для современных истребителей? Да хотя бы за неимением никого другого. Отдам его в распоряжение Маши Вороновой — и пусть она сама с ним разбирается. Её подчиненный, её и головная боль.

А вот с радистами откровенно не повезло. Нашлись только два радиолюбителя — тоже родственники, один пожилой, другой совсем юный. Пришлось взять обоих, опять же за неимением лучшего. Слушать эфир на определенных частотах они как‑нибудь смогут, а большего мне пока и не надо.

Я предполагал, что больше всего будет именно медиков. Что ж, если суммировать медсестёр, стоматолога и его помощника — я оказался прав. А если считать только чистых 'врачей' — то нет.

Самой ходовой профессией в гетто оказались фотографы. Впрочем, ничего удивительного: на кнопку нажимать любой дурак научится. Но эти пятеро назвались еще и фотолаборантами. Каждый из них бил себя в грудь, заявляя, что сможет не только реактивы из подручных средств намешать, но даже самостоятельно изготовить фотопластинки и фотобумагу.

Зачем мне вообще такая орава фотографов? С другой стороны, раз обещал забрать специалистов — значит, заберу всех. А там, на базе, уже разберемся, кто чего стоит на самом деле. Кто будет справляться со своими обязанностями хуже других — просто останется сидеть в пространственном кармане до самой победы.

Что касается оплаты, то она была довольно разнообразной. Сами специалисты просто забрали с собой всех, кого хотели: кто‑то — для гарантированной эвакуации в СССР, а кто‑то попросил просто оставить родных при них в дивизии. Я не отказывался ни от первого, ни от второго варианта. Причём второй был даже удобнее, так как народу в итоге набралось не так много, и организовывать специальный авиарейс для эвакуации не требовалось.

Община же, кроме самого минимума продовольствия, получила в основном оружие. К тем нескольким 'бесплатным' ящикам, что я обещал изначально, они попросили добавить ещё сотню винтовок Мосина. Я просто пожал плечами и согласился — этого добра в инвентаре хватало. Попросили бы наганы, которые намного удобнее для городских условий, — отдал бы наганы. Но им, видимо, винтовки казались солиднее. Я даже добавил патронов, про которые они в спешке забыли упомянуть. Мало того, к патронам решил докинуть десяток ящиков со снарядами — ещё с тех складов, где боеприпасы хранились открытым методом. Что они с ними будут делать в условиях города? Не знаю, пускай сами разбираются.

Ещё примерно три сотни человек изъявили желание эвакуироваться в местные леса, чтобы там начать партизанить. В основном это были молодые парни, но и решительных девушек тоже хватало. Что интересно: это были два отдельных, неравных по численности отряда, которые демонстративно друг друга не замечали. Хорошо хоть сами просили высадить их в разных лесных массивах.

Всем пообещал выдать полный комплект оружия — всё теми же винтовками Мосина, — а также обмундирование и всё прочее довольствие, которое у меня валялось ещё со времен зачистки первых складов. В принципе, логика тут простая: чем больше я им дам сейчас, тем больше шансов, что они продержатся и будут реально воевать, а не просто пытаться выжить в лесу.

С одним из этих отрядов ушла и та самая Анна. Она согласилась на это только после того, как я пообещал эвакуировать в Союз её младшую сестру. Для неё я сделал исключение — в конце концов, она свою часть сделки выполнила честно.

В общем, на этом моя эпопея с минским гетто и закончилась. Всех желающих и отобранных специалистов я собрал в пространственный карман, выдал всё обещанное в том сыром подвале, в который меня отвели 'представители', и просто исчез в ночной темноте.

Глава 19 На все деньги

Решил: хватит по городу гулять, по ресторанам шляться, по барахолкам закупаться и по фотоателье ходить. Нет, полезными делами я тоже занимался. Например, разведал со всех сторон радиостанцию. Мало того — ночью умудрился побывать внутри. Тем более что её вообще никак не охраняли. И кому она, обесточенная, нужна? Вот, собственно, чтобы это выяснить, я туда и залез.

Подходы к центральной городской библиотеке тоже разведал. И внутри побывал — причём даже не ночью, а днём. Студенческий билет плюс рекомендательное письмо от профессора сделали своё дело: меня туда впустили, хотя библиотека и была закрыта для посещений простыми гражданами. Думал, если эти фальшивые документы мне когда‑нибудь и пригодятся, то ещё не скоро. А оказалось — чуть ли не на следующий день.

Опыт, кстати, был интересный. И нет, я не о том, что воспользовался подделкой, а совсем о другом. Об опыте посещения библиотеки в новых условиях. Надеюсь, никто не подумал, что я зашёл в такое заведение впервые в жизни? В своём времени я по библиотекам ходил немало и был записан сразу в несколько разных.

Однако при уже активированной Системе зашёл впервые. Вот тогда‑то и понял: навык Библиотекарь пятого уровня — это не просто циферка в статусе, а нечто гораздо большее. Я ведь просто пробыл внутри недолго: сделал вид, что пролистал несколько книг и что‑то пометил в блокноте.

Но ощущения были непередаваемые. Казалось, здесь я могу больше, чем где‑либо ещё. Нет, всемогущим себя не почувствовал, но силу осознал отчётливо. И это — просто находясь в читальном зале! А что будет, когда я перенесу всё это книжное богатство в инвентарь? Уже не терпится попробовать. Едва сдержался, чтобы не утащить пару полок прямо сейчас. Но нельзя — не время.

Следующий пункт в плане — вокзал и железнодорожный узел вообще. Но там всё понятно: я его не только давно разведал, но и даже несколько цистерн умудрился утащить. Там, в отличие от библиотеки, сдержаться не получилось.

А вот с комендатурой похвастаться тем же не могу. Найти-то я её нашёл, но быстро понял, что соваться внутрь сейчас нет никакого смысла. Узнал о ней достаточно, чтобы она сразу выпала из любых планов: здание находилось прямо на территории лагеря для военнопленных — за забором с колючей проволокой.

Так‑то заборы для меня давно не проблема, проверено. Но устраивать двойной квест — и по лагерю, и по комендатуре — как‑то не очень хотелось. Да и освобождение лагеря не где‑нибудь в чистом поле, а прямо в центре города — та ещё задача. Сильно сомневаюсь, что в одиночку у меня всё выйдет гладко.

Про психушку вообще молчу. Я её и не собирался искать — это была просто фантазия на тему, не более. Да, забавно было бы выпустить психов на немцев, но реально делать ничего такого я не планировал. Я даже не знаю, есть ли подобное заведение в Минске. Понятно, что должно быть — в любом уважающем себя городе психушка просто обязана присутствовать, — но я её даже не искал.

Поэтому решено: уже сегодня, вернее, этой ночью, начинаю операцию. И то, что у меня закончились наличные деньги буквально до последней марки — это просто совпадение. Абсолютно случайное, честно. Совпадения, они и не такие бывают.

А ведь касса контрабандистов казалась бездонной — и вдруг обнаружил, что всё спустил. Нет, золотые червонцы как раз остались, но золото я на всякую ерунду тратить не собираюсь. Оно мне и в будущем пригодится.

Даже возникали идеи найти банк и его ограбить. Но никаких финансовых учреждений я не обнаружил. Просто специально не искал. Не сомневаюсь — они здесь есть, как и та самая больница для особо одарённых, но я не нашёл. Хотя Любовь Орлова и выяснила, что есть, и работают, и деньги меняют. Но зачем если всё равно грабить не планируешь?

Да и всякие сны тоже намекают, что пора закругляться. В самом начале, когда мы с Любовью Орловой договорились стать любовниками, но так и не перешли к делу — не желая портить первый раз сомнительной лесной романтикой, — никакие гормоны на меня особо не давили. Однако стоило нашим отношениям перейти в более интимную фазу, и всё изменилось. Неделя воздержания — и вот подсознание уже выдает эротические сны с фотосессиями.

И ладно эротические — с этим как раз всё понятно. Я даже острым эльфийским ушам своей подруги не сильно удивился. Но вот откуда в моем пространственном кармане взялась современная для двадцать первого века цифровая фототехника? Я даже утром не поленился, смотался в инвентарь и всё там проверил: никакого фотоаппарата не нашёл. Да и фотостудии как таковой там пока нет — только место, где я планирую её обустроить.

Так что решено: операции быть. И начнём уже этой ночью.

Стоило решить заняться операцией и ни на что не отвлекаться, как я тут же отвлёкся. Эта легковушка мне сразу понравилась — чёрная 'Эмка', ГАЗ-М1 в представительском варианте. Раньше на ней, скорее всего, возили какого‑то партийного босса, или другого начальника не ниже рангом а теперь — немецкого полковника. Я уже научился отличать оберстов от остальных офицеров по характерным погонам из плетеного серебристого шнура с двумя золотистыми звездами.

Так бы я прошёл мимо, но слишком уж удобно она стояла. Можно просто подойти, забрать машину в пространственный карман и идти дальше как ни в чём не бывало. Никто и не заметит. Ну, кроме самого полковника и его водителя. Впрочем, их тоже можно прихватить за компанию.

Ещё раз оглянулся по сторонам — и сделал. И тут меня ждал небольшой, но крайне неприятный сюрприз. Я привык, что если что‑то находится внутри объекта, к нему не обязательно прикасаться: всё отправляется в инвентарь разом.

С живыми людьми фокус не прошёл. Ну да, они же отправляются только в основное пространство инвентаря, а не во вне лимит, куда я отправил машину. И с чего я решил, что Система сама всё отсортирует? Она и не стала: просто всё, что было неодушевленным (включая одежду на людях), ушло вместе с 'Эмкой', а сами немцы в чем мать родила шлёпнулись на брусчатку.

А ведь должен был вспомнить: когда в лесу на железной дороге я прибрал два состава, там ведь тоже произошло что‑то похожее. Если удивился даже я, то что говорить о полковнике с его шофёром? Зрелище голого оберста на минской улице было бы комичным, если бы не было опасным. Не стал дожидаться, пока они придут в себя и поднимут крик: просто подскочил к одному, ко второму — два прикосновения, два исчезновения.

Ну а дальше — строго по плану. Пошёл по улице, словно ничего не произошло. Зато теперь буду знать на будущее, как работает эта 'сортировка'.

План состоял в том, чтобы дождаться вечера на заранее присмотренном чердаке и начать действовать. Несколько таких точек я подобрал давно — как раз рядом с нужными объектами. Предусмотрел если не всё, то очень многое. Даже если какой‑нибудь из чердаков окажется занят или внезапно не подойдёт — просто выберу другой. В районе стадиона 'Динамо' подходящих мест хватает.

Как часто бывает, самый первый вариант плана оказался самым правильным — как минимум в той части, где говорилось, что начинать надо именно с радиостанции. После нескольких переработок я вернулся к этой идее. А вот библиотеку, наоборот, пришлось отложить на следующую ночь.

Сколько я ни старался, как ни планировал — охватить три объекта за один раз никак не получалось. Разве что чисто формально, для галочки: забежать в каждое место и что‑нибудь там прихватить. Но в этом просто нет смысла.

Не рискованно ли оставаться в Минске ещё на сутки после того, как в городе поднимется шум и землю начнут рыть все немецкие спецслужбы? Возможно. Но я всё рассчитал. Библиотека находится немного в стороне и, по мнению немцев, никому особо не нужна, поэтому именно там удара ждать не будут.

Ещё одна причина, почему книги отложены на потом — их относительная бесполезность в текущий момент. Да, лично мне очень хотелось бы там побывать, но 'хочется' и 'надо' — вещи разные. Поэтому в начале — радиостанция: без неё выйти в эфир на нужных мощностях просто не получится. Затем — железнодорожный узел: там можно забрать максимум полезного для дивизии и одновременно лишить этого ресурса немцев. И только в самую последнюю очередь — библиотека. Если, конечно, вообще получится.

Как я уже проверял, радиостанцию никто не охранял. Место было абсолютно не похоже на стадион 'Динамо', который здесь когда‑то находился — вернее, будет находиться. Во всяком случае, я его помнил не таким. К центральному входу я не пошёл: знал, что есть запасной. Не то чтобы это было критично, но зайти незаметно оттуда проще. Особенно если собираешься похищать дверь целиком, а не возиться с замками. Да, я уже наловчился возвращать их в проемы как ни в чём не бывало, но осечки всё‑таки случаются.

Внутри царила тьма — как и положено ночью в обесточенном здании. Немцы резонно считали, что охранять здесь нечего: массивные агрегаты всё равно никто не унесёт, а выйти в эфир без электричества невозможно.

Отсутствие света меня не беспокоило. Я был абсолютно уверен, что найду всё необходимое даже с закрытыми глазами. Не знаю, откуда взялось это чувство, но оно не подводило. Впрочем, даже если бы я что‑то упустил — какая разница? Оставлять здесь я ничего не планировал, забирая всё вплоть до последнего ржавого гвоздя. Так и шёл по коридорам, касаясь любого предмета на пути. Какую‑то мелочь в темноте пропустить можно, но оборудование радиостанции маленьким не бывает. Особенно в первой половине двадцатого века.

Запертые двери меня не задерживали. Сначала я вынимал их из петель с помощью инвентаря и аккуратно отставлял в сторону. Потом подумал: Зачем я занимаюсь этой ерундой? — и стал просто отправлять их во вне лимит.

Я методично обошёл все этажи без исключения. Не забыл заглянуть в подвал и даже залез на чердак. И не зря: там обнаружилось старое, видимо, уже нерабочее оборудование. Но бросать его я не собирался. В итоге в здании не осталось вообще ничего.

Основное оборудование, резервное, неисправное — всё теперь моё. А ведь радиостанция — это не просто передатчик. Это ещё и студии, кабинеты, архивы, склады запчастей. Всего и не перечислишь.

Потом пришлось ещё раз пройтись по этажам, поливая всё бензином. Лил прямо из цистерны, находившейся во вне лимите. Уже наловчился проворачивать подобные фокусы, хотя ловким такой манёвр назвать трудно. Но мне аккуратность и не требовалась. Единственный минус — заляпал всю одежду. Но это не страшно: переоденусь прямо в пространстве кармана, а эти шмотки оставлю здесь — пусть горят.

Подумав, решил, что те самые двери, которые я вынимал из косяков, тоже не будут лишними. Раскидал их по разным помещениям для лучшего розжига. Ну и тряпок добавил. Вообще решил сбросить в здание весь горючий мусор, что накопился в инвентаре. Зачем мне столько заготовленных дров? Пусть и они идут в дело. И повод избавиться от хлама, и основное пространство хранилища прокачаю, и 'огоньку' добавлю.

Затем поставил самый короткий таймер. Когда я просчитывал другие операции, нарезал больше десятка свечей разной длины — дело нехитрое, но эффективное.

Ну а дальше — ходу в сторону вокзала. Была идея достать велосипед, но ночью лучше таким образом не передвигаться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Пришлось сделать небольшой крюк, хотя до вокзала тут рукой подать. Мало ли: вдруг какая‑то из свечей упадет и всё вспыхнет прямо сейчас? И я весь такой бегу как раз от пожара.

Вспыхнуло действительно раньше, чем я рассчитывал. Нет, до вокзала добраться успел, но думал: ещё тут немного похожу, пригляжусь, выберу место. Впрочем, ничего критичного — так тоже работать можно.

Вагонов здесь стояло куда больше, чем в мой первый визит. Очень жаль, что не смогу забрать их все. Да что там все — даже десятой части не приберу.

Почему я вдруг засомневался? Всему виной та 'Эмка' с оберстом. Не в том смысле, что полковник виноват, а в том, что я получил ценный опыт и теперь знаю: обязательно произойдёт нечто подобное. Наверняка ведь не все составы пустые — кое‑где внутри есть люди. Может, машинист спит прямо в будке паровоза, может, охрана в теплушках, а может, и вовсе лошадей перевозят.

И все живые объекты при перемещении обязательно останутся в этом мире. Представляете, какой гвалт поднимут немцы, когда прямо во сне вывалятся на шпалы абсолютно голыми? Держать на такой случай наготове команду бойцов, чтобы разбираться с 'проснувшимися', бесполезно. Справиться‑то они справятся, но толку? Шум всё равно поднимется, и сразу станет ясно, что на узле происходит что-то сильно незапланированное. Придётся убегать.

Поэтому лучше даже не буду никого готовить к бою на вокзале и выводить из инвентаря. Тихо исчезну — и всё. Для этого даже переоделся в немецкую форму. Что может быть естественнее солдата вермахта, участвующего в поиске сбежавшего диверсанта? Вот и буду ловить сам себя.

Решил начать с небольшого закутка, где, на первый взгляд, никого не было. Несколько длиннющих составов — даже без паровозов. Тут, пожалуй, если кто и вывалится голым, его будет проще нейтрализовать. Мелькнула мысль всё же вытащить своих и приказать действовать исключительно холодным оружием, но я почти сразу понял, что опять туплю. Сам я сделаю это гораздо быстрее — просто похватаю очнувшихся в инвентарь одним касанием. Если уж я не успею, то другие и подавно. А мне потом ещё время тратить, чтобы своих бойцов спасать.

Четыре длинных состава — и тишина. Это очень хорошо. Пока шёл к следующим путям, заглянул во вне лимит, чтобы проверить, чем же я там разбогател. Оказалось — продовольствие. Один состав целиком забит пшеницей, второй — сборный: мешки, ящики, консервы, коробки и всё прочее в том же духе. Надо будет разбираться в спокойной обстановке. Нет, я, конечно, могу прямо сейчас нырнуть в своё пространство и неспешно провести инвентаризацию, но зачем? Никуда эти вагоны от меня уже не денутся.

Зато два других состава оказались самыми странными. Как говорят в таких случаях англичане: 'Овсянка, сэр!' Вот она самая — два эшелона, доверху набитых овсом. И зачем он немцам в таком количестве?

Впрочем, если вспомнить того же Лизуна, всё становится на свои места. Он любил повторять, что главной тягловой силой в ' самой моторизированной и самой механизированной армии мира' была обыкновенная лошадь. Врёт? Нет, в данном случае говорит чистую правду. Просто он делал акцент на том, как же мы четыре года воевали с такими 'отсталыми' немцами, которые в основном на телегах и ездили. Его даже не смущало, что он сам себе противоречит: при этом немцев он же называл самыми передовыми. То есть у всех остальных с механизацией было ещё хуже. И мы их всё равно победили.

В любом случае, овёс — штука хорошая. Его не только лошади, но и люди прекрасно едят. Англичане врать не станут... Хотя нет, очень даже станут, но не по этому поводу. Потому что овсянка, сэр.

Ещё несколько эшелонов — тихо. Ещё один — порядок. Прикоснулся ещё к двум, стоящим по разные стороны от меня. Опять никто ничего не заметил. Но я понимал, что вечно так продолжаться не может: чем дальше, тем ближе я подходил к самому вокзалу. И вот следующий эшелон преподнёс-таки неприятный сюрприз — где‑то впереди отчётливо заржали кони. А ведь я специально смотрел: рядом со мной вагоны были самыми обыкновенными, товарными.

Дальше пошла гонка на секунды: я просто бежал вдоль путей и касался всех подряд вагонов, заранее зная путь отступления и точку, где соскочу.

Прямо в процессе бега вспомнил двадцать восьмой пункт плана — тот самый, где я хотел выпустить 'клиентов' из психушки, чтобы обеспечить немцам весёлый досуг по их отлову. На самом деле, план был прост: выпустить их без всяких объяснений, а не вещать им, что я прибыл из будущего от самого Наполеона, а они — избранные, которые должны предупредить Гитлера не нападать на Россию. Просто выпустить. А дальше пусть местная администрация ловит странных личностей по всему городу.

Конечно, всерьёз я это не рассматривал — так, разминка для ума. Однако выкинуть толпу 'психов' прямо тут, на вокзале, было бы неплохой идеей: пусть занимаются ими, а не мной. Только где этих психов взять в два часа ночи?

И тут я понял: у меня есть альтернативный вариант. Патентованных сумасшедших под рукой нет, зато имеется немало пленных немцев. После того как я разделил инвентарь перегородками из простыней, те, кто находится на самом верхнем уровне, мне глаза больше не мозолили. Вот как‑то незаметно они там и накопились. Офицеров я, пожалуй, приберегу, а простых солдат можно скинуть прямо сейчас — голыми и без ничего.

Они и так за психов сойдут, когда начнут рассказывать, где пропадали всё это время, и не смогут объяснить, как вдруг через неделю, а то и больше, материализовались в Минске на вокзале. А уж если появятся без одежды — то эффект будет полным.

Идея мне понравилась. Сразу переместился к себе в пространственный карман и залез на условно 'чердачный' этаж, чтобы посмотреть, кто там у меня есть. На самом деле могу и просто напрячь мозги и рассмотреть так. Но зачем, если можно своими собственными глазами?

Многовато, однако. Тридцать девять человек — и это не считая пятерых офицеров. Ладно, офицеров, включая недавнего оберста, оставляем: может, потом передам нашим органам. А вот обычные солдаты мне и даром не нужны.

Кроме немцев тут, оказывается, ещё и подпольщики есть. Про которых я, если честно, совсем забыл. Ну и пусть пока остаются. Вот выберусь из города — тогда и разберусь, кто они вообще такие. Неудобно похищать людей и увозить неизвестно куда в лес? Ну так они сами на меня на чердаке напали, причём без единого слова. Так что сами виноваты. Главное — снова о них не забыть.

Однако вернёмся к немцам. Можно, конечно, просто поубивать, а можно использовать таким вот нестандартным методом. Перетащил их на 'первый этаж' своего хранилища, заодно окончательно лишив всех вещей. Хотя там и так почти ничего не оставалось — форму я изъял ещё раньше.

Среди пленных обнаружилось двое солдат с Железными крестами. Я тут совсем недавно рассказывал, что думаю по поводу коллекционирования и любого другого владения чужими наградами. Так вот, это не просто красивые слова — я действительно придерживаюсь этих убеждений и даже у врагов не собираюсь отбирать их ордена. Заслужил — носи.

В данном конкретном случае возникла небольшая техническая проблема: как носить Железный крест, если ты абсолютно голый? Что ж, именно для этих двоих я сделал исключение. Отобрал не всю одежду, оставив трусы и майки. Вот на эти самые майки кресты и переколол.

Знаете ли, это не такое простое занятие, когда объект находится в стазисе. Вернее, в самом стазисе это вообще невозможно. Пришлось изрядно повозиться, чтобы оставить немца 'замороженным', а майку прямо на нём вывести из этого состояния для манипуляций. Но я справился. Зато как забавно будет выглядеть: толпа 'психов' голышом, и двое — при орденах.

Скидывать такую толпу одним махом — затея плохая, их тут же всех и переловят. Так что решил выгружать по два‑три человека, пусть разбегаются. Или не разбегаются, а стоят и ждут, пока их схватят. Тут главное, что это всё отнимет ресурсы у противника. Даже не сама поимка, а последующие разбирательства, допросы и содержание. Что мне, собственно, и требовалось. Ну а прямо сейчас это отлично отвлечёт внимание лично от меня.

Так я и бежал: хватал железнодорожные составы и оставлял после себя по нескольку бывших пленных. Пару раз слышал вскрики — видимо, в исчезнувших вагонах кто‑то всё-таки спал и теперь на шпалах перемешивался с моими 'подкидышами'. Так даже лучше.

Я тем временем старался не пропустить нужный момент, чтобы не проскочить точку выхода. В итоге всё вышло точно по плану: я вынырнул из этого сумасшедшего дома именно в том закутке, где и рассчитывал. А дальше — стоял и глазел со стороны, изображая такое же недоумение, как и все остальные. С одной стороны — набирающий силу пожар на радиостанции, который в ночном небе было видно за издалека; с другой — какая‑то непонятная суета на вокзале.

Уходил нагло, не прячась. Когда уверенно идёшь к цели, окружающие думают, что так и надо. А вот если оглядываешься, опасаешься и жмёшься к стенам — тогда-то на тебя в первую очередь и обратят внимание. Учитывая, что я был в форме фельдфебеля, подозрений не вызывал: если унтер-офицер куда‑то спешит, значит, его туда послали или вызвали. Главное, чтобы моё слишком молодое лицо никто не разглядел в подробностях. Но в ночной темноте, подсвеченной только заревом пожара, это было маловероятно.

Я сам не люблю описание в книгах снов героев. Поэтому он упомянут всего парой абзацев. Тем более некоторые моменты по тем или иным причинам нельзя вставить в произведение. Поэтому решил написать в виде отдельного рассказа. Если вдруг кому интересна та фотосессия в инвентаре, то она находится тут:

https://author.today/work/544283

Глава 20 Великий библиотекарь

(название предварительное, если есть другие предложение, пишите)

Вроде как на виду, но чуть в стороне стоял он — Мерседес. Как о таких говорят: представительского класса. По сути, такая же машина, как недавно похищенная мною Эмка, только Мерседес. А рядом — как и в прошлый раз — полный комплект: скучающий шофёр и офицер. Или даже не офицер, а, судя по всему целый генерал.

Я решил: надо брать. А дальше — будь что будет. В конце концов, было бы странно: полковника чуть раньше взял, а от генерала откажусь? Тем более сейчас, когда вокруг царит такой образцовый беспорядок, что похищение можно провернуть с куда меньшим риском, чем прежде.

Заметят? В крайнем случае вытащу из кармана ту же Эмку. Заскочу в неё, прогоню по улице, сверну за угол и тут же спрячу в инвентарь — а сам нырну в ближайшую подворотню и там заныкаюсь. Логично же: если машина свернула за угол, а преследователь, забежав следом, её не видит, значит, она просто уехала дальше. Вот пусть и бежит до следующего перекрестка, пытаясь вычислить траекторию призрака.

Почему именно Эмку, а не сразу этот Мерседес? Ну, я её уже успел проверить — прямо внутри пространственного кармана. Не утерпел и вынул из вне лимитной зоны в основное пространство инвентаря. Всё работает, всё заводится — я даже прокатиться успел. Ага, аж целых три метра.

Почему так мало? А внутри особо и не разгонишься. Вон самолёт в стороне стоит, крылом пространство подрезает... Хотя зачем он тут, на первом ярусе, место занимает? Надо будет на досуге поднять его на второй или даже третий этаж, благо стазис позволяет подвешивать объекты как угодно. Впрочем, чего это я? Кто мне мешает проделать всё то же самое сразу с Мерседесом, как только он окажется у меня? В общем, на месте разберемся.

Да, похищать генералов вот так, у всех на виду — наглость запредельная. Но сейчас все смотрели не на него, а туда же, куда и он сам — на устроенный мною пожар. Грех не воспользоваться моментом, когда внимание охраны приковано к огненному шоу. Оказалось я радиостанцию полил с избытком, даже сам не ожидал такого эффекта.

Даже начавшееся непонятное шевеление со стороны вокзала пока мало кого интересовало. То‑то я оттуда так легко и непринужденно сбежал. Да, кони ржут, да, люди орут, да, что‑то явно происходит — но всё это ни в какое сравнение не идёт с настоящим заревом пожара в центре города. Тем более что в той стороне тоже кричат, и суматохи там не меньше.

Я направился прямо к генералу, на ходу четко отдавая честь. Не уверен — вернее, абсолютно точно уверен, что сделал это как‑то неправильно, не по-немецки. Может, поэтому в его глазах и мелькнуло удивление. А может, просто потому, что он не ожидал увидеть здесь такого наглого фельдфебеля.

Заговаривать я даже не пытался — боялся выдать себя неизбежным акцентом. Да и не требовалось: всё решали секунды. Нужно было оказаться между ним и шофёром — и тут же схватить обоих в карман.

Получилось!

Не озираясь — видел меня кто‑нибудь в этот момент или нет, — следом отправил в инвентарь и Мерседес. И, всё так же не оглядываясь, пошёл прочь своей дорогой, ожидая окрика в спину. Но его так и не последовало. Украл генерала у всех на глазах — и никто не заметил. Ну ладно бы только генерала — я машину вместе с ним отправил в невидимость!

Сердце бешено не стучало, ладони не потели, руки не дрожали, коленки не подгибались. После недавнего ограбления и поджога радиостанции, а затем безумной беготни по рельсам железнодорожного узла, мандраж давно прошел. Однако азарт никуда не делся — он пульсировал где‑то на периферии сознания, подстёгивая двигаться дальше и не сбавлять темп.

Если честно, я на все сто процентов не был уверен, что это именно генерал. Может, какой‑нибудь другой высокий чин — и не обязательно армейский. Интендант, например, или медик, или кто‑нибудь из партийных бонз по политической части.

Я ведь даже в советских кубарях и шпалах разбираюсь не слишком уверенно. Нет, я, конечно, специально заучивал, какое количество знаков какому званию соответствует, однако автоматического узнавания так и не произошло. Каждый раз приходится специально напрягать память и подсчитывать геометрию в петлицах.

Немецкие звания этого периода я тоже пытался учить — но с куда меньшим успехом. Оберста-полковника узнаю, а кто по иерархии идет сразу за ним или перед ним — уже не вспомню. В первую очередь я ориентировался на рядовой и младший офицерский состав, с которыми приходится сталкиваться чаще всего. На то, что мне генералы начнут попадаться прямо на улицах, как‑то не рассчитывал.

Помечтать, конечно, можно было, но штудировать знаки различия всех родов войск Вермахта я не стал. Однако чисто логически могу предположить, что улов крупный: во всяком случае, шансы на генералитет не маленькие. Да и рядовым полковникам такие шикарные Мерседесы по штату не положены.

Генерал или не генерал — сейчас это уже неважно. Важно то, что он теперь в моём кармане. Вместе с машиной. А это уже кое-что.

Сколько у меня там в инвентаре ещё пленных немцев оставалось? Пятеро? Вот всех их я и решил 'выгрузить' прямо здесь — на месте исчезновения генерала. Я и раньше не планировал оставлять за собой 'хлебные крошки' в виде голых мужиков, разбросанных по всему городу. Так что пусть они кучкуются локально — на вокзале или совсем недалеко от него.

В том, что генерала будут искать, я не сомневался ни секунду. И искать будут куда более тщательно, чем кого-либо другого. Допросят всех, кто мог хоть что‑то видеть. И в первую очередь — именно этих странных голых чудиков, внезапно материализовавшихся посреди улицы. Что ж, успехов следствию в таком нелёгком деле. Жаль, что обоих орденоносцев ещё раньше на вокзале выпустил. Тут бы они пришлись к месту. Но кто же мог знать?

С другой стороны, если сам момент похищения никто не зафиксировал, то ничего удивительного и не произойдет. Вот стоит обычный солдат или младший офицер, смотрит на пожар, на то, как там суетятся люди . Потом оборачивается вбок — видит генерала у машины. Тут же подтягивается, старается изобразить бурную деятельность. А потом ещё раз мельком смотрит — генерала уже нет. Что он подумает? Да ничего особенного. Просто уехал герр генерал по своим несомненно очень важным генеральским делам. Вот и хорошо, что уехал: лишний раз высокому начальству на глаза попадаться — себе дороже.

А то, что примерно в том же месте, где только что стоял шикарный Мерседес, вдруг появились какие‑то подозрительные нагие личности... Тут выбор у свидетеля небогатый: либо идти выяснять самому, рискуя вляпаться в историю, либо доложить по команде. В любом случае, даже самому проницательному в голову не придёт связывать эти два события. Во всяком случае — не прямо сейчас. Вот чуть позже, когда окончательно выяснится, что генерал бесследно исчез, тогда — да. Но это 'позже' мне и было нужно.

Я же тем временем спокойно свернул за угол и замер там на мгновение. Был готов в любую секунду выйти в противоположную сторону, озираясь с таким видом, будто меня только что едва не раздавила промчавшаяся машина. Немножко подождал, прислушиваясь к звукам улицы, потом ещё подождал... А потом вдруг подумал: а чего это я тут пешком бегаю, сапоги сбиваю? У меня же в кармане целый генеральский Мерседес имеется!

Да, моя Эмка уже, скорее всего, засвечена по полной программе — её наверняка ищут все патрули города. Причём неважно пропавшего или загулявшего половника, всё равно ищут. Но этот новенький Мерседес — ещё нет. На нём сейчас можно проехать хоть мимо комендатуры, и никто даже не подумает остановить.

Я переместился в пространственный карман и первым делом осмотрел шофёра. Да, его форма мне, пожалуй, была несколько великовата — но когда ты сидишь за рулём, такие мелочи никто со стороны не заметит.

Так и сделал: снял с помощью инвентаря форму, натянул её на себя, после чего вытащил из вне лимита в основное пространство сам Мерседес. Посидел за рулём, примерился к управлению — и решил, что вполне подойдёт. Прямо так, находясь внутри машины, я материализовался на улице и уверенно покатил своей дорогой.

Планы опять изменились. В очередной раз. Но теперь — исключительно в положительном смысле. Зачем ждать следующей ночи для визита в библиотеку, если всё можно провернуть прямо сейчас? На колёсах я доберусь туда без лишних хлопот и, что самое главное, очень быстро.

Тут же в голове возникла идея: посадить на заднее сиденье Любовь Орлову — в том самом виде, в каком она была в ресторане. Пусть в случае чего объясняет любому патрулю, что герр генерал лично обещал её подвезти. Идея была хорошая, эффектная... Но зачем лишний раз плодить сущности и рисковать подругой?

Генеральскую машину сегодня в любом случае никто останавливать не рискнет. Во всяком случае — до тех пор, пока в штабах не поднимется переполох из-за исчезновения высокого начальства вместе с авто. Ну а потом... Я буду где‑нибудь далеко — и в любом случае без машины. Вернее, всё ещё с ней, но не на ней. Этот Мерседес вообще планирую в будущее забрать — лично для себя.

На миг возникло желание заскочить по пути к профессору — просто попрощаться. Может, даже позвать его в свой партизанский отряд. Хотя... Тут я был абсолютно уверен: откажется. Он из тех людей, которые не привыкли менять свой образ жизни ни при каких обстоятельствах.

Может, стоило признаться ему, что омоложение происходит и при обратном переходе в будущее? Причём этот эффект распространяется не только на самого путешественника во времени, но и на всех, кого он берет с собой. Я мог бы позвать его в своё время ещё и для этого. Но даже в таким случае — никакой уверенности в его согласии не было.

Нет, если бы я шёл пешком, то обязательно бы заскочил. Просто попрощаться — как уже и говорил. Но теперь я на слишком приметной машине. Если кто-то из соседей или случайных прохожих запомнит, как она останавливалась возле профессорского дома, то могут и вычислить. Создавать ему неприятности я не желал.

Пробраться ночью в городскую библиотеку труда не составило. Это точно не охраняемый объект. Хотя теперь я и на любой охраняемый пройду — стоит этой самой охране хоть на миг отвернуться.

Легко сниму любой навесной замок. С врезным чуть сложнее — но если сумею хоть как‑то прикоснуться к язычку, изыму его в инвентарь, а потом запросто открою дверь. Только зачем такие сложности? Сама дверь прекрасно изымается целиком — как с петель, так и вместе с любым закрытым замком. Всё‑таки это подвижная деталь, к которой можно прикоснуться.

Самое интересное в другом. После некоторых тренировок я смог не только изымать подвижные детали из любых механизмов, но и вставлять их обратно — так, будто они оттуда и не исчезали. И не только из радиостанции (которая является моим профильным предметом), но вообще любые.

Раньше это было скорее теорией. Теперь, после тренировок, — практикой. Изъять дверь, сделать шаг вперёд, вернуть дверь на место. В первый раз она встала как‑то криво и тут же рухнула. Второй и третий — тоже. Потом наловчился. Теперь всё происходит идеально.

Зашёл, осмотрелся — и понял сразу две вещи.

Первая: библиотекарь пятого уровня — это сила. Не скажу, что я стал здесь всемогущ, но подобрался к этому состоянию очень близко. Я ощущал книжные полки вокруг примерно так же, как ощущаю вещи в своём пространственном кармане. Не совсем идентично, даже совсем не так — но всё‑таки ощущал.

Вторая: отсутствие света мне совершенно не мешало. А это уже о многом говорит. Нет, прочитать название книги по корешку в полной темноте я точно не смогу. Но я просто знал: вот тут полка, вот тут конкретная книга, а здесь — ровно столько‑то томов, не больше и не меньше.

Когда я посещал эту библиотеку днём, ощущения были заметно другие. Видимо, мешало присутствие посторонних людей, сбивало настрой. А сейчас, когда я тут один, — чувства непередаваемые.

И нет, никакой магии: просто так, ни с того ни с сего, я эту библиотеку не ощущал. Но стоило только начать думать о перемещении книги в пространственный карман — и вот тогда возникал этот отклик, будто она уже там, в инвентаре.

А ещё мне впервые не требовался прямой физический контакт, обязательный для всех остальных объектов. Я просто ощущал все книги, полки и вообще всё, что связано с библиотечным делом в этом помещении. А потом — по собственному желанию — перемещал выбранное к себе во вне лимит пространственного кармана.

Это было круто. Это было почти всемогущество. Теперь я на своей шкуре знаю, что такое пятёрка в навыке. Даже возникло желание: когда закончу испытание и получу два призовых очка, одно из них обязательно вложить в библиотекаря.

Также я понял, что могу делать селекцию — или, вернее, точную выборку. Например, изъять только книги с зелёными обложками. Или только те, что написаны на определённом языке — особенно если этот язык есть среди моих собственных навыков.

Информация к размышлению: не исключено, что на следующем уровне инвентарь сможет дать такую же возможность — уже не только в рамках имеющихся навыков, а вообще к любым объектам.

Представил на мгновение: приложил ладонь к вагону, набитому золотой рудой, — и извлёк не весь вагон и даже не саму породу, а только содержащееся там чистое золото. Круто же! Точно надо и дальше качать инвентарь. Тем более что я это собираюсь делать в любом случае.

Ощущения от 'библиотечного всемогущества' мне очень нравились, но я не стал тянуть — очистил все залы буквально за несколько минут. Теперь следовало залить бензином пустое помещение, оставить таймер и уйти. Только... зачем?

Я уже не раз успел обдумать моральный аспект своего поступка. Я ведь понятия не имею, сохранилась эта библиотека в моей истории или нет. Сожгли и разграбили её немцы? Сгорела она при освобождении города нашими войсками? Была растащена кем‑то посторонним? Или всё-таки чудом дожила до двадцать первого века?

Но нет, аморальным я своё действие не считал — при любом раскладе. Я просто знаю, что эта временная линия исчезнет вместе со мной, вне зависимости от того, провалю я испытание или нет. А значит, исчезнет и эта конкретная библиотека со всеми её фондами. Выходит, я её спасаю — если не для этого мира, то хотя бы для нашего будущего. Ну и для себя лично, зачем врать если всё равно никто не видит?

Однако всё равно — зачем здесь бензин? Сами книги я уже похитил. Зачем уничтожать само здание? В изначальном плане пожар предусматривался для отвлечения внимания от моих действий на вокзале, но там я уже побывал и всё, что смог, похватал.

Вот так иногда и бывает: обстоятельства меняются, а ты по инерции продолжаешь следовать старой линии, даже не задумываясь, что причины для неё давно отпали.

Так что — никаких пожаров. Тихо зашёл, тихо всё забрал и так же тихо уйду. Причём получилось намного быстрее, чем изначально планировалось. Да я с такой скоростью ещё успею посетить какое‑нибудь интересное место за эту ночь и только потом окончательно исчезнуть! Идея хорошая... но несвоевременная. Лучше не буду сочинять новых планов на ходу, риск сейчас ни к чему.

Покинул библиотеку — и даже получилось аккуратно поставить входную дверь на место. Так что никто и не поймёт, как вообще сюда проникли и как покинули здание. С остальными моими художествами этой ночи кражу книг, конечно, свяжут — но загадок от этого у следствия не убавится, а скорее наоборот, прибавится.

Радиостанция, вокзал, генерал и библиотека... Какая между ними всеми может быть логическая связь? Мне даже самому интересно. Надо будет как-нибудь позже наведаться сюда инкогнито и поинтересоваться: разгадали ли они эту загадку? И каких фантастических теорий успели понапридумывать их лучшие следователи. Понимаю, что ничего такого делать точно не буду, но почему бы не пофантазировать?

Я снова материализовал Мерседес из пространственного кармана и сел за руль, но мысли всё равно крутились вокруг библиотеки. Почему так получилось именно сейчас — и совершенно не получалось раньше? Почему здесь я смог забирать предметы в инвентарь, даже не прикасаясь к ним, хотя до этого такой номер не проходил? Причём, что немаловажно, раньше бесконтактный захват не срабатывал в том числе и с книгами.

Или библиотека — это не только склад, на котором лежат книги, но и целый комплекс? И только когда я вхожу внутрь этого воображаемого контура, здание начинает синхронизироваться с моим навыком пятого уровня? Пока ничего не понятно, с этим механизмом ещё только предстоит разбираться. А значит, у меня впереди не одна библиотека. Можно будет посетить и берлинскую, и лондонскую, и многие другие. Даже не ради самих книг — которые там всё равно на непонятных мне языках, — а ради самого этого ощущения почти божественного могущества, которое мне невероятно понравилось.

Кстати, об ощущениях... Как я уже говорил, именно книги в своём пространстве вне лимита я чувствую гораздо четче, чем что‑либо другое. В отличие от прочего имущества, я могу даже примерно прикинуть их общее количество. Раньше определял чуть ли не поштучно — теперь не выходит. Почему? Просто изменился порядок цифр.

Два миллиона! Целых два миллиона документов, включая книги! Именно столько числилось в фондах центральной библиотеки имени Ленина. И я отчетливо чувствую, что их там даже больше — но насколько именно, сказать уже не могу. Подозреваю: как только в инвентаре появится третий миллион, цифра снова уточнится.

И где, спрашивается, торжественное сообщение от Системы о повышении уровня библиотекаря? Так‑то я прекрасно знаю где — во вне лимите пространственного кармана. Как только я вытащу всё это богатство, проштампую экслибрисами, расставлю по полкам и каталогизирую — так сразу мне уровень и объявят. Понятно, что перебирать все два миллиона не потребуется: для шестого уровня библиотекаря хватит куда меньшего объема.

Осталось только выяснить — насколько именно меньшего. Пятый я получил за прежние заслуги и чуть больше семи тысяч книг в личной библиотеке, собранных за всю мою жизнь. Ставлю на десять тысяч. Надпись: '+1 к интуиции' тоже не выскочила. Что вовсе ни о чём не говорит. Эта Система работает сильно иначе.

Главное при этом — не разочароваться в процессе. А то я себя знаю: как только коллекция резко пополняется огромным количеством предметов, я часто теряю к ней интерес. Иногда надолго, а порой и навсегда.

Хотя в данном случае важна не только коллекция сама по себе, но и рост уровня. А это — новые возможности и новый азарт. Я ведь не смогу за один присест каталогизировать миллион книг. Да что там миллион — даже тысячу за раз не осилю. А значит, меня ждёт долгое и увлекательное занятие, совмещенное с планомерной прокачкой.

Наверное, повторюсь, но с библиотекой всё прошло настолько как по маслу, что у меня начали возникать совсем уж дерзкие идеи. И ладно бы просто возникать — они буквально вцепились в мой мозг и не желали покидать голову, даже когда я волевым усилием от них отказывался. Вот не желали, и всё тут.

А не потребовать ли мне продолжения банкета? Тем более что и пропуск в комендатуру теперь имеется. Может, не сам пропуск, но генеральский Мерседес, наверное, тоже подойдёт. Проехать туда на машине внаглую, в расчёте на то, что проверять высокую персону никто не рискнет. Вероятность успеха, конечно, была — но ничуть не меньше шансов, что дежурный окажется излишне ретивым. И что тогда?

Но даже если всё выгорит и я окажусь внутри — что я там буду делать? Нет, занятие я себе найду, обчищу все кабинеты, до которых дотянусь, но потом ведь надо будет как‑то вырываться обратно. И на любом этапе этого гениального плана могут возникнуть проблемы. Вернее, не так: не 'могут возникнуть', а обязательно возникнут. И какая‑нибудь из них точно так же обязательно станет критичной.

Если же перенести этот визит на следующую ночь — как я изначально планировал поступить с библиотекой, — то Мерседес уже перестанет быть ключом от всех дверей. Пропажу генерала обнаружат без всякого сомнения. Даже если не заподозрят похищение, а решат, что он где‑нибудь загулял, — всё равно будут искать и машину, и владельца.

Так что не стоило портить досадной случайностью идеально проведённую операцию. Тем более что трофейный Мерседес можно использовать по прямому назначению — не для проникновения в логово врага, а для максимально комфортного покидания Минска. Уж на каком‑нибудь второстепенном посту генеральское авто останавливать точно никто не станет.

Или всё-таки рискнут? Что ж, тогда это будут уже их проблемы. Вытащу из инвентаря одну из своих групп быстрого реагирования и просто всех уничтожу. Да, будет шумно. Но это как раз тот случай, когда шум уже не играет роли. Я буду за пределами города, а там возможностей для исчезновения — огромное множество. Хоть на любом из автомобилей уезжай, хоть на самолёте улетай, хоть пешком в густых зарослях прячься.

К счастью, обошлось без стрельбы. Уже в предрассветных сумерках покидающий город генеральский Мерседес не только не задержали, но ещё и поприветствовали — отдавая честь. Я, изображая водителя, помахал на прощание рукой.

Ну а дальше — самый идеальный план. Отъехать на автомобиле настолько, насколько получится; сразу, как только появится возможность, пересесть на самолёт и отлететь куда‑нибудь в сторону ближайшего лесного массива. Там — прыжок с парашютом и затаиться в лесу.

К читателям:

Меня уже не раз спрашивали, почему герой не меняет историю? А как? На самом деле он её изменит, но уже в четвёртой книге. Есть несколько черновиков и планов, есть даже иллюстрации. Если кому интересно вот тут всё это выложено:

https://author.today/post/779568

Глава 21 Два партизанских отряда

Планы на то, как я буду покидать Минск, были составлены ещё до того, как я вообще туда залез. И лично для меня такая предусмотрительность — абсолютно нормальное состояние, причём ещё с самого‑самого детства.

Прекрасно помню, как мы мальчишками лазали по крышам, чердакам, стройплощадкам, заброшенным садам... Все остальные в первую очередь азартно думали о том, как бы туда половчее залезть. Я же всегда сначала прикидывал: а как я оттуда буду выбираться в случае чего?

Таким образом, постепенно я стал этаким 'голосом разума' в нашем дворовом отряде. Все настолько привыкли, что мои советы работают, что начали к ним прислушиваться не только в специфической ситуации, как покидание локаций, но и наоборот.

Собрались мы, например, лезть на чердак, поднялись на самую верхнюю лестничную площадку — и тут же закипает спор: кто лезет первым?

— Ребят, вы чего? Тут люди живут. Сейчас услышат, выйдут и погонят нас в шею, о чердаке можно будет забыть.

Однако я из личного опыта знал: такой аргумент абсолютно бесполезен. Поэтому обычно говорил другое:

— А давайте так: тот, кто лезет первым вверх, потом последним спускается вниз.

На этом спор практически сразу и затухал. Ведь зачастую главным было не первенство, а справедливость, и моё предложение выглядело вполне честным. Да и привыкли все, что я даю дельные советы.

Постепенно к моим словам начали прислушиваться не только сверстники, но и мальчики постарше. Во дворе я превратился в своего рода 'серого кардинала': официально позиции лидера не занимал даже близко, но к моим словам прислушивалсь.

Иногда это был практический совет, иногда — глупая шутка, а иногда — тонкая полуправда. Я вообще очень быстро осознал: лучше никогда не врать. Скажи правду так, чтобы все истолковали её именно в выгодном тебе свете. Возникнут позже претензии? Так кто виноват, что вы наворотили своих 'очень умных' выводов вместо того, чтобы просто спросить? А люди крайне редко задают вопросы, которые кажутся им глупыми, предпочитая полагаться на собственные 'гениальные' выводы.

Среди одноклассников было что‑то похожее, но не так ярко выраженное. Всё-таки со школьными товарищами я по стройкам особо не лазал.

Ну так вот. Привык к роли серого кардинала — а тут вдруг сам себя назначил командиром целой партизанской дивизии. Однако от старых привычек избавляться сложно. Вот зачастую и руковожу личным составом теми же методами: тут пошутил, там выдал лишь часть правды, а где-то вместо прямого приказа просто посоветовал. Но, надо признать, пока это работает.

Возвращаясь к планам эвакуации из Минска — их у меня было заготовлено много, на самые разные случаи. Для этого конкретного сценария — если придётся уходить ранним утром — тоже имелся готовый вариант.

Нужно было улетать на самолёте не слишком далеко, используя предрассветные сумерки. Это критически важно: чтобы машину не засекли с земли и по направлению полёта не вычислили, в какую именно сторону мы направляемся.

Далее по плану — прыжок с парашютом, короткий отдых в пространственном кармане (или вообще полноценный сон, если потребуется). После этого — извлечь Андрея Волкова для проведения общей разведки местности. А дальше — бегом на восток.

При моей девятке выносливости я могу бежать очень долго. Андрей Волков, как человек таёжный, привычный к многокилометровым переходам, способен на то же самое — для него такой ритм вообще норма жизни. Затем нам нужно выбрать площадку, пригодную для следующего взлёта самолёта, дождаться вечера — и ночью лететь всё дальше на восток.

Потом — снова прыжок, выбор места, и цикл повторяется. Только на этот раз вместо очередного забега по лесу — уже извлечение всей дивизии (или той её части, которая необходима в данный момент) и проведение полноценного военного совета. В первую очередь мне нужно было рассказать своим о приключениях в городе и о том, каких успехов удалось добиться, ну и трофеями похвастать.

План выглядел простым, понятным и правильным. И, как это всегда бывает с 'идеальными' планами, жизнь тут же начала вносить в него свои коррективы.

То, что парашют в итоге зацепился за дерево, — это была наименьшая из проблем. Когда прыгаешь с куполом прямо в густой лес, было бы странно за него не зацепиться. Тут всегда кроются две главные опасности.

Во‑первых, риск для самого парашютиста. Можно получить серьезную травму при столкновении с ветками, а того хуже — впечататься в ствол. Или можно остаться беспомощно висеть где‑то слишком высоко, не имея возможности безопасно отстегнуться и спуститься на землю.

Во‑вторых, опасность грозит самому парашюту. Повредить шелк и стропы такими прыжками можно запросто. Что самое интересное — наибольший вред куполу наносит не сам зацеп, а последующие попытки его отцепить и снять с дерева.

Однако в моём случае зависание на дереве — это как раз и не проблема. Ну да, застрял между небом и землёй, и что с того? Как только перестал болтаться, сразу ушёл в инвентарь вместе с парашютом. Там, в тишине и покое, спокойно отстегнулся, отложил 'воздушный инструмент' в сторону — позже проверю на повреждения — и начал готовиться к финальной фазе спуска.

Покинул пространственный карман — и сразу же полетел вниз под действием силы тяжести. Как только ускорение свободного падения набрало ощутимую величину, я снова на миг нырнул в инвентарь. Там присел и изо всех сил подпрыгнул вертикально вверх — после чего мгновенно вернулся в реальный мир. Векторы скоростей на долю секунды уравнялись, и я буквально замер в воздухе на месте. Однако земное притяжение потащило меня вниз снова — и я повторил процедуру.

Теоретически таким 'ступенчатым' методом можно спуститься вообще с любой высоты, хоть из стратосферы. А на практике — лучше не проверять. Рано или поздно обязательно допустишь ошибку: прыжок унесёт тебя не строго вверх, компенсируя падение, а куда‑нибудь вбок. Начнёшь кувыркаться и выполнять всякие другие акробатические трюки, из которых выйти не так уж просто — даже с помощью инвентаря.

Однако если в запасе всего лишь высота сосны, то проблем никаких. На этот раз я даже до земли не долетел: во время очередного 'зависания' в воздухе просто успел ухватиться за толстый сук и переместиться на само дерево. Лес здесь оказался не слишком густым, а сосны — раскидистыми и удобными, совсем не похожими на голые стволы пальм.

Благополучно спустился на мох. Ну а дальше — всё по ранее утвержденному графику: выспаться, восстановить силы и провести тщательную разведку. Именно эта часть плана была выполнена на все сто процентов.

А вот потом началась следующая... не то чтобы проблема, но отступление от изначального замысла.

Я с самого начала предполагал, что, возможно, найду в городе кого‑то, кого приму к себе в отряд. Также допускал возможность эвакуации людей — как просто из города, так и на нашу территорию. Несколько сотен человек я вполне мог бы потерпеть у себя в инвентаре и выпустить уже тогда, когда доведётся оказаться по нужную, то есть нашу сторону фронта.

Просто вывести из города я мог бы даже не сотни, а несколько тысяч — забив весь пространственный карман, как бочки в селёдке. И в принципе был морально готов так поступить. Да, мой инвентарь ни разу не ноев ковчег, но какое-то время способен выполнять и его функции. Однако желающих почему‑то не нашлось.

Люди мне банально не поверили — даже те, кто жил в гетто и уже успел испытать на себе все прелести немецкой оккупации в самой их яркой и жуткой форме. Ну а кто я такой, чтобы нести счастье всем задаром, да ещё и насильно?

Думаю, если бы я погулял по гетто неделю или две, то набрал бы нужное количество желающих. Но я также уверен: задолго до этого меня бы там поймали. Обязательно нашёлся бы тот, кто предал бы за корку хлеба или обещание жизни. Ладно, в другой раз захвачу больше. Если этот 'другой раз' вообще когда-нибудь наступит.

Возвращаясь же к тем нескольким сотням, которых я всё же эвакуировал, — с ними тоже возникли свои специфические проблемы. Это оказались два отдельных отряда, которые если и не враждуют между собой открыто, то явно конфликтуют. Плюс ко всему, они имеют изначально разные, практически противоположные цели.

Главное, что мне не придётся специально заморачиваться, чтобы развести эти две не любящие друг друга группы по разным углам. Первая сама изъявила желание быть выпущенной поближе к Минску, а вторая — наоборот, требовала уйти как можно подальше. Ну, вот прямо здесь я первых и выгружу из инвентаря.

Однако перед этим я вытащил из пространственного кармана Андрея Волкова и ещё раз отправил его на разведку. Пусть выберет идеальную точку, откуда сможет страховать нас со своей снайперской винтовкой.

Следом вытащил Любовь Орлову, Савелия Петровича, Валерия Сидорова и ещё нескольких наиболее авторитетных представителей своей дивизии. Сделал им первичный доклад о своих минских приключениях — тем более что некоторые и так уже кое‑что знали по ходу дела. После этого начали готовиться к встрече с первым партизанским отрядом. Вернее, собственно к его формированию. Я обещал вооружить и экипировать их 'по полной' — и от своего обещания отказываться не собирался.

Правда, всю толпу сразу вываливать из инвентаря и тут же вооружать я не собирался. Вначале — того, кто там считался командиром. Им стал Пётр Жуков (какие-то ну совсем не еврейские имя и фамилия): крепкий, жилистый парень с цепким взглядом и привычкой говорить коротко, по делу. Вместе с ним вывел Анну — нашего связного, которая тоже пожелала уйти в партизаны.

Разъяснил им ситуацию и только после этого начал вынимать людей небольшими группами, выдавая оружие и прочее необходимое. Только пока — строго без патронов, чтобы избежать любых случайных или намеренных эксцессов. Боеприпасы в любом случае получит лично командование и само будет распределять их по бойцам. Что командование, конечно, обеими руками одобрило.

Каждый боец получал винтовку Мосина старого образца. Была, конечно, идея выдать немецкие 'Маузеры', благо в последней акции на железнодорожных путях я захватил целый состав с оружием. Но там придется еще повозиться разбираясь, а где у меня наша винтовки я прекрасно представляю. К винтовкам прилагалось полное обмундирование РККА (этого добра у меня пока с запасом) и все положенные принадлежности: котелок, вещмешок, сапёрная лопатка, ремень, подсумки и плащ‑палатка. Я не особо жалел и выдавал много.

Кроме того, выделил им пару сотен килограммов пшеницы. До прогулки по железнодорожному узлу у меня с продуктами было туго, а теперь в распоряжении — несколько эшелонов. Могу быть щедрым. Я теперь вообще по любому поводу могу быть щедрым. Что захотят — то я вывалю. Другой вопрос: что они потом со всем этим богатством будут делать в лесу?

Вот, например, буржуйки. Зимой — вещь незаменимая, пригодится обязательно. Но куда и как они их потащат на себе? Или керосиновые лампы — вещь легкая, унести не проблема. Но опять же — чем их заправлять? Именно керосина у меня как раз и нет, зато полно бензина. Только я сильно не уверен, что тот будет гореть в керосиновой лампе. То есть гореть‑то он, конечно, будет... Но вот с каким спецэффектом?

Любовь Орлова тем временем развила бурную деятельность по приёму‑передаче военного имущества. Составлялись списки, описи и прочие акты. А там, где фигурируют документы, — необходимо официальное название объекта, которому ты всё это передаёшь. Ну а по названиям главный специалист у нас — я. Кто в первый раз слышит полное наименование моей собственной дивизии, буквально дар речи теряет. От восхищения, наверное. Лучше названия ни у кого больше не получаются. Вот я и предложил, не моргнув и глазом:

— Будет называться так: Вторая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Моисея, Иван Абрамыча.

— Вообще‑то он не Абрамыч, а Амрамыч, — неожиданно поправила меня Анна. — Да и имя у него точно не Иван.

— А какое тогда? — искренне удивился я.

На самом деле 'Ивана Абрамыча' я ляпнул просто наугад, для созвучности со своим именованием. И тут вдруг оказалось, что рядом есть кто‑то, кто в этом специфическом вопросе разбирается куда лучше меня.

— Так Моисей и есть его имя, — пояснила она.

— Ну вот, такую грандиозную идею испортила, — сделал вид, что страшно расстроился.

— Нет, если придерживаться той структуры названия, которую ты предложил, можно сделать его Моше Амрамычем, — предложила девушка.

— Тоже хорошо! — обрадовался я. — Вторая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Моисея, Моше Амрамыча.

— Какой ещё товарищ Моисей?! — наконец возмутился будущий командир будущей второй партизанской дивизии.

— А он что, тебе совсем‑совсем не товарищ? — с максимально наигранным подозрением в голосе спросил я. — Боролся за советскую власть ещё тогда, когда это не было мейнстримом. Освобождал свой народ из египетского рабства. А некоторые тут политически несознательные личности его не товарищем называют. Немцам надо было об этом рассказывать. Да они бы тебя после такого заявления не то что в гетто не отправили, а вообще на километр к нему не подпустили бы.

— Я не это имел в виду, — начал оправдываться товарищ Пётр Жуков. — Просто нам такое название не совсем подходит, оно слишком, как бы это помягче сказать...

— Гениальное? — решил уточнить я, приподняв бровь. — Или, может, грандиозное? Блестящее? Ну или, на худой конец, нескромное?

— Именно нескромное, — уцепился за последнее слово Пётр.

— Ну вот, а я думал, что в этих лесах именно я самый скромный. Оказывается, есть и поскромнее. Одна Анна меня понимает. Я ей за это дам парабеллум. А вообще художника обидеть может каждый — не каждый сможет убежать. Художник вас после этого так нарисует, что надолго запомните.

Пошутить‑то я, конечно, пошутил, но тут же в голове созрел план 'страшной мсти'. Во втором партизанском отряде я обязательно вкратце упомяну, что первый отряд назвался именно дивизией товарища Моисея. Только надо так сформулировать, чтобы при этом ни слова не соврать. А они уж там сами как‑нибудь додумают в меру своей испорченности. В любую гадость об оппоненте люди верят охотно и сразу.

Раз уж они оказались такие скромные, то скромно отряд и назвали: Еврейский партизанский отряд. Второй Еврейский партизанский отряд — двойку в названии я всё‑таки отстоял.

Поскольку появилось официальное название, то надо было сделать и официальную печать. Без стоящей над душой Любови Орловой и с моим самым общим техзаданием наш дивизионный гравёр — Фёдор, и, что характерно, Абрамыч — сварганил её буквально на коленке из куска резины за несколько минут. Ну, может, провозился чуть дольше, но всё равно поразительно оперативно. Причём исполнил её именно в том стиле, который мне в прошлый раз так не понравился, но который сам мастер похоже обожал.

Во‑первых, шестиконечная звезда — что само собой разумеется. Во‑вторых, в центре — серп и молот, что тоже более чем естественно. Ну и внизу — скромная надпись: '2‑ЕПО'.

Ну а дальше закипел настоящий документооборот — с кучей разных штампов, подписей и актов, всё как положено в приличном обществе. Я этому развлечению своей подруги не мешал. Нравится Любови Орловой возиться с канцелярией — пусть устраивает что хочет. Бумаги и учёт имущества теперь полностью под её ответственностью.

Пока они там увлеченно развлекались бюрократией, я придумал ещё одну 'мстю'. Причём реализовать её решил прямо здесь и сейчас. Пообещал Анне парабеллум? Ну так его можно подарить по‑разному.

Во‑первых, я сделал это публично, перед всем строем, негромко, но доходчиво предупредив: если у девушки кто-нибудь попробует отобрать мой личный подарок — я очень сильно обижусь. А обижать меня сейчас — себе дороже. Во‑вторых, я распорядился оформить дарственную прямо на бумаге, со всеми печатями. Самое главное — это текст, который там значился:

'Подарок от командира Первой, Краснознамённой, Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Иван Василича, товарища Ивана Грозы — комиссару 2‑ЕПО, товарищу Анне Левиной'.

Ну а дальше, как полагается: марка пистолета, калибр и его заводской номер.

Не захотели принять от меня красивое название дивизии? Ну что ж, тогда принимайте комиссара (тоже красивую). Тем более что девушка обладает всеми необходимыми профессиональными навыками для этой должности. И я имею в виду вовсе не те специфические умения, с которыми она у забора гетто стояла, — их я не проверял. Зато она прекрасно разбирается в древнеегипетских 'товарищах' и их родословной. А что ещё современному комиссару надо?

В процессе передачи имущества предложенные мной изначально буржуйки, керосиновые лампы и бочки с бензином тоже были официально задокументированы. Будущие партизаны ни от чего отказываться не собирались. Даже оперативно придумали, как поступить со всем этим громоздким добром: прикопать излишки в надёжном схроне где‑нибудь неподалёку, а когда окончательно определятся с местом постоянной дислокации отряда — потихоньку туда и перетащат.

Я лишь молча пожал плечами и вывалил из вне лимита всё перечисленное прямо на траву. Хотят закапывать — пусть закапывают, дело хозяйское. Мало того, раз выяснилось, что прямо сейчас на собственном горбу всё это никто никуда не потащит, я отсыпал им продовольствия — раза в три больше, чем сначала. Ну и зимним обмундированием снабдил: лето имеет свойство быстро кончаться. Правда, тут были в основном немецкие шинели, но — извините, что ближе под руку попалось, то и отдал.

Я уже почти собрался скомандовать общий сбор своим и приступать к той части плана, по которой следовало углубляться в лесной массив, как вдруг замер. Понял, какая именно мысль всё это время назойливо зудела где‑то на периферии сознания, не давая покоя. Подпольщики! Я же про них напрочь забыл. Или про 'чердачников', если выражаться совсем буквально. Про тех самых, которые так некстати напали на меня на чердаке и которых я, не долго думая, похватал в пространственный карман.

Вот был бы номер, если бы я вспомнил о них где-нибудь за тысячу километров от Минска. Или вообще уже по ту сторону фронта!

И теперь они так и 'висят' где‑то в инвентаре. Там сейчас столько народу находится на постоянной основе, что кого‑нибудь случайно забыть или просто не заметить в общем списке давно уже не мудрено.

Ну что ж, будем разбираться и с ними. Вытащил всех разом на свежий лесной воздух и начал выяснять: кто они вообще такие? И по какой такой причине решили напасть на столь честного и красивого меня?

Для подобных случаев у нас уже давно разработана специальная приёмная комиссия. И я имею в виду вовсе не десяток бойцов с оружием.

Стол. За ним — Любовь Орлова. По сторонам — Савелий Медведев и Валерий Сидоров. Ну и я где‑то рядом кручусь — в качестве то ли помощника, то ли бездельника, то ли 'сбегай‑сходи‑дай‑подай‑принеси'.

Это в свободное от работы время мои офицеры постоянно на политические темы дискутируют, а когда надо — выступают единым фронтом. Игры в 'плохого‑хорошего полицейского' тоже не устраивают, хотя, казалось бы, условия идеальные: один — лейтенант Красной армии, другой — штабс‑капитан царской. В зависимости от клиента выбирай, кто будет хорошим, а кто — плохим.

Но нет — это всё ерунда. Мало того, я её запретил. По сути, такие психологические манипуляции нужны исключительно для того, чтобы облегчить жизнь следователю, при этом на самого человека им глубоко наплевать. Ладно бы речь шла о закоренелом уголовнике, чья вина очевидна... Но когда перед тобой просто подозреваемый, который, может быть, ни в чём и не виноват, а ему в лицо от имени официальной власти сыплются угрозы...

А потом в кабинетах искренне недоумевают: и почему это простой народ полицию, милицию и прочие 'органы' так люто ненавидит? Вот как раз из‑за этого 'плохого полицейского' и ненавидят.

В общем, с 'чердачниками' разобрались быстро. Оказались действительно подпольщики — да они, в общем-то, особо и не скрывали. Поначалу сильно удивились смене обстановки, но потом всё о себе рассказали. Им даже в голову не пришло, что всё это может быть хитроумной подставой от немцев: слишком уж декорации были нетипичные.

Только я так до конца и не понял, чем именно эти подпольщики в своём подполье занимались. С другой стороны, эшелоны с рельсов спускать или генерал‑губернаторов убивать мало кто может. Тут талант особый нужен, и есть он у немногих. Настоящие подпольщики большую часть времени просто сидят в подполье, ведут тихую работу, а за всю войну совершают один-два действительно героических поступка — если случай подвернется. Этим, видимо, пока не подвернулся.

В мою дивизию никто из них не стремился. Да и я, честно говоря, не горел желанием их принимать. Военные из их группы хотели бы при первой возможности присоединиться к регулярным частям РККА, а гражданские возмущались и рвались обратно в Минск.

Первым я при случае готов был посодействовать, а вторым... Увы. Нет, насильно удерживать их в лесу я, конечно же, не собирался. Мало того, в качестве компенсации за 'чердачный инцидент' готов был снабдить их любым количеством оружия или взрывчатки — сколько на себе утащить смогут. Да и Минск отсюда совсем недалеко: при достаточном везении за день-два своим ходом доберутся.

Только как они собираются проникать в оккупированный город и объяснять своё отсутствие? Особенно после того, как я там шуму наделал... Но те решили рискнуть. Ну и от 'халявных' стволов и тола, разумеется, не отказались. Что ж, их дело.

Но документы о передаче дивизионного имущества подпольной ячейки мы оформили как надо. То есть Любовь Орлова оформила — я в это не вмешивался, просто подписал. С другой стороны — это всё-таки документ. Если бумажка каким-то чудом сохранится в архивах, после войны вполне могут оказаться официально признанными героями.

Также я предложил им вариант: если хотят, могут присоединиться к 2‑ЕПО Петра Жукова. Или найти некий компромисс — стать связными между минским городским подпольем и этим новообразованным партизанским отрядом.

Перед тем как окончательно покинуть эту стоянку, я позволил попрощаться сёстрам — Анне и Эсфири. А то девочке вообще будет странно: исчезла в пространственном кармане в гетто, а вытащена при посадке на самолёт, который отправляется через линию фронта. А так она хоть на промежуточной остановке в живом лесу побывала, с сестрой поговорила. Заодно и остальным эвакуируемым расскажет, что видела всё своими глазами.

Ну а дальше — строго по плану. Я собрал в инвентарь всё наше имущество и людей, после чего мы с Андреем Волковым привычно побежали на восток.

На следующий день со вторым эвакуированным отрядом повторилась практически та же история. Только эпопея с названием вышла иной — я ведь не забыл данное себе слово отомстить за 'нескромность', что, собственно, и сделал.

— Надо и вашему отряду официальное название придумать, — как бы между делом заметил я. — Вон товарищу Петру Жукову предложил назваться 'Вторая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Моисея, Иван Абрамыча'.

— И что? — пока ещё не чуя подвоха, буркнул будущий командир этого отряда, Ефим Кац.

— Так они мне сразу заявили, что Моисей никакой не Абрамыч, а Амрамыч, ну и тем более не Иван, а Моше, — принялся я честно выкладывать факты. — Их дивизия, им, как говорится, виднее. 'Вторая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Моисея, Моше Амрамыча' — по-моему, тоже солидно звучит.

И заметьте — я ведь ни единым словом не соврал! Действительно, я им предлагал. Действительно, меня поправили в отчестве. Действительно, звучит неплохо. А о том, что в конечном итоге от названия они отказались, выбрав скромное 'ЕПО', я просто не упомянул. Пусть сами додумывают.

— Так что вакансия товарища Моисея уже занята, — продолжил я. — Но могу предложить в качестве альтернативы товарища Соломона. 'Третья Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Соломона, Ивана Абрамыча'. Как вам такой вариант?

Естественно, им такой вариант не понравился. Зато в том, что их оппоненты из группы Жукова назвали себя именно так, как я расписал, никто ни на миг не усомнился.

— От этого фигляра ПЖ можно ожидать чего угодно, — брезгливо отмахнулся Ефим Кац.

Я даже на секунду офигел, пока до меня не дошло: это вовсе не цитата из ещё не снятого фильма, а всего лишь забавное совпадение. Ну да — Пётр Жуков и есть ПЖ. Там было, правда, ещё очень много разных явно матерных слов, ни одного из которых я не понял. Видимо, все — на древнеиудейском.

Шалость, как говорится, удалась.

Так что этот партизанский отряд в документах тоже значился скромно: '3‑ЕПО'. Ну и печать соответствующую тоже сделали. Бюрократию и документооборот никто не отменял. А поскольку здесь никто не вызвался поправлять меня с именем‑отчеством Соломона, то и 'парабеллум' никто в подарок не получил. Зачем им, таким политически безграмотным, личный комиссар? А 'парабеллумы', как известно, только комиссарам и положены.

Я снова свернул лагерь, собрал всех своих в инвентарь, после чего мы с Андреем Волковым отбежали ещё на десяток километров вглубь леса. Со всеми посторонними наконец‑то удалось разобраться — теперь можно было спокойно заняться и своими делами.

И тут я опять вспомнил, что кое‑кто из посторонних у меня всё‑таки всё ещё есть. Как я вообще ухитрился про него забыть, если трофейный Мерседес стоит прямо посреди инвентаря? Тем более что там была не только машина, но и кое‑что поинтересней...

Глава 22 Привет от Штирлица

Как я уже не раз упоминал, книги в пространственном кармане ощущаю гораздо лучше, чем что‑либо другое. Даже лучше, чем радиооборудование. И вот стоило мне вернуть генеральский Мерседес в основное пространство и осмотреть его внутренним взглядом, как сразу почувствовал, что там есть одна книга. Вот с неё и начал, изъяв. К счастью, это была не Библия, чего я опасался. С другой стороны, если брать здесь и сейчас, то книга ей примерно равносильная.

Шикарный экземпляр в мою библиотеку — с личным автографом автора. Там, правда, была ещё и дарственная надпись дорогому другу Карлу Фридриху Отто Вольфу. Но, как я уже говорил, чужие дарственные надписи меня абсолютно не смущают: поставлю рядом свой экслибрис, напишу дату, а в каталоге — обстоятельства получения. И всё будет прекрасно. Книга с этой секунды моя, а всё остальное — её история.

Хотя... У меня же прямо здесь и сейчас в пространственном кармане висит нынешний владелец книги. Осталось его уговорить мне её передарить и сделать рядом ещё одну дарственную надпись — уже лично мне. Что‑нибудь в стиле: 'От генерала такого‑то на память о случайной встрече путешественнику во времени Ивану Гроза'. Ведь хорошая идея! Лично у Гитлера такую же книжку с автографом я вряд ли когда‑нибудь смогу получить. А от генерала — смогу. Вернее, уже почти смог. И будет моя по праву. Ведь сам подарит, да ещё и почти добровольно.

А есть ли в Системе достижение или навык 'Библиофил'? Если да, то я на полпути к нему. С другой стороны, а сильно ли оно мне нужно? Да ещё и всего лишь первого уровня. Я и с библиотекарем пятого уровня себя неплохо чувствую.

Ещё из интересного в автомобиле нашёлся портфель с какими‑то документами. Не стал даже их рассматривать — отдам нашим как есть. Хотя там была печать. Не понял: то ли личная генеральская, то ли какого‑то подразделения, которым он командует. В общем, вещь бесполезная: как только станет известно, что генерал пропал, документы с такой печатью лучше никому не показывать. Будешь первым подозреваемым.

Идею получить ещё одну дарственную надпись на книгу я не оставил. 'Глупость, — скажете вы. — У него вопрос выживания, а он всякие книжки собирает. И ладно бы сунул в пространственный карман и забыл до лучших времён, а он прямо тут тратит время и прилагает усилия'. Ну да, отчасти действительно глупость. Только наша жизнь в основном из таких глупостей и состоит. Хобби называется. А время мне как раз не жалко: чем его больше пройдёт, тем ближе окончание испытания.

Переговоры на такую важную тему решили вести за столом переговоров. Логично же! В этом смысле личный стол Любови Орловой подходил идеально. За него действительно даже генерала посадить не стыдно. Девушка, что характерно, не возражала. В шутку предложил ей составить список тех, кто имеет право сидеть за этим столом. Она лишь кивнула — видимо, посчитала идею хорошей.

Тогда мы ещё ей медную табличку с гравировкой сделаем. Пусть сидит, полирует в свободное время. Правда, об этом я сообщать подруге не стал — пускай будет сюрпризом. Уж с этим‑то наш дивизионный гравёр точно справится.

Сначала достал бойцов будущего почётного караула и объяснил им их функцию: стоять чуть в сторонке при оружии и держать морду кирпичом.

— Чего с ним, с гнидой, церемониться! Связать по рукам и ногам — и никуда не убежит, — поделился своим ценным мнением один из бойцов.

— Никуда он не побежит, — уверенно заявил я. — Генералам по уставу вообще бегать запрещено. Как нашим, так и немецким.

Эту мою шутку из будущего все уже слышали, так что переспрашивать никто не стал.

А теперь представьте ситуацию. Стоите вы ночью возле своей машины в Минске и рассматриваете суету вокруг начинающегося на вокзале то ли пожара то ли ещё чего. И вдруг буквально в следующий миг оказываетесь днём на лесной поляне. Рядом стоит стол: по одну сторону — молодой паренёк в форме РККА; чуть сбоку за его спиной — девушка постарше в такой же форме (я предлагал ей тоже сесть, но Любовь Орлова отказалась по каким‑то протокольным соображениям). С противоположной стороны — ещё один пустой стул. Дополняют картину фигуры по краям поляны, пытающиеся изобразить почётный караул.

Прямо рядом со мной на столе лежит книга, прижатая в качестве пресс‑папье наганом. Посчитал: немецкий пистолет в данном случае неуместен — тогда и книга останется 'немецкой'. А ТТ менее узнаваем. Наган же — он везде русский наган. Даже те модели, которые производились самим Леоном Наганом за границей. И в таком случае 'Майн кампф' превращается в трофей.

Выдержке немца можно было только позавидовать. Скажу честно: я бы так не смог. Несколько секунд на осмысление ситуации — и всё. Тот скользнул взглядом по нагану, затем по книге, и на мгновение его губы дрогнули в усмешке, после чего он спокойно уселся на предложенный стул.

— С кем имею честь? — спросил он на немецком.

Я лишь в лёгком недоумении поднял бровь. Ну да, он генерал и намного старше, а мы — непонятно кто. Но раз тебе так интересно, то ты первым и должен представляться. Он это тоже очень быстро понял и исправился:

— Карл Фридрих Отто Вольф, обергруппенфюрер СС.

— Иван Гроза. Командующий Первой, Краснознамённой, Партизанской Дивизией Имени Товарища Грозного, Иван Василича. А это — Любовь Орлова, дивизионный комиссар всё той же дивизии. Так что мы тоже, как бы, генералы, поэтому можем спокойно общаться почти на равных.

— А не слишком ли вы молоды для таких званий? — усомнился генерал. — Хотя от коммунистов можно чего угодно ожидать.

— Нет, не молоды, — пожал плечами в ответ. — Я просто так выгляжу, а на деле — примерно вашего возраста. Хотите — верьте, хотите — нет. Будет желание — даже позже объясню, как так получилось. И нет, мы не коммунисты. А она так вообще — дворянка. Круто, правда? Дивизионный комиссар — и дворянка. Именно за это я её на данную должность и назначил. Люблю эпатировать публику — не только немецкую, но и советскую.

Тот ничего сразу не ответил. Предупреждая следующий вопрос, поясняю:

— Нет, никто таких 'клоунов' на подобные должности в советском руководстве ни за что бы не назначил. Я сам это сделал. Мне можно.

— Это почему же?

— Предлагаю на выбор два варианта. Либо я сбежал из психушки — и мне точно всё можно, либо я путешественник во времени.

Для доказательства второго варианта тут же продемонстрировал, как у меня появляются в руках и исчезают разные предметы. Психи так не умеют. Потом решил, что всякая мелочь — несолидно, и материализовал рядом с нашим столом генеральский Мерседес: позволил на него полюбоваться — и убрал обратно.

Интересно, а если бы я материализовал слона? Вот бы он удивился! Правда, слона у меня пока нет. Значит, есть куда расти. А пока и Мерса хватает: он на секунду приоткрыл рот, затем сжал челюсти и кивнул, будто подтверждая свои мысли. Выдержка выходит не абсолютно железная.

— Правда, есть ещё вариант, что я просто фокусник или шарлатан вроде вашего Мессинга, — пояснил я.

— Он не немец, он еврей, — возмутился генерал.

— Всё равно шарлатан, даже если еврей, — не стал спорить я.

После чего всё‑таки провёл свою типичную лекцию о теории путешествий во времени. Ну надо же мне как‑нибудь объяснить, почему я так молодо выгляжу. Решил, что генеральское звание примерно равняется профессорскому, поэтому не стал вызывать школьную доску, а продемонстрировал всё на листе бумаги. Не знаю, поверил ли мне до конца немец или нет, но спросил:

— И зачем я мог понадобиться путешественнику во времени?

Однако я решил сделать паузу. Материализовал в руке чашку горячего чая и немного отпил. После чего спросил:

— Чай? Может быть, кофе?

Хотя с последним я, на самом деле, рисковал. Это был не мой кофе, а Любови Орловой. По договору весь трофейный кофе, почти весь трофейный сахар и весь трофейный шоколад принадлежали ей. Однако девушка ничуть не возражала. Редкие вещи в том числе для того и нужны, чтобы можно было угостить достойного гостя. А генерал, даже если он вражеский, таким вот достойным гостем по любому определению является.

— Пожалуй, откажусь, — ответил Вольф. — Всё же хотелось бы для начала узнать, зачем я понадобился путешественнику во времени?

— Правильный вопрос, — обрадовался я. — Но понадобились мне не вы, а вот эта ваша книжечка.

— Зачем? — окончательно запутался генерал.

— Ну, у вас она, может, и не является чем‑то особенным, а у нас — раритет. Особенно с авторским автографом. Правда, есть проблема: кроме автографа ещё и дарственная надпись. Как военный трофей всё равно сойдёт, но хотелось бы большего.

— Ну извините, надписей подделывать я не умею, — усмехнулся генерал.

— Так и не надо подделывать, — пояснил я. — Просто рядом можно написать ещё одну дарственную надпись. Что‑то вроде: 'Товарищу Ивану Гроза, на память о случайной встрече во временно оккупированном Минске, от генерала Карла Фридриха Отто Вольфа'.

Я сделал глоток чая, давая ему осмыслить предложение. После чего продолжил:

— Правда, круто придумал? Ну, ещё и штампик вашей дивизии поставить — что тоже будет неплохо.

Генерал смотрел на меня с некоторым недоумением и непониманием. Не какие‑то военные секреты выпытываю, а пытаюсь книжку себе от него получить. Да, ценную, да, памятную — но всё равно всего лишь книжку. Как бы не подумал, что я действительно из психушки сбежал. Ведь там, у нас в будущем, психушки тоже есть. Не могут не быть. Вот прямо из неё в прошлое и сбежал.

— Я, кстати, не бесплатно всё это прошу, — решил продемонстрировать ему и пряник. — Нет, отпустить точно не обещаю. Первым же самолётом в Москву — пусть товарищ Сталин решает.

— Что же тогда? — спросил немец.

— Могу разрешить написать письмо близким. И обязуюсь его отправить при первой же возможности. Я ведь не единственный раз Минск посещаю — будут и он, и другие города. А там, по возможности, может, на почту зайду, а может, прямо на стол начальнику гестапо положу. Представляете, как он удивится: приходит утром на работу, а в закрытом кабинете на столе лежит ваше письмо?

Генерал невольно хмыкнул — видимо, действительно представил. Возможно, даже себя на месте такого начальника. А я тем временем продолжил:

— Я даже разрешу написать ещё одно — уже сопроводительное письмо для этого начальника гестапо или любого другого, кому в руки попадут данные документы. Даже разрешаю рассказать о том, кто я, при каких обстоятельствах мы встретились, и вообще — всё‑всё. Даже вон тот мой листочек с графиками и теориями путешествий во времени приложить можно будет. Правда, в последнем случае письмо будет отправлено не сразу, а с некоторой задержкой. Вот как объявлю публично, что являюсь путешественником во времени, так и отправлю.

Поверил или нет, но генерал сразу начал торговаться. Скорее всего, даже поверил — потому как, если я не выполню своих обещаний, то не имеет значения, чего бы я там наобещал.

Единственная уступка, на которую я согласился, — уничтожить его печать. После того как она будет проставлена на моей книге и на его письмах. Вначале он хотел её тоже отправить в Германию, но тут уже я не согласился. Так‑то мне без разницы, но это уже будет не письмо, а посылка. Большая разница.

Уничтожить же печать мне было абсолютно не жалко. Лично мне она была нужна в одном‑единственном случае — в качестве оттиска на книге. Я вообще считаю, что чем больше там всяких разных печатей и отметок, тем лучше. Ну, кроме того случая, когда это печать из соседней библиотеки, откуда книга была украдена.

Передать руководство вместе с документами? А зачем? Её актуальность будет утрачена в тот самый миг, как только станет известно о похищении генерала.

Разговаривали мы всё это время, естественно, на немецком. Моего второго уровня знаний вполне хватало — хотя и не всегда. Куда лучше владеющая языком Любовь Орлова иногда помогала при переводе.

В моё время эта книга не то чтобы запрещена, но оборот её сильно ограничен. Во всяком случае, в России. Хранить дома ты её вроде как можешь, а вот как-либо распространять — уже нет. Но возникает резонный вопрос: откуда ты её получишь на домашнее хранение, если продавать её нельзя не только тебе, но и всем остальным? Поэтому там я мог раздобыть такой фолиант разве что случайно, найдя на мусорке. Не то чтобы я о ней мечтал, просто никогда об этом не задумывался.

Зато здесь и сейчас, когда книга идёт как законный военный трофей, я и не думаю от неё отказываться. Главное — по возвращении домой не доставать её из инвентаря и ни перед кем не хвастаться. Ну а если вы не игрок и у вас нет пространственного кармана, то лучше таких книжек на полку не ставьте. Запретить, может, и не запретят, но очень даже могут поинтересоваться: откуда вы её, собственно, взяли?

Интересно, а как с ней обстоят дела в это время, в Союзе? По идее, тоже должна быть под запретом. Хотя, насколько я знаю, существует вполне себе официальное советское издание в переводе на русский язык — Григория Зиновьева, кажется. Но там был довольно ограниченный тираж 'для служебного пользования', так что у рядового гражданина дома она точно не найдётся.

Я покосился на бойцов своей дивизии, стоящих в почётном карауле. Вряд ли кто-нибудь из них знает немецкий достаточно, чтобы понять, что за 'литературу' мы сейчас обсуждаем. Любовь Орлова же и глазом не моргнула. Оно и понятно: пообещала мне стоять за спиной и 'подавать патроны', и для неё это не пустой звук. Она поддержит меня почти во всём, даже если сама не согласна. Потом, наедине, конечно, всё выскажет, но при людях поддержит.

Пока мы торговались, я вспомнил, что приобрёл в Минске несколько фотоаппаратов. Здоровые бандуры на треногах, которые считаются устаревшими даже сейчас. Зато качество фотографии у них довольно высокое — просто благодаря огромному размеру кадра.

С чего бы я их вспомнил? Ну так, передо мной сейчас сидит реальная знаменитость — генерал из сериала 'Семнадцать мгновений весны'. Сам Карл Фридрих Отто Вольф. А многие попаданцы при возвращении фотографиями со знаменитыми личностями хвастаются. Так чем же я хуже?

Думал, придётся уговаривать, но нет — Карл сам сразу согласился. В качестве фона был взят его же Мерседес. Хотел сделать аж четыре кадра — немало для этих дней, но совсем смешная цифра для меня. Генерал один с Мерседесом, Генерал со мной, Генерал с Любовью Орловой, Все втроём. Зарезервировал пятую пластинку для бойцов дивизии, но никто, с вражеским генералом фотографироваться не пожелал. Как и моя подруга.

Да, Любовь Орлова фотографироваться с генералом наотрез отказалась. Одно дело — потанцевать где-нибудь в ресторане с немецкими офицерами и невзначай выведать какую-нибудь полезную информацию, а совсем другое дело — какой-то уже пленный генерал. Кому он нужен?

— Ничего ты не понимаешь, — попытался объяснить я. — Мы же эти фотки прямо у себя здесь, в фотолаборатории, распечатаем и ещё автографы успеем взять до того, как отправить генерала нашему командованию.

— И зачем? — действительно не поняла она.

— Ну как же? Чем ты потом собираешься перед внуками хвастаться?

— Перед нашими внуками, — особенно выделила она голосом слово 'нашими', — мы будем хвастаться твоими фотографиями с генералом.

Тут даже я не нашёл аргументов, что ответить. Однако вместе со мной на фоне генеральского Мерседеса и отдельно за его рулём девушка сфотографироваться всё-таки не отказалась.

Осталось надеяться, что я ничего не напутал и фотографии получатся. Жаль только, что к тому времени, когда я их распечатаю, генерал уже будет где‑нибудь в Москве — и автограф взять не получится.

Да, я помню что именно фотографов среди нанятых специалистов у меня больше всего. Однако вытаскивать их здесь и сейчас посчитал излишним. Мне с ними самому для начала стоит познакомиться и выяснить квалификацию. Однако, буду надеяться, что распечатать фото они успеют и свой автограф я всё-таки получу.

А ещё весь этот показательный цирк я затеял не без задних мыслей. Ни на минуту не сомневаюсь, что наши, заполучив генерала, очень внимательно его допросят — не только о его генеральских делах, но и лично обо мне. Ещё большой вопрос, чем будут интересоваться сильнее.

Вначале, конечно, офигеют. Так‑то ничего особенного: всяких сумасшедших и психов всегда хватало. Но обычные психи генералов не захватывают и командованию их не передают. Потом подумают, проанализируют — и офигеют ещё сильнее. В результате же получат что‑то вроде косвенных доказательств того, что я действительно путешественник во времени. Никому другому такие танцы с бубнами вокруг обычной (в это время) книги просто не понадобятся. Как и вокруг фото с автографом.

Также они получат информацию о том, как можно на меня повлиять, чем можно меня подкупить и что можно мне подарить, чтобы сложить о себе хорошее впечатление. А то наградят ещё каким‑нибудь орденом — и что мне потом с ним делать? Нет, так‑то понятно: с гордостью носить, тем более что заслужил. Но если к ордену ещё и книжка хорошая в подарок будет прилагаться — это вообще замечательно.

Кстати, слышал, что товарищ Сталин тоже большой любитель книг. Серьёзно над ними работает: отмечает всё прямо в тексте своей рукой, делает заметки на полях, записывает туда свои мысли и много‑много‑много другого. Ну так вот, я уже знаю, чего у него попросить, если он по неосторожности меня спросит. А что, если попросить у Сталина автограф на 'Майн кампф'? Прямо на этот самый. Или взять вариант на русском языке — тоже редкое издание, кстати. Вот бы музейные работники удивились! Но я и сам понимаю, что это всё просто фантазии.

Хм, а ведь сейчас тут живёт очень много интересных личностей, у которых тоже можно... скажем так, спереть их личные библиотеки. Ну или не спереть, а выменять на что‑нибудь для них более интересное. Возьмём, например, того же Гагарина. Сильно сомневаюсь, что у него уже есть хоть какая‑нибудь библиотека. Ну так не проблема: я могу ему подарить, а потом выклянчить обратно. Даже сам для него хороший экслибрис сделаю — он его на все книги лично поставит, на каждой распишется, а потом мне это дело подарит.

Чего‑то не туда я думаю. А то уже поймал себя на том, что на полном серьёзе составляю список, какие книги должны быть в личной библиотеке у Юрия Гагарина. Труды Циолковского — например, обязательно. 'Аэлита' Толстого — тоже непременно. 'Звезда КЭЦ' Беляева — конечно же, туда же. Ну и 'Девочка с Земли' Булычёва — вообще без всякого сомнения. Без Алисы в космос ну никак нельзя. Хотя... стоп, она вроде бы была позже написана.

Усмехнулся, представив, как Гагарин подписывает книгу, которой ещё нет. И тут же представил себе, как это можно чисто технически осуществить с помощью инвентаря. То есть заполучить автограф у какой‑нибудь реальной исторической личности на какую‑то тоже реально написанную книгу, но которой в его время ещё не существовало. Не прямо сейчас, а вообще в принципе.

Пронести в прошлое в инвентаре достаточно высокого уровня предметы из будущего можно. Но вот вытащить их из пространственного кармана уже не получится — абсолютный системный запрет. Так и не надо никуда вытаскивать. Можно прямо внутри на печатной машинке перепечатать или даже просто сфотографировать. А уже снаружи выпустить эту книгу и получить у кого надо автографы. Да, муторно и долго, но ничего невозможного в этом нет.

Прикинул в уме: допустим, беру редкое издание, сканирую его в инвентаре, потом печатаю копии на месте. Дальше — встречаюсь с нужным человеком, вручаю ему экземпляр и прошу оставить подпись. Получаю автограф, сохраняю книгу в инвентарь. В итоге — уникальный артефакт: подлинный автограф на книге, которая исторически ещё не вышла.

Но тут же одёрнул себя. Во‑первых, это колоссальная трата ресурсов: времени, энергии, места в кармане. Во‑вторых, зачем? Чтобы потом хвастаться перед музейщиками? Или чтобы самому любоваться на коллекцию? Это уже не хобби, а мания.

Вот именно — куда‑то не туда меня заносит. Да и не собираюсь здесь так долго оставаться, чтобы ещё с Гагариным или с Толкином встречаться и библиотеки у них выманивать.

Хотя... Толкин сейчас как раз где‑то в Оксфорде дописывает вторую книгу про хоббитов. Вот бы заглянуть к нему, угостить чаем из будущего и попросить расписаться на черновиках. Хотя — какой, нафиг, чай, тем более из будущего? И раз уж на то пошло, трофейный шнапс надо брать, так как Толкин — немец.

Я вроде бы как раз собирался в эфир из Шервудского леса выходить? Так почему бы и в Оксфорд не заглянуть — тем более что совсем недалеко. Если верить карте, Англия маленькая, там всё рядом. И лично для Толкина даже исключение сделаю: вместо дырявых носков подарю ему целые. Заслужил!

Но нет, это уже точно клиника. Мне бы в тут выжить, а не по Англиям за автографами бегать.

Ну а если подумать? Не ради носков и автографов, а чисто теоретически... Какие возможности даёт Система и её пространственный карман? Ведь не обязательно книги в инвентаре перефотографировать и — тем более — на печатной машинке перепечатывать. Можно из будущего захватить какое‑нибудь вполне себе современное печатное оборудование: с компьютерным управлением и целым архивом любых книг на электронных носителях. Главное — добыть местной бумаги, местных чернил и других материалов, необходимых для создания книги. Оборудование вынести не получится, зато готовую продукцию — сколько угодно.

А ведь так можно поступать не только с книгами, но и с любыми другими материальными объектами. Взять хотя бы современные для меня станки с ЧПУ. И уже в прошлом, из местного металла, хоть автомат Калашникова, хоть какое‑нибудь более современное оружие — штампуй и выноси наружу сколько хочешь.

Поэтому системный запрет кажется странным: если его можно так легко обойти, то в чём его смысл? Не таскай сразу готовое, а создавай тут, на месте — и тогда можешь пользоваться Представил, как у меня прямо сейчас выскакивает системное сообщение за такую мудрую мысль:

Внимание! Повышены характеристики:

Удача: +1

Но нет — эта Система, к сожалению, так не работает. И за любой удачный 'плевок' уровни не повышает. Зато за нарушения наказать, скорее всего, может. Во всяком случае, учёные проанализировали статистику успешных завершений испытаний и пришли к такому выводу. Доказательств нет, но выживание одного из десяти — слишком уж мало.

Так что с такими экспериментами надо быть очень осторожным — даже если я их когда‑нибудь буду совершать.

Глядя на отжатую книгу аж с двумя автографами, я задумался о персональном экслибрисе для неё. Ну да, экслибрис специально для одной-единственной книги — тоже идея. Сюда бы прекрасно подошёл Гитлер. Только не нормальный, а слегка глуповатый. Хотя нет — глуповатый, это уже Иванушка-дурачок получается, исключительно положительный персонаж. Пускай Гитлер на экслибрисе будет туповатый.

Только вот в чём проблема: чтобы так изобразить — и никто не перепутал, — тут талант нужен. А я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что такими талантами не обладаю. Если найду того, кто сможет сделать, то обязательно попрошу. Да и потом, почему сразу для одной-единственной книги? Экслибрис с туповатым Гитлером прекрасно подойдёт вообще для всех книг на немецком. А они у меня ещё, несомненно, будут. Библиотеки ведь можно и в Германии грабить. И если минскую я спасал, то германские буду именно грабить.

На самом деле об автографе с Гитлером я задумывался ещё до прихода Системы. Зачем мне такой вообще мог понадобиться в двадцать первом веке? Ну так — для книг Ремарка же! Это во всём мире он классик мирового уровня, а в Германии его сильно недолюбливают. Там он иначе чем предателем и не считается.

Предай он именно Гитлера — после войны к нему никаких претензий не было бы. Даже героем считался бы. Только он предал не Гитлера, а Германию и её народ. Втихаря сбежал бы и так же тихо свои книжки писал — тоже претензий почти не было бы. Так ведь нет: в самый трудный час для страны, когда она воевала из последних сил, этот по заграницам тусовался. Причём по вражеским заграницам. Примерно как сейчас наши иноагенты.

Хотя это я загнул. Ремарк — он хоть и предатель, но действительно очень большой талант и мировой классик (везде, кроме Германии). А эти за пределами России — никто, и звать их никак. Никому нафиг не нужны. И после смерти их ничего, кроме забвения, не ждёт. Побыстрее бы.

А экслибрис с Гитлером я всё равно сделаю. Причём два. Как для книг на немецком языке — с туповатым фюрером, так и персональный для Ремарка — с абсолютно нормальным и адекватным. Вот их вместе туда и помещу. Ну как сейчас классики мирового марксизма‑ленинизма: профили, накладываемые друг на друга. Идеально же! Думаю, этот заслужил. Они оба заслужили. Классики ремаркизма‑гитлеризма.

Можно, конечно, сделать ещё и бесноватым, но нет. Это давно стало его фирменным стилем. Так что — ещё за комплимент примет? Но именно такой как раз сделать легче всего. Берёшь любую советскую карикатуру и просто копируешь. Тут даже наш дивизионный гравёр справится. Нужно будет ему поручить. А ещё лучше — попросить Орлову: у неё лучше получается договариваться с творческой интеллигенцией.

Всё, решено: делаю не два, а три экслибриса. Первый — со слегка туповатым Гитлером — для книг с его личным автографом. Второй — с Ремарком и нормальным Гитлером как закадычными друзьями — для книг самого Ремарка. Ну а третий — с бесноватым фюрером — для вообще всех книг на немецком.

Кроме привета от Штирлица, мне пришёл ещё привет от Системы. Давненько она о себе ничего не напоминала. Неожиданно выскочило системное сообщение о том, что у меня повышен уровень пространственного кармана. Вернее, был бы повышен, если бы я туда вложил соответствующее очко. А так — просто достиг очередной личной косой сажени в кубе.

На самом деле я такого сообщения ждал ещё в Минске, когда ковырялся в развалинах. Но там ничего подобного не последовало. Потом ждал, когда формировал два еврейских партизанских отряда. Немало им всего высыпал из вне лимита, и по логике вещей именно тогда и должно было что-то подобное произойти. Но нет, не произошло, и вот вдруг — из-за совсем какой-то мелочёвки: листа бумаги для генеральского письма семье! Видимо, только её и не хватало для перехода количества в качество.

Я чуть было не сбился при разговоре с генералом. Но мы уже обо всём договорились, и я просто отмахнулся от сообщения — посмотрю потом, сколько мне там чего добавили. Тем более что фактически ничего и не добавили, просто узнаю, какой у меня теперь размер пространственного кармана.

Глава 23 Подарок Товарищу Сталину

Кроме Мерседеса и книги с автографом мне от генерала досталось ещё кое-что. Небольшая сумма денег. Действительно небольшая, но на день погулять по городу вполне хватит. Это вовсе не значит, что я собрался туда возвращаться, однако на некоторые идеи находка меня навела. А с чего я, собственно, решил, что истратил все деньги? Во вне лимит я грёб много и разного, не исключено, что и наличность там пробегала. Вот по такому случаю я и решил провести ревизию.

Зашёл в инвентарь, уселся поудобнее. И нет, вовсе не в позу лотоса — для комфорта люди кресла изобрели, и у меня парочка таких в запасе имеется. Устроился, представил себе вне лимит и попытался сосредоточиться на мысли о деньгах. Ничего не вышло. Если оно и работает, то точно не так. Но у меня как раз на этот случай был план 'Б'. Я взял те купюры, что достались от генерала, всмотрелся в них, зафиксировал образ и попытался найти в кучах барахла нечто подобное.

Получилось! Причём 'засветок' оказалось, как ни странно, немало. Вот, например, в том хламе, что мы прихватили у ремонтников трофейной техники: несколько купюр, но нашлось. Скорее всего, чья-то заначка. И таких мелких 'схронов' обнаружилось ещё несколько штук в самых неожиданных местах.

Однако всё это было ерундой по сравнению с главной целью. В одном из взятых на вокзале вагонов таких купюр было не просто много, а очень много. Я их оставил на потом чтобы не пропустить никакой мелочёвки. Быстро разобрался с мелкими заначками. Теперь нужно было понять что это же мне попалось в виде крупной добычи? Осмотрел внутренним взором пространство вокруг денег. Не узнать сейф было трудно. И он там был не один, только во втором хранились какие-то документы.

Вообще странный вагон. Помню, как в первый раз ощупывал буквально каждую деталь полуторки, пытаясь найти топор и лопату. С тех пор я опыта поднабрался, но если задача не связана с признанными Системой навыками, всё равно непросто. Вот несколько книг в том вагоне нашлись сразу. Радиостанция там, кстати, тоже была — её я нащупал легко. Всё остальное приходилось перебирать внутренним взором буквально на ощупь. Однако здесь, в инвентаре, времени у меня навалом — можно и покопаться.

Что могу сказать... Вагон оказался непростым: один большой зал, несколько кабинетов и еще пара купе со спальными местами. Судя по всему, когда я его утащил, там даже были люди, но все они просто посыпались на рельсы, когда вагон ушёл во вне лимит. Почему я так решил? Просто форму нашёл — не аккуратно повешенную в шкаф, а валяющуюся в самых разных местах, будто хозяева из неё мгновенно испарились. Такое, конечно, тоже бывает, где и как только люди свою одежду ни раскидывают, но подозреваю, что моё предположение верно.

Выходит, я по незнанию спёр целый штабной вагон или что-то очень на него похожее. И высыпались на рельсы не простые солдаты, а высший офицерский состав, а то и генералитет. Была реальная возможность захватить очень полезных пленных! Но тогда я ни о чём подобном не знал, и теперь уже поздно жалеть об упущенной возможности. Документы я сейчас даже проверять не буду — когда представится случай, сдам их нашим, пусть разбираются. Однако сейфы — это серьёзно. Тот, который с деньгами, я просто перетащил из вагона в основное пространство инвентаря.

Вскрыть такой аппарат или агрегат или скорее артефакт, даже если он находится в реальном мире, с помощью пространственного кармана — пара пустяков. Дверь и замки, какими бы сложными и надёжными они ни были, не являются частью монолитной конструкции. Можно просто прикоснуться и отправить в инвентарь любую деталь по отдельности. Или, наоборот, извлечь из инвентаря. А уж когда всё это и так находится внутри, можно извлечь содержимое, даже не вскрывая оболочку. Что я, собственно, и проделал.

Денег оказалось даже больше, чем в кассе у тех контрабандистов. Нет, у последних в общей сумме разных валют было, пожалуй, побольше, но если считать только немецкие марки — этот сейф побеждал с отрывом. Хоть бери, возвращайся в Минск и гуляй на широкую ногу. Ага, особенно после того шума, который там поднимется после моей последней операции... Так что не судьба. Деньги опять есть, а тратить их по-прежнему некуда.

После захвата генерала планов было много и всяких. Самым логичным и правильным казался тот, где нужно познакомиться с новыми членами дивизии. Тем более что все они — не просто случайные бойцы, каких у меня и так хватает, а вполне полезные специалисты. Но логика бывает разной. Начнёшь знакомиться — придётся и быт организовывать, и решать кучу других сопутствующих вопросов.

А именно сейчас полно других дел. Например, нужно закрыть обязательства, которые я взял на себя по переброске родственников из гетто на советскую территорию. Казалось бы, их не так много, и места в пространственном кармане они почти не занимают, но всё равно хотелось сделать это сразу и забыть. А для этого нужно либо самому туда смотаться, либо захватить достаточное количество самолётов с пилотами, которые всех перевезут.

Да и сам генерал — птица высокого полёта. Будет совсем не лишним передать его нашим как можно быстрее. На фоне тяжелых поражений первых этапов войны захват такого чина станет весьма весомой победой.

А ведь есть ещё и 'в-третьих', которое можно смело ставить на первое место. Зачем я вообще в Минск полез? За радиостанцией! Ну так надо быстрее доводить её до ума и выходить в эфир. В идеале — совместить оба события: перебросить нашим генерала и тут же объявить об этом всему миру. А то ведь я не сомневаюсь — припишут успех себе. Хотя, чего уж там, и после моего эфира всё равно попытаются приписать.

Так что откладываем знакомство со специалистами до лучших времён и активно занимаемся подготовкой радио, а параллельно — организацией переброски за линию фронта. Тут уж как получится: либо самому, либо самолётами.

Заодно напомнил своей подруге, что передавать нашим надо будет не только захваченные у врага документы, но и все наши собственные отчёты. Копию журнала боевой действий Первой, Краснознамённой, Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Иван Василича, и все документы которые мы оформили на недавно созданные партизанские отряды, много чего ещё.

— У меня давно всё готово, — спокойно ответила Любовь Орлова. — Можно хоть сейчас отправлять.

— Ну хоть у кого-то всё готово, — обрадовался я. — Кстати, о партизанах...

Вспоминая недавнюю мороку с формированием двух новых подразделений, я усмехнулся невольной шутке, которая получилась сама собой. Вроде бы и в моём стиле, а вышло совершенно случайно: ЕПО-2 и ЕПО-3. А где первый отряд? Наверняка ведь информация быстро дойдёт до немецких компетентных органов, и они станут землю рыть в поисках загадочного 'Первого еврейского'. К сожалению, они довольно быстро сообразят, что под первым номером имелась в виду моя Первая Краснознамённая.

И тут у меня возникла интересная мысль. А не помочь ли немецким 'комрадам' в их нелёгком труде? Вырезать ещё одну печать в том же стиле — 'ЕПО-1' — и время от времени совершать от их имени какие-нибудь особо громкие акции. С продажей листовок от их имени, например. Пускай ищут самый неуловимый партизанский отряд в истории. После моей дивизии, конечно.

Понятно, что физически формировать я его буду 'немножко потом', однако кое-что стоило сделать сразу. Поделился идеей с Любовью Орловой и предложил ей создать этот фиктивный отряд на бумаге прямо сейчас. Чтобы передать на Большую землю документацию сразу по трём созданным подразделениям. Забавно будет если немецкая разведка добудет подтверждение ещё и из Москвы.

Опасался, что девушка возмутится такой наглой подделке документов, но нет — она даже глазом не моргнула. Двойную бухгалтерию и прочие связанные с ней фокусы человечество наверняка придумало одновременно с письменностью. Или даже раньше. Хотя один вопрос она всё-таки задала:

— Кого записывать командиром отряда?

Вопрос, конечно, интересный. Я думал недолго и почти сразу ответил:

— Запишем самого известного еврея.

— Иисуса? — удивилась моя подруга.

— Нет, более известного. Рабиновича! Там, у нас в будущем, я про Рабиновича слышал гораздо чаще, чем про Иисуса, так что он идеально подойдёт.

И ведь не соврал. Анекдотов про Иисуса я так сразу и не вспомню, а вот про Рабиновича можно не один том написать. Правда, пришлось это объяснять Любови Орловой, а то она не сразу прониклась. Зато потом печать изготовили и документы оформили без проблем. И чего мы только этому первому еврейскому партизанскому отряду на бумаге не передали... Там даже артиллерия числилась! И танки! Расписываться за всё это добро пришлось мне самому. Недолго думая, я вывел размашистую подпись: 'Т. Раби'. Сокращение от 'товарищ Рабинович'. Красиво и символично.

То, что в начале рассматривалось исключительно в виде шутки, всё больше и больше обретало реальность. И это я не о фиктивном отряде. Постепенно конструировал свою новую радиостанцию, способную вещать если не на всю страну, то близко. Пока что в виртуале, разглядывая похищенное оборудование внутри вне лимита пространственного кармана. Хотя на бумаге некоторые схемы тоже записывал и вырисовывал. Ни на секунду не сомневался, что всё получится. Правда, такая мощная штука ни на батарейках, ни на автомобильных аккумуляторах работать точно не будет — нужна либо городская электросеть, либо, что предпочтительнее, мощный генератор.

Что интересно, именно он у меня уже давно есть. Был при тех самых ремонтных мастерских. Я тогда всё грёб не глядя, но позже опросил наших военнопленных, как они там работали. Оказалось, что в мастерских даже электричество было, и токарный станок (и не только он), который от этого генератора запитывался. Теперь это всё моё. Правда, пока лежит во вне лимите, так как не требовалось. Так что уже можно потихоньку вспоминать частоты 'Маяка'.

Почему я так зациклился на 'Маяке'? Да, я прекрасно знаю, что сейчас, то есть до войны, он — не совсем та всесоюзная радиостанция, которая была в моей молодости. И что? Здесь и сейчас она будет вещать именно так, как захочу я. Я вообще могу выбрать любую волну, какая мне вздумается, хоть ту самую радиостанцию судного дня, и плевать мне на любые международные соглашения, права и прочее-прочее-прочее. Могу хоть частоты центрального берлинского радио занять — и что мне Гитлер сделает? Будет со мной на тех же частотах переругиваться? Да, он может.

Другой вопрос: кто меня на этих волнах будет слушать? Сейчас у населения с радиоприёмниками не очень. Вернее — совсем плохо. Но, если честно, я ни на какое население особо и не рассчитываю. Если кто-нибудь случайно поймает сигнал и будет каждый день с нетерпением настраиваться на мою волну — я не против, но главные слушатели будут не они.

В чём я ни на секунду не сомневаюсь — так это в том, что все спецслужбы мира будут круглосуточно дежурить на моей волне и с нетерпением ждать очередной передачи. Если ты никто и звать тебя никак — ты никому не интересен. Как в моё время говорят: 'ноунейм'. Однако если ты здесь — единственный путешественник во времени и создаёшь уникальнейший контент, то слушать тебя будут все.

Сначала — все спецслужбы, а потом вообще все, кто сможет себе это позволить. Вот, собственно, ради этих спецов я и буду вещать. Разбавляя эфир песнями из будущего и усиленно делая вид, что это для населения.

Попаданец я в конце концов или где? А любому уважающему себя попаданцу положено давать советы товарищу Сталину. Вот и я... Собираюсь ли я войти в кабинет к Сталину и рассказать ему всё, что я думаю? Заманчиво, но — спасибо, не надо. Лично — точно не надо. А ведь есть ещё кабинеты Гитлера, Черчилля, Рузвельта и многих других. Мне что, ко всем им каждый день бегать? Нет уж, пусть сами за мной бегают. Ну, или назначат специально обученных людей, которые будут слушать и им докладывать. А у меня уже много всяких баек наготове, которые я им всем скормлю. Да ещё и в прямом эфире — так просто не отмахнёшься.

Например, про тот же Манхэттенский проект. Нет, именно о нём сейчас не буду. Да и кому он интересен? Взорвался и взорвался — технику безопасности надо соблюдать. Или, допустим, тот же Трумэн. Вот кому этот придурок интересен? Если я сначала о нём всяких гадостей наговорю, а потом он вдруг бесследно исчезнет, то подозреваемый понятен. А если он, например, просто случайно исчезнет — то мало ли почему? В любой стране мира каждый год тысячи людей пропадают без вести безо всяких на то причин. И чем, спрашивается, запасной президент в этом смысле лучше какого-нибудь простого гражданина? То-то же. Ничем.

Вообще, я на эту тему не один раз думал. Причём не только о том, что говорить, но и о том, о чём стоит умолчать.

Рассчитываю ли я всерьёз, что мою радиостанцию весь Союз будет слушать, как я это уже успел пообещать той же Любови Орловой? А за ним и весь мир? Конечно же, нет. В СССР сразу после начала войны вышел указ о сдаче всех радиоприёмников населением. Как бы и некому больше слушать. Понятно, что сдавали далеко не все, и слухи всё равно поползут. Забавно будет посмотреть, как компетентные органы по этим слухам станут отлавливать диссидентов, втихаря слушающих эфир. С одной стороны — жаль, что это уменьшит мою аудиторию, а с другой — ничуть не жаль.

Так что нет, и Высоцкий, и любая другая музыка из будущего (в первую очередь из советского будущего) — это так, баловство. Способ привлечь внимание. Создать эдакий неповторимый маркер. На самом деле я очень рассчитываю, что мою радиостанцию будут слушать именно компетентные органы. А вслед за ними и руководство страны. Не сильно ли я замахнулся? Нет, с органами как раз всё понятно — это их работа, а вот с руководством...

Сочтут ещё одной поддельной радиостанцией на русском языке, каких сейчас полно и дело с концом. Ну да, сочтут. Даже несмотря на то, что моя будет очень сильно отличаться от всех ныне существующих. На самом деле подделать радиостанцию крайне трудно. Имею в виду — не для обывателя, а для специалистов. Даже в наше время у каждого радиопередатчика есть свои, как бы это сказать, 'отпечатки пальцев', которые не спутаешь ни с чем.

Правда, в моё время существуют миллиарды этих передатчиков, и отличить их друг от друга не каждый компьютер сможет. Зато сейчас — совсем другое дело. Это под силу даже людям с хорошим музыкальным слухом. Вот они легко и определяют по характеру сигнала, что это за техника. А учитывая то, что свою я спёр из Минска, где сейчас немцы, нетрудно догадаться, что они подумают в первую очередь. Хотя нет, именно этого и не подумают, вернее — не опознают. После моих доработок звучать она будет совершенно по-другому.

Чего бы ещё учудить такого, чтобы меня начали воспринимать как равного? Хотя это я, конечно, хватил лишнего. Никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не станет воспринимать частное лицо как ровню государству. Даже самая банановая из всех банановых республик — из тех, в которых и бананы-то никогда не росли, — не будет. Каким бы могущественным и богатым ни был этот 'частник'. Сегодня ты политиков покупаешь, а завтра вдруг оказываешься на скамье подсудимых за неуплату налогов. Хотя это вряд ли — скорее всего, просто 'случайно' утонешь в собственном бассейне.

Поэтому вопрос надо ставить иначе: чего бы мне еще такого учудить, чтобы меня воспринимали если не на равных, то просто всерьёз? А то ведь две самые большие вероятности: либо попробуют подчинить силой, либо, если не получится, станут игнорировать. Ну, допустим, игнорировать я себя не позволю — могу такое в эфир выпустить, что никому мало не покажется. И обязательно выпущу.

Что сделать, чтобы со мной было намного выгоднее сотрудничать, чем пытаться задавить? Ну, для начала — продемонстрировать, что силовой метод со мной не пройдёт в принципе. Это и так понятно. Ну а про условия сотрудничества мне ещё не один раз придётся крепко подумать.

Только я уже почву немного подготовил. Не удивлюсь, если обо мне вовсю ползут слухи по обе стороны фронта.

Сначала из окружения начнут выходить отряды и рассказывать про встреченного в лесу странного чудика с почти детским лицом в брезентовом балахоне, который называет себя путешественником во времени. Про того, кто немного помог оружием и продуктами, и кто способен прямо из воздуха вытаскивать любые предметы — начиная от пулемёта и заканчивая танком... Ну да, линкор в лесах Белоруссии найти трудно, поэтому такой фокус пока не пройдёт, придётся ограничиться танком.

Во всё это, конечно же, не поверят. Особенно после моих признаний, что коммунизм так и не построили. Могут и за идеологическую диверсию счесть. А пулемёт — что пулемёт? Мало ли чего бойцам с голоду померещилось. Даже если поверят в сами манипуляции, то скорее примут за фокусы. В магию могут поверить охотнее, чем в путешествие во времени — и это несмотря на материалистическое марксистское мышление, которое ни магии, ни богов не предполагает.

Затем начнут прорываться пленные из освобождённых лагерей и рассказывать примерно то же самое. Только уже не про брезентовый балахон, а про то, как я лихо выглядел в новенькой форме РККА. Тут уже 'фокусы' были посерьёзнее: немцы в моём пространственном кармане оказывались целыми пачками, вместе с заборами, воротами и многим-многим другим. И свидетелей здесь гораздо больше — отмахнуться уже труднее. Ну и мою лекцию про теорию путешествий во времени наверняка хоть кто-то да воспроизвести сможет. Всё равно не поверят, но это ещё одна гирька на мои весы.

А вот отряд военной разведки — совсем другое дело. Не сомневаюсь, что капитан Громов выведал у меня даже больше, чем я сам планировал ему рассказать. А тут и захваченный аэродром, и рация, которую я переделал и аналогов которой в данном времени просто нет. И прихваченные свидетели, уже состоявшие в моей партизанской дивизии... Ну и вся та чушь, которую я нёс, обещая войну в прямом эфире. Когда ты о таком у вечернего костра рассказываешь — это одно, а когда действительно выходишь в эфир — совсем другое.

Ну и последний штрих — пленный немецкий генерал. Уж это-то проигнорировать будет трудно. Да, не повезло мне немного с этим генералом... Почему не повезло? Так от него же я и выяснил, что в это же самое время в Минске присутствовал сам Гиммлер! Представляете, какой был бы удар по всей нацистской идеологии, если бы главного идеолога доставили в Кремль повязанным розовым бантиком? Вот я и говорю — не повезло. Но на первое время и простого генерала хватит. Тем более что я не собираюсь останавливаться на достигнутом.

Только переброски одного генерала как бы мало. Планирую сделать максимально масштабную акцию. Два пилота, которые у меня уже есть, смогут перегнать два транспортных самолета. Плюс один пилот из гетто, которого я пока в расчет не беру. Маловато будет. Где бы достать ещё пилотов, чтобы захватить целый немецкий аэродром и весь его вывести своим ходом на нашу сторону? Вот это было бы круто.

Ну и, как уже сказал, я в любом случае не собираюсь останавливаться на достигнутом. Будут другие акции, другие самолёты, другие пленные. Ну и сам тоже сгоняю на 'Большую землю'. Нет, вовсе не для знакомства с руководством — пока ещё сильно рано. Никто всерьёз разговаривать не будет, а вот захватить постараются непременно.

Вот вывалю где-нибудь под Москвой, возле дачного посёлка — в идеале, прямо возле дачи самого Сталина, — несколько десятков немецких эшелонов с оружием и техникой, а потом выйду в эфир и сообщу: вон, мол, там стоят, забирайте.

А теперь представьте: в лесу действительно стоят эшелоны со всем вышеперечисленным. Стоят сами по себе, абсолютно без рельсов, утонув колесными парами в мягком грунте. Как они всё это потом выковыривать будут — другой вопрос. Поэтому надо не выпендриваться, а поставить груз где-нибудь поближе к дороге. Ну, если вагоны вывезти будет трудно, то сами грузы как-нибудь заберут. Очень полезные и нужные воюющей стране грузы. Плюс сам факт, что всего этого теперь нет у немцев.

И как после этого станут реагировать на мои выходы в эфир? Вряд ли всё ещё положительно, но игнорировать меня не смогут уже ни при каких обстоятельствах. А я ведь ещё начну выполнять 'просьбы радиослушателей'. Вначале вымышленные, типа: 'Вот Мария Петровна из деревни Гадюкино попросила ещё раз исполнить вон ту песню для её сына, который сейчас воюет на фронте'.

Да и не обязательно выдумывать всяких Марий Ивановных или Петровных с деревнями Гадюкино. Бойцы моей собственной дивизии — тоже радиослушатели. И у любого из них может возникнуть желание передать кому-нибудь привет. Как там было в советское время? 'Пользуясь случаем, хочу передать привет всем моим однополчанам'. Вот так и будем делать.

А потом и настоящие заказы пойдут. От кого, спрашивается, если меня мало кто сможет услышать и уж тем более никто не сможет передать такую просьбу? Так от руководства и пойдут, никуда они не денутся. Я ведь прямо в эфире буду интересоваться: какого вам генерала ещё притащить? С генералами, понятно, стопроцентную гарантию дать не смогу, а вот с танками, самолётами и прочими материальными ценностями — это мне вполне по силам.

А пока я посмотрел на карту, вернее, прикинул в уме, где линия фронта, а где дача Сталина, и решил слегка 'урезать осетра'. Да, У-2 — очень хороший самолёт. А главное — тихий и незаметный. Перебираться на нём через линию фронта, особенно ночью — самое оно. Как будто именно для этого он и проектировался. А после наших доработок, с добавлением почти бесконечного топливного бака, на нём можно хоть в кругосветку лететь. Моторесурса хватит. Люди же на байдарках океаны пересекают, почему на У-2 нельзя? Только удовольствие от такого перелета — как от байдарки или биплана-кабриолета — весьма сомнительное.

Нет, Маша Воронова с таким заданием справится, в этом я не сомневаюсь ни на миг. Но пока, как уже сказал, урежем желания. Отвезем эшелоны куда-нибудь поближе — туда, где они фронту будут нужнее. Заодно можно будет выйти в эфир прямо оттуда, чтобы нас не только немцы, но и наши ловили. Да и вероятность, что подарок найдут быстро, будет гораздо выше.

Но про дачу Сталина я не забыл, вы не думайте. Обязательно туда на задний двор какой-нибудь интересный подарочек подкину. Что-нибудь не очень нужное при ведении боевых действий, но максимально впечатляющее. Вот линкор, например, у немцев сопру и прямо там в лесу поставлю.

Почему не очень нужно? А много ли наши в эту войну на море воевали? Вот пусть в качестве памятника и постоит. Хотя в качестве памятника лучше его где-нибудь в Москве водрузить, будет куда более эффектно. Это при том, что такой линкор мне и самому где-нибудь пригодится. В общем, подумаю — может, что другое интересное изобрету. Или вообще не буду всякой такой фигнёй заниматься, уж слишком по-детски получается. Да, шутка в моем стиле, но всё равно ребячество. Местные могут не так понять.

На самом деле главная проблема с линкором — это не добыть, а аккуратно поставить. Особенно не в воду, а на сушу. Он же просто завалится. А чтобы не завалился — это задача для целого коллектива судостроителей и архитекторов. Образования радиоинженера тут точно не хватит. Поэтому придётся и разрешение от властей получать, и совещаться с этим самым коллективом. Но если вдруг разрешат — я всегда за.

Не будет возможности утащить такой линкор в своё время и там им хвастаться? Ну что ж, заберу с собой фото на фоне этого корабля в городских пейзажах. Тоже своего рода военный трофей. Особенно если к этой фотографии прилагаются статьи в газетах о том, как мы его там ставили, и благодарственная грамота от властей города за всё то же самое. Но что-то меня опять не в ту степь занесло. До установки памятников — хоть в виде линкоров, хоть в каком-либо другом — ещё далеко. Да и проверить не помешает: согласится ли Система и инвентарь такую махину принять?

Чего-то мне никаких других идей в голову не приходит. Ну да, немецкий линкор на заднем дворе дачи товарища Сталина — самая креативная задумка. Что-нибудь более оригинальное придумать трудно. Тут нужен свежий взгляд. Вот объявлю конкурс среди своей дивизии: кто лучшую идею выдаст, тому и приз. Или мне об этом конкурсе по радио объявить? Правда, обратной связи нет, да и признаваться в том, что собираюсь посетить с тайным визитом дачу вождя, затея так себе — охранять ведь будут.

Тем более что есть ещё одна причина не воровать линкоры у немцев. Как минимум, на данном этапе войны. Ведь эти линкоры не против нас, а против англичан в основном предназначены. Вот пусть они там между собой и развлекаются. А потом приду я и заберу у тех, у кого останутся!

К читателям:

Для будущего ЕПО-1 нужны анекдоты где Рабинович партизан или такие, которые можно в них переделать. Пишите в комментариях или лучше сразу в специальной теме:

https://author.today/post/783232

Глава 24 Великолепная семёрка

Саму радиостанцию я собрал довольно быстро. Это размышлять над её конструкцией можно было бесконечно долго, а когда в руках появилось конкретное железо, на деле ничего особенного не потребовалось. Даже не знаю, насколько сильно я продвинул местное радиовещание в будущее своим вмешательством. Да, честно говоря, и не задумывался над этим — строил так, как нужно было именно мне.

Однако радиостанция — это не только железо, студия и микрофон. Это ещё и вышка с антенной. Строительство последней со стороны могло показаться эпическим подвигом, но на самом деле в этом не было ничего запредельного. Какова средняя высота обычной сосны? Метров десять-пятнадцать. На самом деле больше, но я взял по минимуму. Сложи несколько штук внахлёст, да хотя бы пять, и вот тебе уже пятидесятиметровая мачта.

Казалось бы — непростое инженерное испытание? Это если строить на века. А если тебе нужно на один раз и плевать, что вся эта конструкция развалится уже на следующий день, то задача становится проще. Сначала я обдумывал вариант разборной конструкции, которую можно было бы постоянно таскать в пространственном кармане: эдакая 'матрёшка' из конусообразных сегментов башни, входящих друг в друга.

Но потом я вовремя осознал, насколько это сложное инженерное сооружение, и решил отказаться от такой затеи. В конце концов, я именно радиоинженер, а не строитель-высотник. Усилить сигнал можно и совсем другими методами. Да, на весь мир я, может, вещать и не сумею, но накрыть приличную территорию — вполне. Ну а с антенной будем смотреть по обстоятельствам: использовать рельеф или какие-нибудь местные возвышенности.

Ладно, с тем, с помощью чего я буду разговаривать со всем внешним миром, можно сказать, справился. Теперь стоило всерьёз подумать о транспорте, на котором я буду по этому миру передвигаться.

Я слишком хорошо помню ту не самую мягкую посадку, которую мы совершили под Минском. И чёрт с ней с посадкой — получилось и ладно. Я очень хорошо помнил другое: после такого 'приземления' самолёт вовсе не обязан взлететь снова без серьезного техобслуживания. А если бы случилось что-то экстренное? Если бы мне пришлось убегать из города в любую секунду? На чём?

А тот же имеющийся у нас У-2, если очень прижмёт, способен взлететь прямо с городской улицы или даже с небольшого пустыря. Конечно, сам взлёт прямо в городе у всех на виду — затея сомнительная, да и на ПВО потом нарваться можно запросто, но бывают ситуации, когда уходить по земле — это гарантированное самоубийство.

Поэтому решено: самолёт в моем пространственном кармане должен находиться в полной боевой готовности. Мало того — с пилотом, уже сидящим за штурвалом. И желательно иметь таких 'воздушных подушек безопасности' сразу несколько. Сами-то машины у меня есть. Те несколько 'малюток', которые я успел прибрать к рукам, когда мы освобождали аэродром для разведчиков. Тот борт, который им подошел, улетел загруженным под завязку, а мне досталась всякая мелочь. Она тогда отправилась во вне лимит не глядя — просто для объёма. Ну и не оставлять же немцам.

— С этим справишься? — спросил я Машу Воронову, материализуя из пустоты один из них.

Раз уж решил готовить авиацию на все случаи жизни, то почему бы не начать прямо сейчас, а не откладывать в очередной долгий ящик?

— Да, — кивнула она, обходя машину, глаза её при этом загорелись тем самым нездоровым фанатичным блеском. — Это 'Шторьх', он же 'Аист'. Немецкий самолет связи. Он просто чудо: взлетает почти с места, ему и пятидесяти метров полосы хватит. Скорость, конечно, черепашья — километров сто пятьдесят, зато сесть может на любую лесную поляну. У него шасси такие, длинные и мягкие, он как кузнечик.

— Даже лучше твоего У-2? — спросил я.

— Да, — хоть и нехотя, но честно призналась девушка. — Зато У-2 может планировать с выключенным мотором почти бесшумно — нас ночью немцы по звуку не всегда слышат. И ремонт у него простейший: порвали перкаль — латку наклеил и дальше лети, а тут всё-таки механика тонкая.

— Вижу, что в технике ты разбираешься лучше, чем... даже не знаю, с кем сравнить, уж точно лучше, чем я. Другой вопрос: ты лично с ним справишься? С управлением разберешься?

— Да конечно! — уверенно ответила Маша, погладив обшивку крыла, но тут же вдруг задумалась и добавила: — Но надо бы всё-таки попробовать. На всякий случай.

Всё с ней ясно: полетать на новой игрушке она, конечно же, не откажется. С другой стороны, и мне надо быть уверенным, что она действительно владеет этой машиной на практике, а не только в теории. Поэтому решено: при первой же возможности испытаем новый самолёт.

Пока отдадим нашим специалистам на доработку. Шланг, ведущий из кабины прямо в топливный бак, никто не отменял. Ведь мой пространственный карман позволяет заправлять самолёт прямо в воздухе, и дальность его полета в результате ограничена только выносливостью пилота.

А когда я сам научусь управлять хоть как-то, она перестанет быть ограничена вообще. Лети, пока не устанешь; отправься в пространственный карман, отдохни, выспись, поешь, вернись обратно и лети дальше. Можно хоть до Америки дотянуть, если терпения хватит. А так глупости лететь туда на такой скоростной машине.

Ну вот, в нашем авиаполку уже две машины. Так глядишь, и подходящие борта для бомбардировки Берлина тоже достанем. Но это будет потом, а пока нужны самолёты для отправки в тыл генерала и всего остального, что у нас накопилось. А это немножко другие модели, и что самое главное — у меня в дивизии они не останутся, улетят с концами на ту сторону. И никто мне их точно не вернёт. Скорее всего, даже спасибо не скажут.

Самолёт мы с Машей Вороновой испытали. Естественно, летели вместе, чтобы, если что-то пойдёт не так, я смог бы мгновенно эвакуировать и её, и сам самолёт в инвентарь, после чего спокойно прыгнуть с парашютом.

И вы знаете — он всё-таки лучше У-2. Я, конечно, всей душой за отечественного производителя, но факт остаётся фактом. И мне даже не так важно, что 'Шторх' взлетает с пятачка в пятьдесят метров, тогда как нашему нужно минимум в два раза больше, или что немец может буквально 'зависать' в воздухе при встречном ветре на скорости сорок километров в час, пока У-2 уже давно бы свалился в штопор. В первую очередь, У-2 — это 'кабриолет'. Летом на нём ещё можно весело рассекать по воздуху, подставляя лицо встречному потоку. Но вот зимой или в затяжной осенний дождь куда приятнее сидеть в застеклённой кабине с подогревом от двигателя.

Мы целенаправленно двигались в сторону фронта. Как ни парадоксально, захватить полевой аэродром именно там было намного проще, чем в глубоком тылу. В прифронтовой полосе их старались прятать, маскировать, размещать в глуши и максимально незаметных местах. Подходи и бери, если знаешь где искать. Тот же Минский аэродром незаметно не украдёшь. Да и любые другие крупные узлы расположены рядом с военными частями, населёнными пунктами или иными объектами, откуда может мгновенно прийти подмога. Там тебя или заметят раньше времени, или шум поднимут.

Помимо аэродромов, я искал другой, не менее важный для меня объект — лагерь военнопленных. Но не обычный, а тот, где содержали командиров, ведь пилоты — это, как правило, офицеры. Я не забыл о своих планах: первая такая акция должна быть максимально масштабной. Чем больше самолётов удастся перебросить за один раз, тем лучше. Пленный генерал — это, конечно, тоже неплохо, но массовый перелёт создаст куда больше шума. На фоне первых поражений и катастрофических потерь наше командование за такую новость обязательно ухватится. Да, скорее всего, всё припишут себе, но кому надо — те будут знать, чья это на самом деле заслуга.

По этой причине передвигался я по-разному, но только не по воздуху. И пешком, и на мотоцикле, и на всё той же старой доброй полуторке. Да, я понимал, что неплохо было бы сменить её на какой-нибудь немецкий автомобиль — это привлекло бы куда меньше ненужного внимания. Но, во-первых, полуторки немцами тоже активно использовались; они вообще пускали в дело всё, до чего могли дотянуться руками. А во-вторых, я в любом случае не планировал подходить к кому-либо настолько близко, чтобы они могли рассмотреть марку машины и тем более того, кто сидит внутри.

Я не собирался менять автомобиль ещё и потому, что тогда в основном пространстве кармана будет стоять лишняя машина. Да, места там постоянно прибавляется, и трофей запросто поместится, но зачем плодить сущности? На самый крайний случай у меня в запасе есть генеральский 'Мерседес'. Если прижмёт — нарядим кого-нибудь в форму и поедем в открытую.

Чем ближе мы подходили к фронту, тем чаще попадались нужные объекты. И лагеря, и аэродромы. От захвата лагерей с рядовым составом приходилось отказываться — там находились простые бойцы, а мне нужны были специалисты. С аэродромами было интереснее. От истребительной авиации и прочей мелочи я отказывался сразу — не мой масштаб. Искал именно транспортники или, в крайнем случае, бомбардировщики. Посовещался с нашими пилотами, и те подтвердили: в бомбардировщиках людей тоже перевозить можно. Крайне неудобно, тесно, но для переброски через линию фронта вполне сгодится.

Вообще, по-хорошему, следовало сначала найти лагерь, подсчитать количество пилотов и уже под них планировать захват конкретного аэродрома. Но 'по-хорошему' — это если очень повезёт. А на войне — как получится, так и сделаем. В конце концов, вне лимит пространственного кармана позволяет держать столько самолётов, сколько я смогу найти, а дальше уже будем разбираться, кому они достанутся, а кому — нет.

Когда мне попался очередной отряд окруженцев, я почему-то вспомнил африканскую армию, вернее — карикатурный её вариант. Уж очень сильно они были на неё похожи. На армию, в которой всю грязную работу приходится выполнять полковникам, так как весь остальной личный состав поголовно состоит из генералов.

И нет, встреченные мною люди вовсе не были полковниками и уж тем более не были генералами. Я наткнулся на 'великолепную семёрку', состоявшую исключительно из лейтенантов. Нетрудно было догадаться, как сильно они обрадовались обыкновенному бойцу РККА, за которого меня приняли в первый момент.

Хотя, если присмотреться, боец им попался крайне подозрительный. Во-первых, я слишком молодо выгляжу — но это ладно, в жизни всякое бывает. Во-вторых, я был одет буквально с иголочки: во всё абсолютно новое, чистое и идеально выглаженное. В-третьих — подстрижен, причёсан, тщательно выбрит (хотя мне, это пока не требуется), вымыт и вообще весь благоухаю свежестью. Ага, посреди глухого леса. В то время как они сами были грязные, немытые, небритые, а их форма не только давно потеряла свежесть, но и успела изрядно потрепаться и оборваться.

А ещё по моим знакам различия совершенно невозможно определить, к какому именно роду войск я отношусь. И всё равно мне обрадовались.

— Боец, представьтесь! Доложите, кто такой и откуда! — вышел вперёд политработник, стараясь придать голосу уставную строгость.

Ну, раз им так хочется, я, конечно же, могу. Тем более что чувствовал себя в полной безопасности. Во-первых, в любой момент я мог достать из пространственного кармана отряд быстрого реагирования, который будет вооружён и подготовлен куда лучше, чем эти семеро. Во-вторых, где-то недалеко бесшумной тенью скользил Андрей Волков, который, я не сомневался, надежно меня страхует.

— Иван Гроза. Комдив. Первая, Краснознамённая, Партизанская Дивизия Имени Товарища Грозного, Иван Василича.

Я замолчал, улыбаясь и внимательно наблюдая за их реакцией. Интересно, за кого они меня примут? Скорее всего — за сумасшедшего. Но всё-таки я слишком уж хорошо и ухоженно выглядел для блуждающего по лесам безумца.

Лейтенанты замерли, обмениваясь недоуменными взглядами. Политрук, который только что собирался отчитать меня за нарушение субординации, несколько раз моргнул, словно надеялся, что после этого я превращусь в кого-то более понятного.

— Комдив? — наконец выдавил один из них, самый рослый, с запекшейся кровью на вороте гимнастерки. — Слышь, парень, ты бы поосторожнее с такими шутками. Тут не до маскарада. Какой из тебя комдив? Ты себя в зеркало давно видел? Тебе еще в школе за партой сидеть, а не дивизиями командовать.

С зеркалом это хорошая идея. Даже захотелось его материализовать, посмотреться и сказать: 'Ну да видел, вон самый настоящий комдив'. Но были идеи и поинтереснее.

— Ну, если вам с целыми комдивами общаться не по чину, — я равнодушно пожал плечами, — могу предложить кого-нибудь из младшего состава моей дивизии. Например, лейтенанта. Может, с ним вам будет проще найти общий язык.

После чего я привычным жестом достал из пространственного кармана Валерия Сидорова и небрежно заявил:

— Вот, товарищи лейтенанты не желают общаться с командиром целой дивизии. Объясните им на своём лейтенантском языке, в чём именно они не правы.

Тут даже слишком много объяснять не потребовалось. Когда прямо из воздуха, нарушая все законы природы, материализуется целый человек — тут уже за безумца того, кто это делает, не так уж сильно и примешь. Тем более что этот материализовавшийся лейтенант, щеголяя новенькой формой, совершенно естественно принимает странного паренька за своего полновластного командира.

— Нет, если вам обычного лейтенанта мало, могу предложить и старшего, — продолжил я, входя во вкус. — Ну, или штабс-капитана, если выражаться по старому стилю.

После чего я вытащил из инвентаря Савелия Медведева. Это был действительно колоритный персонаж, у которого знаки различия РККА самым причудливым образом перемешались с такими же царскими погонами и нашивками времен Первой мировой войны. Плюс ещё старые царские награды на груди, ага, а прямо рядом с ними — значок 'Ворошиловский стрелок'.

Я вовсе не просто так устроил всю эту клоунаду. На самом деле я внимательно наблюдал за новыми людьми, прикидывая: согласятся они вступить в мою дивизию или нет? Это с одной стороны. А с другой стороны — соглашусь ли их взять я сам. Вот по их реакции на всё это необычное и запредельное я их и проверял. Всё-таки передо мной были не простые бойцы, которых можно зачислить в строй, не особо задумываясь, а кадровые офицеры. Тут далеко не любой мне подойдёт.

— Ладно, повеселились и хватит, — заявил я, решив, что первого шока достаточно, и достал из пространственного кармана уже настоящих старших офицеров Красной армии.

А именно — лётчиков с того самого сбитого самолёта: командира экипажа майора Тимофея Комарова и второго пилота, штурмана капитана Ивана Макеева. Ну и заодно выплеснул в лес ещё с десяток простых бойцов — так, для солидности и численного превосходства.

— Вот, товарищи, ваши коллеги не желают видеть во мне командира дивизии, — пояснил я лётчикам, кивнув на застывшую 'семёрку'.

Майор с капитаном лишь понимающе усмехнулись, видимо, вспоминая свою собственную первую реакцию на знакомство со мной. Впрочем, авторитета у них было побольше, чем у меня: они быстро и по-деловому построили опешивших лейтенантов. Однако я всё же не удержался и решил немножко продолжить свой цирк. Материализовал Любовь Орлову, представил её как нашего дивизионного комиссара и указал на недавнего политрука: мол займись своим подчинённым.

Ну а потом началось настоящее представление: с подробным объяснением теории путешествий во времени и официальным приглашением в ряды моей дивизии. Семеро лейтенантов, как я и ожидал, отказались. И вовсе не из-за того, что всерьёз обиделись на устроенный мною балаган. Просто кадровые офицеры, которые целенаправленно и упорно пробиваются к линии фронта, чтобы выйти к своим, явно не захотят вступать в какой-то подозрительный и странный партизанский отряд. Тем более что перед глазами у них был живой пример сбитых лётчиков, которые присоединились ко мне лишь на время.

Кроме уже упомянутого лейтенанта по политической части, остальные в 'семёрке' были людьми вполне полезными. Во-первых, среди них оказался лётчик со сбитого истребителя. А это означало, что в моем распоряжении появился ещё один пилот для самолёта, который улетит на нашу сторону, как только мы захватим какой-нибудь немецкий аэродром.

Во-вторых, в отряде числились три танкиста — те самые 'три весёлых друга', хотя, понятно, вовсе не из одного экипажа. Слишком жирно было бы сажать в одну машину сразу трёх лейтенантов; они и вовсе были из разных частей. Ну и двое оставшихся: артиллерист и простой пехотный командир взвода.

Любовь Орлова, первым делом порывалась официально оформить новеньких в нашу дивизию. Мол, пусть зачисление и временное, но бюрократию и документы никто не отменял. Однако я рассудил, что баня им сейчас будет куда нужнее любых бумажек. А вот когда выйдут чистыми — тогда и займемся формальностями.

Я вынул уже готовую к употреблению полевую баню из пространственного кармана и предложил гостям воспользоваться моментом. Когда они по одному выходили наружу, их уже ждали новые комплекты формы. У меня возникло желание пошутить еще раз — мол, советское обмундирование закончилось, зато в избытке трофейное немецкое, — но я вовремя передумал.

Ну а дальше пора было возвращаться к выполнению намеченных планов. А именно лагерь военнопленных, в котором будут ещё и пилоты, и полевой аэродром с транспортными самолётами. Причём желательно сначала найти лагерь посчитать сколько там будет пилотов и уже планировать захват аэродрома.

Как это обычно и бывает, получилось не совсем то, что планируешь, а то, что подвернулось здесь и сейчас. Я нашёл аэродром с транспортной авиацией. Это был большой аэродром с внушительным количеством самолётов. Даже не знаю, зачем их тут сконцентрировали в таком объёме. С одной стороны — далековато от линии фронта, так что, возможно, их здесь просто держат в резерве на тот случай, если где-то в другом месте возникнет острая нужда. С другой стороны — место выбрано на редкость удачно: замаскировано всё было великолепно, спрятать тут можно было много и надежно.

В любом случае, мы решили брать этот объект. Сначала, как и заведено, весь день вели наблюдение за работой аэродрома издалека. И да, моё предположение насчёт 'отстойника' вроде как подтвердилось: садились и взлетали машины здесь крайне редко.

И в этом крылся один огромный минус. Даже если на базе и имеется горючее на все имеющиеся борта, я совсем не уверен, что они стоят на стоянках полностью заправленными и готовыми к немедленному взлёту. А это — дополнительные трудности в будущем, когда нам придётся улетать в спешке. Хотя, если рассудить здраво, на активно действующем аэродроме ситуация была бы схожей: самолёт, который не нужен прямо сейчас, вряд ли будут держать с полными баками.

В итоге с этим моим аэродромом всё вышло как-то слишком уж просто, я бы даже сказал — буднично. Да и персонала здесь оказалось на удивление мало. Я просто пришёл и собрал сначала спящую охрану, а затем немногих техников и ещё меньшее количество пилотов. Теперь я был почти уверен: версия про резервную базу самолётов, которые используют лишь при необходимости переброски сил в другие сектора, максимально близка к истине.

Я даже не стал сразу забирать все самолёты во вне лимит, а первым делом вынул из пространственного кармана наших пилотов, чтобы они могли на месте ознакомиться с техникой. Вышли все: и экипаж бомбардировщика — пилот со штурманом, и недавний истребитель из лесной 'семёрки', и Маша Воронова. И даже тот парень из гетто, с которым я пока ещё толком не успел познакомиться.

Рассмотрели, оценили и даже предварительно распределили, кто на чём полетит. В основном здесь были представлены два вида транспорта: легендарные трёхмоторные 'Юнкерсы' Ju-52, которые солдаты за характерный гофрированный вид прозвали 'Тётушка Ю', и более редкие, но вместительные двухмоторные 'итальянцы' Savoia-Marchetti SM.81.

И нет, это не я такой специалист по технике Люфтваффе. И даже не наши майор с капитаном. Все тактико-технические характеристики самолётов по памяти перечисляла Маша Воронова. Даже кадровые военные смотрели на простого инструктора из ДОСААФ с нескрываемым уважением. Хотя здесь и сейчас именно она официально числилась их командиром.

После обстоятельной консультации с нашими пилотами я решил не мелочиться и прибрал абсолютно все самолёты — все тридцать две машины, стоявшие в капонирах и на лётном поле. Я бы их в любом случае прихватил, не оставлять же такое богатство немцам.

А также под раздачу попало всё дополнительное оборудование, которое здесь имелось. В первую очередь это были как мобильные, так и вкопанные в землю цистерны с авиационным горючим — уж они-то нам точно понадобятся, учитывая аппетиты этих 'птичек'. Также я не забыл про ПВО. Как выяснилось, чуть ли не половина всего аэродромного персонала как раз эти системы и обслуживала. Мой пространственный карман пополнился несколькими батареями 20-мм зенитных автоматов FlaK 30 и парой тяжёлых 88-мм зениток, которые немцы использовали здесь для прикрытия периметра от налётов.

Как я уже говорил, всё получилось неожиданно просто и буднично. Без единого выстрела и прочего шума. Я даже не поленился вернуться к подъездным путям и забрал свои гранитные плиты, которыми перекрывал дорогу к аэродрому на время операции. Хотя именно на этот раз всерьёз собирался их бросить.

О-о-о! Военных транспортов у меня во вне лимите пространственного кармана теперь накопилось огромное количество. Плюс цистерны с горючим под завязку. Представляю, насколько подскочит размер основного пространства, когда я всё это вытащу, чтобы отправить за линию фронта. Теперь осталась самая малость: найти столько же пилотов, чтобы вся эта армада смогла подняться в воздух.