Чаганов: Будущее

Уайнбергер наклонился к столу:

— Московская система ПРО в самом деле существует. В наших старых материалах под названием 'Калоша'. На самом деле это название, которое мы дали противоракете. Сейчас идёт перевооружение на другой тип, более быстрый и современный — 'Газель'. Они прикрывают Москву от боевых блоков ракет...

— Вы считаете, что эти противоракеты, включая самую быструю, могут не справиться с 'Дискавери'? — жёстко оборвал его Рейган. — Они медленнее наших блоков, медленнее шаттла?

— Противоракеты, господин президент, — кивает тот, — и в самом деле несколько медленнее целей, которые они перехватывают. Но это не значит, что они неспособны перехватить наши боевые блоки. Эти боеголовки получают вполне определенный правовой статус, когда группа, работающая на установке ПРО определяет координаты выпущенной ракеты задолго до её встречи — это агрессор. Но в случае с шаттлом такого статуса у него нет, до начала нижнего профиля у них нет нормальной точки встречи. Они видят орбитальный корабль в космосе на высоте 200 километров. Пусть он опасный, провокационный, но законный. Но он ещё не начал 'нырок'. Непонятно, пойдёт ли он ниже, в какой момент, с каким углом, с каким боковым смещением?

Шульц поднял глаза:

— То есть заранее они стрелять не могут. Тогда это будет агрессия. Они первыми атакуют пилотируемый американский корабль, который огибает Землю по заданной ему траектории.

— А вот когда шаттл начнёт снижение, — вклинивается в разговор долго молчавший представитель НАСА, — у них появятся данные, но исчезнет время. Скорость почти восемь километров в секунду. 'Нырок' до сто километров — это всего тринадцать секунд. И он всё ещё не агрессор.

Рейган повернулся к нему:

— Чем он хуже боеголовки для перехвата?

— Боеголовка компактна и почти баллистична. Она падает к цели. Расчёт траектории точен и быстр. Шаттл большой, пилотируемый, с подъёмной силой, с ориентацией корпуса, с зависимостью от плотности верхней атмосферы. Быть может он не падает на Москву. Может быть он хочет сделать отскок от атмосферы. Для расчёта ПРО это другая задача. Для Политбюро и военных — тем более. Просто времени не осталось на реакцию.

Директор ЦРУ положил на стол другую папку. Не синюю, как дипломатические оценки, а серую, с красной диагональной полосой:

— Есть ещё советская 'Спираль'...

— Бросьте, Уильям, — министр обороны скрестил руки на груди. — У них нет гиперзвукового разгонщика.

На экране появилась новая схема. Уже не карта полушарий, а три силуэта, поставленные один над другим.

Нижний — представлял собой несущий самолет-разгонщик, который выглядел пугающе футуристично: длинный, сорокаметровый фюзеляж, острый носовой наплыв и загнутые вверх законцовки крыльев, выполняющие роль вертикальных килей. Страху нагоняла огромная пасть единого воздухозаборника, отвисшая под плоским брюхом. В целом самолёт напоминал космоплан из фантастических комиксов, но штамп министерства авиационной промышленности СССР в углу схемы доказывал, что это реальность.

Сразу над ним крепился массивный цилиндр ракетного блока. На схеме он занимал едва ли не две трети от общего объема конструкции. Внутри этого плотного 'карандаша' прятались две ступени ракетных двигателей, чья единственная задача сводилась к тому, чтобы принять эстафету у самолета на границе стратосферы и выплюнуть полезную нагрузку на орбиту.

Крошечный на фоне двух первых конструкций орбитальный самолётик, который на КапЯре окрестили 'Лаптем' из-за внешнего сходства с крестьянской обувкой, имел тупой, сильно вздёрнутый вверх нос, плоское днище и короткие треугольные консоли крыльев, словно прижатые к бокам фюзеляжа.

Министр обороны прочистил горло:

— Это не просто самолёт с космопланом на спине. Их штатная схема требует гиперзвукового самолёта-разгонщика. Согласно нашим разведданным, которые были подтверждены расчётами экспертов, отделение орбитального блока должно происходить примерно на шестом Махе и высоте около тридцати километров...

— А у них что, этого нет?

— ... Нет, господин президент, Есть проект. Есть макеты разгонщика . Есть реальные лётные испытания Орбитального самолёта. Но ключевого компонента системы — рабочего гиперзвукового разгонщика в железе — нет.

Кейси щёлкнул по клавиатуре. На экране сменился снимок: аэродром, бетон, тёмная вытянутая машина с острым носом.

— Это их "план Б". — упрямо наклонил голову он. — Т-4. 'Сотка'.

— Это работает? — Рейган перевёл взгляд с одного на другого и обратно.

— Нет. Да. — Сказали они одновременно.

Уайнбергер застучал по клавиатуре. На экране возникли две колонки:

ГР — скорость разгона — около 6 Махов.

Высота вывода — около 28-30 км

Разработчик КБ Михаила Иосифовича Гуревича — 'МИГ'.

Т-4 'Сотка' — скорость разгона — около М=2.5.

Высота вывода — около 20-24 км

Разработчик КБ Павла Осиповича Сухого — 'Су'

Рейган недовольно прищурился, изучая таблицу.

— В два раза медленнее, — подсказал инженер NASA. — И ниже. Но главное не в скорости. ГР должен быть частью всей системы: режим отделения, тепловые нагрузки, углы, управление, сопряжение с ракетным блоком. Т-4 может дать ускорителю в связке с орбитальным самолётом высоту и скорость большую, чем обычный самолёт, но этого всё равно мало....

— Самое главное, — перебивает его Уайнбергер, — 'Сотка' не в состоянии вывести орбитальный самолёт на круговую орбиту. Вот ключевой пункт. Без гиперзвукового разгонщика у них не получается нормального орбитального перехватчика. Не менее важно и то, что 'Сотка' разрабатывалась в КБ конкурента. Это делает невозможным, без серьёзной доработки, её совместную работу с другими компонентами 'Спирали' Ведомственные барьеры внутри советского ВПК делают практически невозможным совместную работу носителя Сухого с аппаратами 'Спирали' КБ Гуревича. Они просто не смогут сопрячь свои системы управления...

— Я всё понял, — лицо Рейгана вдруг посерело, на лбу выступили крупные капли пота.

— Что с вами, господин президент? — раздалось сразу несколько голосов.

— Вы хотите мою санкцию на проведение операции? — Рейган с трудом перевёл дух. — Считайте, что она у вас есть.

* * *

Дрова в круглой печи-голландке уже прогорели. Андрей задвинул шибер и взялся потянулся к чемодану с компьютером. Снизу из кухни доносился весёлый смех Лики и оживлённый баритон хозяина дачи.

— Сынок, а где у нас?.. — сзади раздался голос матери.

— Что где, мам? — Он повернулся и увидел в её руках серую невзрачную закладку.

Андрей перевёл взгляд на открытую сумку: перчатки, театральная программка, треснувшая пудреница, косметический карандаш, гребень с двумя выломанными зубьями. Ничего особенного. Обычный беспорядок девушки, которая часто переезжает с места на место.

— Ты что роешься в вещах Лики? — нахмурился он.

Вместо ответа мать шагнула к настольной лампе и включила ей. Затем согнула закладку вдвое и с силой сжала её:

— Гляди, это лазерная микросетка. Под определённым углом...

На сером фоне появился столбец с номерами телефонов и кодовыми словами рядом.

— ... Тут мой домашний номер в Североуральске... и твой... и дачи Челомея...

Взгляд Андрея заметался по комнате, пока не остановился на бледном лице Лики, застывшей в дверях:

— Это твоё?

Она промолчала.

— Лика, ты ведь меня на вокзале не случайно встретила?

— Я не знала, что это будешь ты, — прошептала девушка.

— Но ты же знала, кого ждать.

— Нет, не знала, — по её щеке скользнула слеза.

— Не играй со мной, — выдохнул Андрей и закрыл глаза.

— Я получила сообщение о возможном маршруте, твои приметы и задачу...

В комнате повисла гнетущая тишина.

— ... Приказ состоял в том, чтобы в случае появления объекта в Котласе помочь ему добраться до Ленинграда. Я сменила билеты...

— Кто дал приказ? — перебила её мать.

— ... Мой куратор, — опустила голову девушка.

— Твоя должность? — женщина сделала шаг вперёд.

— Секретный сотрудник.

— Не ври мне, — мать недобро усмехнулась. — Сексотов к операциям не привлекают. Ваше дело — стучать.

— Этим я и занималась! — Лика поспешно отвела взгляд, пряча вспыхнувшую в глазах злость. — Рассказывала куратору, кто и с кем гуляет в нашей богемной тусовке. Но в Котласе всё пошло по-другому. Прямо на вокзале по радио меня вызывают к дежурному. Захожу — а там сидит какой-то серый человек. Говорит: 'Вам привет от Гвоздя'. Сует снимок Андрея, дает закладку и приказывает тихо довезти его до Ленинграда. Всё.

— 'Гвоздь'? — мать недоверчиво покачала головой. — Это похоже на блатную кличку. Чекист такой псевдоним ни за что бы не взял.

— Не знаю какие у вас, Екатерина Васильевна, в Комитете псевдонимы, — голос девушки стал спокойнее, — я его штатным сотрудником не являюсь. Вот только наколка у 'Гвоздя' была самая настоящая, как у 'щипача' — выцветшая маленькая летящая чайка, набитая между большим и указательным пальцем...

— Погоди, — нахмурилась она, — все данные на сексотов должны быть в базе данных на Лубянке. Неужели те двое, что задержали тебя в день похорон, не пробили тебя по ней?

— Первым делом, по имени и отпечаткам, — кивнула девушка, — но почему-то меня в ней не оказалось.

— "Всё чудесатее и чудесатее", — вздохнула мать и опустилась на диван. — Дважды сексот, который ни разу не сексот. И куратор, который не куратор.

Андрей смотрел на двух самых близких ему людей широко открытыми глазами и вдруг понял, как они похожи, словно люди из разных этажей одного здания, в котором он сам никогда не был.

— ... — Я приходила на встречи с 'Гвоздём' в 'Ленконцерт', тот, что на Фонтанке, — побледнев, прошептала Лика, — у него там был кабинет. На двери табличка — что-то там начальник отдела транспорта, но не точно. А под стеклом на столе была фотография. На ней двое мужчин лет двадцати пяти и совсем молодая девушка. Я её мельком видела. Так вот, мне сейчас Александр Романович внизу фотографию Чаганова и Мальцевой показал 1940 года. Я сейчас только поняла, что на фото в 'Ленконцерте' были они. Чаганов и Мальцева. А третий — 'Гвоздь'.

— Фух, — Андрей схватился за голову и растрепал волосы, — всё, хватит. Мне надо работать.

Египет, Суэцкий канал,

Район Большого Горького озера.

5 ноября 1988 года, 02:17.

Ночной караван тянулся с юга на север. Настоящей темноты канал не знал никогда. Вода в фарватере отливала тяжёлым машинным маслом, но берега пульсировали чужой, чахоточной жизнью: редкие вехи постов, прожекторы на мачтах, красные и зелёные точки створов, белые огни буксиров, косые полосы света из навигационных будок. Выше, над пустыней, стояла плотная пыльная взвесь, сквозь которую не мог пробиться свет звёзд.

В Исмаилии, в дежурном зале Управления канала, пахло табачным дымом и тем застарелым, мертвым холодом, который кондиционеры гнали в помещение круглый год, не глядя на календарь. Аппаратура требовала своей порции зимы даже в ноябре, поэтому плотные ледяные струи из раструбов на потолке резали воздух с той же тупой жестокостью, что и в разгар июльского зноя.

В зале не было анимированной карты. Но она существовала в голове у начальника смены, инженера второго ранга Халед аль-Масри, который мелкими глотками прихлёбывал крепкий, как деготь, чай из стакана с ниткой-трещиной на стекле. Ветер сегодня был слабый, северо-восточный — неприятный сухой сквозняк, способный гнать тысячи тонн песка через пустыню, но пасовавший перед каналом. Караван был плотным, но не предельным. Для каждого судна в строю на черной панели мертвенно белели данные: порядковый номер в кильватере, название, флаг, осадка, характер груза и расчетное время, когда корабль должен миновать створы и исчезнуть с панели.

В мыслях Халеда караван выстраивался в угрюмую, зловещую цепочку. Первым шёл балкер под удобным либерийским флагом. За ним ползли две слепые железные коробки сухогрузов, греческий наливник, сочащийся керосиновым угаром, и французский контейнеровоз. Шестым номером, глубоко просев в русле, двигалась огромная туша 'Аль-Мансура'. Танкер имел флаг Кувейта. Его нефть предназначалась разным получателям: одна часть шла по квотам англо-французского Клирингового союза, другая — в Германию, третья — ещё кому-то.

Подобные суда всегда бесили Халеда. Он видел в темноте лишь один проржавевший танкер, но этот гигант тащил за собой шлейф из чиновничьего ада. Из-за многостороннего контракта в каюту лоцмана летели взаимоисключающие предписания, а портовая контора в Исмаилии тонула в ворохе телеграмм от судовладельцев, страховщиков и таможни. Но хуже всего — от таких консорциумов никогда нельзя было дождаться конверта с наличными за легкую проводку вне очереди; европейские клерки в Лондоне и Париже бились за каждый цент. Банковские крысы делили прибыль на бумаге, а здесь, в канале, Халед должен был за бесценок караулить сто тысяч тонн чужого горючего дерьма, занимавшего так много места в его фарватере.

— Шестой опять просит снизить ход, — громко сказал радист, не снимая наушников. — Жалуется на рулевую.

— Пусть держит пять узлов, — поморщился Халед. На табло глухо зашелестели пластиковые лепестки. Цифры скорости поползли вниз, фиксируя, что 'Аль-Мансура Стар' начал терять ход и вываливаться из графика каравана.

— Шестой не подтверждает, — радист щелкнул тумблером. — Молчит. Лоцманский канал занят. В эфире кто-то дышит.

— Выведи шестого на громкоговоритель, — приказал он.

В 02:31 сквозь треск статики из него хрипнул чужой, сорванный голос: 'Дым в насосном... возможно пары...'. Связь тут же захлебнулась.

Халед среагировал мгновенно, не дожидаясь официальных рапортов.

— Передним — увеличить дистанцию, задним — стоп, буксиры к шестому! — схватился он за микрофон, опрокидывая стакан.

У него в голове будто бы запустился четкий, зловещий внутренний хронометр. Через пять минут этот внутренний бег времени оборвал реальный звук. Забитый помехами эфир на громкоговорителе внезапно прочистился. Из динамика прорвался чей-то голос: 'Вентиляцию насосного отсека открыть'.

Радист испуганно рванул наушники с головы:

— Это ложная команда! Не наш передатчик!

Халед схватил микрофон, сжимая его до хруста в пальцах:

— Шестой, отставить вентиляцию!

В ответ из громкоговорителя не донеслось ни звука — динамик просто издал сухой, короткий щелчок и умер. В эфире воцарилась зловещая тишина.

Халед резко оттолкнул кресло и бросился к выходу. Пыльный воздух пустыни обжег легкие. Он сделал несколько шагов и вцепился в леера смотровой площадки. а юге, там, где у горизонта лежали Горькие озёра, восходило солнце. Багрово-красное, тяжёлое, разрывающее ночные тени.

Над линией горизонта поднималась огромная угольно-черная туча копоти, очерченная снизу красным, которая лениво раздавалась вширь, захватывая всё большую часть неба.

Халед стоял неподвижно, слыша лишь удары пульса в висках. Каменистая пустыня словно затаила дыхание.

Земля под ногами дрогнула первой — мелкой, противной дрожью, прошедшей сквозь подошвы ботинок. И только потом, когда внутренний хронометр отсчитал шестой десяток, до Исмаилии докатилась звуковая волна. Воздух вокруг смотровой площадки уплотнился, толкнул Халеда в грудь, и до ушей донесся низкий, утробный, долгий гул.