La Vicomtesse

— Вы демон, посланный на землю! — начал Оливье. — Власть ваша велика, я знаю, но вам известно также, что люди с божьей помощью часто побеждали самых устрашающих демонов. Вы уже один раз оказались на моем пути. Я думал, что стер вас с лица земли, сударыня, но или я ошибся, или ад воскресил вас...

При этих словах, пробудивших во мне ужасные воспоминания, я опустила голову и глухо застонала.

— Да, ад воскресил вас, — продолжал Оливье, — ад сделал вас богатой, ад дал вам другое имя, ад почти до неузнаваемости изменил ваше лицо, но он не смыл ни грязи с вашей души, ни клейма с вашего тела!

Услышав все эти нелепости, я вскочила, точно подброшенная пружиной, глаза мои засверкали. Оливье продолжал сидеть. Я взяла себя в руки и вновь села в кресло. Так, пора браться за револьвер и успокоить моего любимого глупца, пока он не сотворил новую глупость и новое преступление. Я опустила руку в карман, совершенно не заметный для окружающих в складках моего пышного платья, и взводимый курок револьвера тихонечко, едва слышно, щелкнул. Затем я немного пошевелила рукой, и ствол револьвера поместился у меня на бедре, нацеленный на любимого супруга. Я люблю его, очень люблю, но не больше чем себя! И я намерена не позволить ему снова попытаться убить меня в новом приступе безумства. Ну а пока постараюсь выслушать его внимательно. Может быть, я пойму, почему так случилось... Уверена, если я все сделаю правильно, все недоразумения между нами будут улажены, и мы снова сможем быть счастливы вместе. Ну, или, в крайнем случае, расстанемся живыми и не затаим в наших сердцах зла друг на друга.

— Вы полагали, что я умер, не правда ли? И я тоже думал, что вы умерли. А имя Атос скрыло графа де Оливье Ла Фер, как имя леди Кларик скрыло Анну де Бейль! Не так ли вас звали, когда ваш почтенный братец обвенчал нас?.. Право, у нас обоих странное положение, — с усмешкой продолжал Оливье, — мы оба жили до сих пор только потому, что считали друг друга умершими. Ведь воспоминания не так стесняют, как живое существо, хотя иной раз воспоминания терзают душу!

— А сегодня, что же привело вас ко мне? — Сдавленным голосом проговорила я. И почему он тоже неправильно называет мою фамилию? — И чего вы от меня хотите?

— Я хочу вам сказать, что, упорно оставаясь невидимым для вас, я не упускал вас из виду.

— Хотите сказать, вам известно, что я делала? — меня несказанно развеселило это более чем легкомысленное заявление, — И что именно мне приписывают светские сплетни?

— Я могу день за днем перечислить вам, что вы делали, начиная с того времени, когда поступили на службу к кардиналу, и вплоть до сегодняшнего вечера.

Губы свои я сложились в недоверчивую улыбку. Ведь я могу сделать тоже самое, и информации у меня намного больше.

— Слушайте: вы срезали два алмазных подвеска с плеча герцога Бекингэма; вы похитили госпожу Бонасье; вы, влюбившись в де Варда и мечтая провести с ним ночь, впустили к себе господина д'Артаньяна; вы, думая, что де Вард обманул вас, хотели заставить соперника де Варда убить его; вы, когда этот соперник обнаружил вашу постыдную тайну, велели двум наемным убийцам, которых вы послали по его следам, подстрелить его; вы, узнав, что пуля не достигла цели, прислали ему отравленное вино с подложным письмом, желая уверить вашу жертву, что это вино — подарок друзей, и, наконец, вы здесь, в этой комнате, сидя на том самом стуле, на котором я сижу сейчас, только что взяли на себя перед кардиналом Ришелье обязательство подослать убийцу к герцогу Бекингэму, взамен чего он обещал позволить вам убить д'Артаньяна!

— Мда... Античные мудрецы, некогда сказавшие "Когда боги хотят кого-то наказать, они лишают его разума" были абсолютно правы, — сказала я в ответ, но Оливье меня не расслышал, и продолжил говорить глупости, Боже, он просто как глухарь на току, никого не слышит, сейчас ему объяснять что либо бессмысленно. Он полностью во власти слухов и предрассудков... Ладно, послушаю его еще чуток.

— Быть может, но, во всяком случае, запомните одно: убьете ли вы или поручите кому-нибудь убить герцога Бекингэма — мне до этого нет дела: я его не знаю, и к тому же он англичанин, но не троньте и волоска на голове д'Артаньяна, верного моего друга, которого я люблю и охраняю, или, клянусь вам памятью моего отца, преступление, которое вы совершите, будет последним!

— Какая глупость! Послушайте, Оливье, любимы мой супруг, мой единственный. Вашими устами говорит сейчас не ваше сердце и ваш разум, а те сплетни и предубеждения, которые мои, и самое главное ваши враги, вложили вам в мысли. Подумайте сами хоть немного... Так вот... В нашу первую встречу я спасла д'Артаньяну жизнь, остановив Рошфора, в его стремлении добить этого юного задиру и хама. Но д'Артаньян не оценил милосердия и жестоко оскорбил и меня, и нескольких других женщин, — глухим голосом сказала я, — д'Артаньян должен был умереть, но я простила ему и это, надеясь, что он поумнеет с возрастом.

— Разве в самом деле возможно оскорбить вас, сударыня? — усмехнулся Оливье. — Он вас оскорбил и он умрет?

— Он безусловно умрет, если будет и дальше вести себя и с настоящими мужчинами, и особенно с дамами, так же как и раньше. Слишком многим женщинам он сделал слишком много подлостей, — повторила я. — И не я его убью, мне незачем марать об него руки и брать лишний грех на душу! Слишком многие женщины хотят этого, так что я больше не буду уговаривать их пощадить этого глупого гасконца!

У Оливье потемнело в глазах. Он встал, медленно вынул из-за пояса пистолет и взвел курок. Оливье так же медленно поднял пистолет, вытягивая руку намереваясь выстрелить в меня.

Но я не позволила ему сделать это, я выстрелила первой. Я не хотела его убивать, и моя пуля вышибла пистолет из руки Оливье и отбросила его в горящий камин. Через пару мгновений пистолет загорелся и выстрелил сам по себе, куда-то в огонь. А Оливье оцепенел от неожиданности. Не он первый, не он последний. Все мужчины не ожидают от женщины умения точно стрелять, да еще и не целясь, на вскидку. Пользуясь его замешательством, моя рука с зажатым в ней револьвером переместилась из кармана платья наружу, и я снова взвела курок револьвера.

— Сядь в кресло..., да, вон в то кресло и послушай меня. Слушай меня очень внимательно, так же внимательно как я только что слушала меня. Но, но, не делай глупостей! — я увидела, как Оливье начал хвататься за шпагу, но почему-то левой рукой.

— Сядь в кресло и не делай глупостей! Не дури, Оливье! У меня в руках револьвер, творение одного талантливого английского оружейника. В нем еще пять зарядов. Так что я могу легко убить тебя. А стреляю я очень даже неплохо, как ты только что мог убедиться. Но мне совершенно не хочется дырявить пулями твое красивое тело, которым я надеюсь наслаждаться еще не раз. И тем более я не хочу лишить нашего ребенка ее отца, сделав сиротой...

— Нашего ребенка???? Отца???? — Мне показалось, что эти мои слова ошеломили Оливье намного сильнее, чем удачный мой выстрел. — Вы сказали, лишить отца, сударыня? И вы хотите сказать, что у вас есть ребенок и этот ребенок мой? Но как?... И именно мой ребенок????

— Как? Так же просто, как и все дети. Мы ведь муж и жена, как вы сами изволили вспомнить, и в наш медовый месяц мы делали все то, что делают счастливые супружеские пары. Надеюсь, вы это помните, или ваш разум помутнен настолько, что вы все забыли? И да, я клянусь, и пусть Господь всё ведающий и всемогущий будет мне свидетелем, у меня никогда не было других мужчин, кроме вас, моего законного мужа. Вы, мой любимый Оливье, вы мой единственный мужчина. Клянусь! — левой рукой я достала из-за корсажа крестик и поцеловала его.

— О Боже! Ребенок... Я отец... Я не знал этого, я не знал...

— Если бы вы в тот злополучный день не поторопились с выводами, вы бы это знали. И все было бы иначе.... И мы прожили бы все эти напрасно потерянные годы в любви и счастье... И у нас было бы уже много детей. Надеюсь, мы еще сможем наверстать упущенное, любимый мой.

Оливье сидел в кресле, и, схватившись за голову, раскачивался из стороны в сторону, приговаривая:

— Я не знал, Боже, я не знал, ничего не знал...

И что мне с ним теперь делать? К серьезному разговору о нас и нашем будущем он не готов. Но моего любимого надо спасать, пока он не натворил еще больше глупостей. А ведь уже за то, что он наделал, по нему плаха и топор палача горько рыдают. Придется спасать.

— Послушай, Оливье, любимый мой, единственный. Ты не готов сегодня к откровенному разговору, такому, какому бы мне хотелось. Но все же, кое-что я тебе скажу. И сделаю.... Так вот... Я много знаю о тебе и твоих друзьях, знаю больше, чем бы мне хотелось знать, и то, что вы натворили, называется государственная измена. А я нахожусь на королевской службе, и обязана передать тебя и твоих друзей в руки правосудия. Но я люблю тебя, и потому хочу уберечь тебя от плахи и петли. Надеюсь, что после нашего разговора ты бросишь пить, слушаться своих беспутных друзей и возьмешься за ум. И через год, мы встретимся вновь. Я не знаю где, я не знаю когда, но я уверена что это будет самый солнечный день моей жизни. Даже если в тот день будет бушевать самая страшная буря и разверзнуться все хляби небесные. Да, думаю, что лучше всего нам встретится там, где все случилось — в нашем шато, шато Ла Фер. А для того, чтобы ты не попал на плаху, возьми вот эту бумагу. И когда, после очередной сотворенной вами глупости, люди прево или гвардия кардинала схватят тебя и твоих друзей, и потащат вас к палачу, ты предъявишь им ее. Я буду молить Господа за тебя, что бы Господь смилостивился над нами...

Я встала с кресла, и все еще держа мужа на прицеле, подошла к нему, поцеловала его в небритую щеку, и вложила ему в руку упомянутую бумагу. В этот момент я как бы обезумела, и дьявольский соблазн искушения охватил меня, мне захотелось тут же сорвать в себя и с него всю одежду и предаться плотской любви. Но видит Бог, это будет напрасно. Только чудо и божий промысел спасли меня от этого опрометчивого поступка. Рассудок вернулся ко мне, и, постояв немного возле супруга, я вернулась и села в свое кресло.

Оливье взял эту бумагу, посидел еще несколько минут молча, наконец-то машинально встал с кресла, подошел к лампе, чтобы удостовериться, развернул ее и прочитал:

"То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года.

Ришелье".

Судя по выражению лица Оливье, смысл прочитанного был не сразу им понят. Затем он сложил эту бумагу вновь и спрятал ее во внутренний карман своего камзола, встал, поклонился мне и сказал:

— Через год, в нашем шато...

— До свиданья, любимый, — успела я сказать в ответ.

Оливье вышел из комнаты и даже не оглянулся. Затем вышел во двор, вскочил на лошадь и ускакал — я слышала цокот копыт.

Ну что ж, у меня появилась надежда. Для себя я сделала крайне любопытный вывод из всего произошедшего — добрым словом и револьвером можно сделать гораздо больше добрых дел, чем одним только добрым словом. А то ведь никто тебя не слушает, даже любимый муж, пока не пустишь в ход пистолет...

Но и мне пора возвращаться в Англию. Выходя во двор, у двери трактира я увидела двух всадников, державших на поводу еще одну лошадь. Я узнала слуг кардинала, а они узнали меня.

— Господа, — я обратилась к ним , — господин кардинал приказал, как вам уже известно, не теряя времени отвезти меня в форт Ла-Пуэнт и не отходить от меня, пока я не сяду на корабль. Так поторопимся же...

Разговором с Ришелье я была безумно разочарована, я проделала весь этот весьма не близкий, и весьма не простой путь, только для того чтобы узнать, — кардинал наконец-то решил сделать давно предлагаемое мной. Но теперь я не буду вмешиваться в это дело, в нем уже слишком много участников, так зачем же мне толкаться подле этого еще живого мертвеца, ходящего по земле последние дни?

Освещаемые восходящим летним солнцем белые скалы Дувра так ярко сверкали, что даже слепили глаза, и именно в этот миг мой корабль был перехвачен кораблем королевского флота HMS "Rainbow". Выстрел из пушки поперек нашего курса не оставлял никаких сомнений в намерениях этого корабля. Посему капитан приказал убрать паруса, обрасопить реи и лечь в дрейф. Примерно через четверть часа "Rainbow" завершил свой маневр, и притерся борт о борт. На палубу моего корабля спрыгнули несколько матросов во главе с офицером. Я узнала офицера — это один из тех дворян, кто одним из первых прибежал на помощь в тот день когда незнакомка пыталась убить королеву.

— Вы откуда? Из Франции, небось? — язвительным тоном спросил он капитана, — Пассажиры есть?

— Да милорд, пассажиры есть! Это я и моя камеристка! — я решила, что скрываться бесполезно и вышла на палубу.

— О! Миледи! Очень рад видеть вас снова! — он обрадовался, увидев меня, — Но все же, я несказанно удивлен, как вы здесь оказались???

— Очень просто! Так же как и вы! Мы оба на службе у Их Величеств.

— Так вы были во Франции?

— Да, милорд, не буду скрывать очевидное.

— И зачем же?

— Отвозила письма Их Величеств их венценосному брату. А сейчас возвращаюсь с ответом. В этих письмах предложения как побыстрее закончить эту проклятую войну.

— Это прекрасные новости, ваша милость. От этой дурацкой войны ни чести, ни трофеев, одни сплошные разорения и позор. Ее надо прекращать, и чем скорее, тем лучше! Не смею более задерживать вас!

Он вернулся на "Rainbow", и уже с его палубы крикнул:

— Попутного ветра, миледи! И не задерживайтесь! Их Величества не любят ждать!

Я оставалась в Лондоне до конца лета 1628 года, и не собиралась никуда уезжать, разве что повидать доченьку. Я даже подумываю забрать ее из монастыря, и перевезти в Лондон. Но увы, мы предполагаем, а монархи располагают, и королевский приказ сильнее моих желаний. И вот я вновь плыву на континент. И опять с письмами для Его Величества короля Франции от его венценосной сестры и ее супруга. А так же письмо от короля Чарльза к Ришелье. Войну решено заканчивать, Бэкингем не придет с флотом к Ла Рошели. В этом меня заверил Чарльз. Надеюсь, за время моего плавания он не изменит снова свое решение, поддавшись на уговоры Вильерса, как это уже бывало неоднократно? Я так и не смогла понять, кем Вильерс ему приходится?

И вот я снова в монастыре урсулинок в Амьене, я остановилась в нем как всегда, когда направляюсь в Париж из Лондона, чтобы проведать тебя, моя любимая доченька. Мы немного посплетничали с моей подругой Луизой, но нашу увлекательную беседу пришлось прервать — Луиза обязана быть на мессе. И я решила не отставать от нее. Хотя я лично считаю что всеведающий Господь, когда хочет этого конечно, слышит наши молитвы везде, где бы мы не находились. И дабы услышать нашу искреннюю молитву ему не нужны ни церкви, ни священники. Да простит он мне такие мысли.

Во время мессы я заметила среди монашек и послушниц новенькую послушницу, лицо которой мне показалось знакомым. Увы, но монашеское облачение делает всех нас не просто похожими, но чуть ли не абсолютно одинаковыми, как одинаковы пули для моих пистолетов. После мессы подхожу ближе к этой послушнице, которая продолжает свою молитву, дабы убедиться в своих догадках. Становлюсь рядом, и рассматриваю ее профиль. Да, несмотря на некоторые изменения в ее лице и фигуре, обусловленные не столько облачением послушницы, сколь вызванные природой, я ее узнала. Мне кажется, что она недавно родила ребенка. Ну что ж, проверим все мои догадки.