Тиберий

Навстречу римлянам из предрассветной серой хмури летели дротики, выскакивали татуированные, полуголые бревки с тяжелыми топорами. Ледяной дождь хлестал Тиберию прямо в лицо, заливал глаза, сбивал дыхание, но он даже не морщился. Волосы вымокли и прилипли ко лбу.

— Держать шаг! — рявкнул примус пил, строй отозвался глухим рыком и слаженным, тяжелым ударом калиг о чавкающую землю.

Варвары с диким ревом ударили в римскую стену, захрустело железо по дереву. Широкоплечий варвар с размаху опустил топор на скутум Тиберия, дерево треснуло, левую руку дернуло болью отдачи, топор врага увяз, Тиберий снизу вверх вогнал гладиус варвару под ребра. Чужая кровь брызнула на предплечье, согрела, хорошо.

Римский строй действовал как пресс: шаг вперед, удар щитом, укол мечом, еще шаг. Методично, без суеты, они втаптывали нападавших в грязь, выдавливали их обратно к воротам, а там уже заходили с тыла всадники с дротиками. Через полчаса все было кончено, выжившие бревки бросились назад.

Дождь продолжал лить, смывая кровь с частокола. Тиберий тяжело дышал, глядя на усеянную телами лагерную улицу. К нему, прихрамывая, подбежал бледный префект лагеря:

— Дукс, ты ранен?

— Нет, это не моя кровь.

— А вот, на руке?

— Это царапина, ерунда. Кто командовал караулом у тыловых ворот?

— Четвертая когорта, дукс. Центурия Квинта Сальвия.

— Кто остался в живых — в преторий, буду допрашивать. Пленных варваров — тоже.

Таблинум Ливии был комнатой без роскоши, строгой, почти спартанской, как и все, что окружало и Августа, и ее. Стены, выкрашенные в спокойный терракотовый цвет, ниши с изображениями предков Клавдиев. В углу, у окна, выходящего в перистиль, стояла прялка с начатой шерстью. Ливия сидела за ней, выпрямив спину, и ее пальцы, украшенные лишь парой простых колец, мерно вытягивали нить. Ей сорок семь, еще не старуха, но уже с морщинами. Ее лицо казалось маской, высеченной из мрамора. Она не подняла головы, когда сын вошел, только чуть склонила ее набок, прислушиваясь к шагам.

— Садись, Тиберий.

Он сел. Он только что вернулся из Паннонии, где довел до конца то, что не успел доделать Агриппа. Все как в Германии и Реции, только лучше, с каждым разом он становится все эффективнее, потому что опытнее. Это, конечно, не славные сражения строй на строй, это совсем другая война, даже не совсем война, скорее, террор, но этим тоже кто-то должен заниматься. И не так это просто, как может показаться со стороны, секрет успеха в логистике, разведке и боевом охранении, стоит чуть дать слабину, и из засад лесные варвары способны сокрушить целый легион в считанные часы, Марк Лоллий не даст соврать.

Ливия отложила веретено, сложила руки на коленях и, наконец, подняла глаза, светлые, клавдиевские, точно такие же, как у него самого. Ее голос был тих и ровен, почти ласков.

— Я слышала, ты хорошо проявил себя в Паннонии. Твой отчим доволен, я тоже.

— Благодарю, мать.

— Не меня, — она чуть склонила голову. — Я передаю тебе его слова. Он сказал: "Тиберий — лучший полководец из тех, кто у меня остался". Это хороший знак.

Тиберий молчал. Он ждал. Он знал этот тон, мягкий, почти рассеянный. Так Ливия говорила, когда готовилась сказать что-то важное и неприятное для собеседника. Он начал догадываться, о чем пойдет речь, и боялся в это поверить. Неужели она осмелится потребовать...

— Агриппы нет уже почти год, — сказала она. — Его сыновьям, Гаю и Луцию, нужен отец, который воспитает их, научит всему, что нужно, введет в сенат. Как Август сделал это с тобой.

Тиберий не шевельнулся. Его лицо осталось мраморной маской, но внутри у него все сжалось. Он знал, куда она ведет. Знал и не хотел верить.

— Август боится, — продолжала Ливия, и ее пальцы снова взялись за нить. — Он немолод и слаб здоровьем. Ему нужен преемник, не мальчик, а взрослый муж, способный удержать империю. Я убедила его, что никто не справится с этим лучше, чем ты. И он согласился, — она подняла глаза. — Ты женишься на Юлии. Ваши дети объединят Юлиев и Клавдиев в единый род.

Тишина. Ветер с Форума донес далекий крик прекона. Где-то внизу, в перистиле, журчал фонтан. Тиберий сидел неподвижно.

— Юлия, — произнес он наконец, и голос его был чужим, деревянным, — была женой Марка Агриппы.

— Была.

— Агриппа — отец Випсании.

— Да.

— Випсания — моя жена.

— Да.

— Ты предлагаешь мне развестись с женой и жениться на вдове ее отца, которая приходится ей мачехой?

Ливия не мигая смотрела на него, ее лицо было спокойно.

— Я не предлагаю, Тиберий. Я говорю тебе, что это решено.

Он встал. Отошел к окну и остановился, глядя на сад.

— Випсания носит моего ребенка, — сказал он, не оборачиваясь. — Второго.

— Я знаю.

— Она моя жена перед богами и людьми. Она мать моего сына. Я дал клятву ее отцу, что защищу ее.

— Ты защитишь ее, — спокойно сказала Ливия. — Она останется под твоим покровительством. Ее положение будет достойным. Ребенок, которого она носит, будет признан твоим законным сыном и унаследует твое имя. Позже мы с Августом подберем ей достойного мужа.

Тиберий повернулся. Его лицо все еще было маской, но в глазах загорелось нечто новое, чего раньше в этих глазах никогда не было.

— А если я откажусь?

— Тогда ты откажешься не только от Юлии, — ответила Ливия ровно. — Ты откажешься от командования, от места в сенате, от будущего. Ты станешь частным лицом, и твоя жена, и твой сын станут частными лицами. Без власти, без влияния, без защиты. И поверь мне: Август не забудет твоего отказа. Никогда.

Она встала, подошла к нему, ее ладонь легла на его плечо.

— Ты думаешь, мне было легко? — спросила она тихо. — Когда я выходила за Августа, я была беременна твоим братом. Твой отец стоял на моей свадьбе и передавал меня из рук в руки. Я сделала это ради вас, ради будущего Клавдиев. Агриппа развелся с Марцеллой, чтобы жениться на Юлии. Он сделал это ради будущего своих детей, своего ничтожного рода, который благодаря ему перестал быть ничтожным. Теперь твоя очередь, Тиберий, послужить своему роду. Мы не частные лица, Тиберий, мы Клавдии. И это не только привилегия, это еще и цена. Это воля рода, ты либо исполнишь ее, либо род тебя отвергнет.

Тиберий ничего не ответил, повернулся и молча вышел.

После развода в нем что-то надломилось. Его шаг по-прежнему был твердым, плечи — расправленными, лицо — спокойным и уверенным. Но внутри, под этой маской, царил хаос.

Он победил далматов, бревков и амантинов. Сенат присудил ему триумф, но Август запретил церемонию, хотя звание триумфатора присвоил, разрешил носить полностью пурпурную тогу и лавровый венок. И еще распорядился установить его статую на новом форуме, который одни боги ведают, когда достроят. Справа от Ромула, среди величайших полководцев республики, рядом с двумя Сципионами, Марием, Суллой, Лукуллом.

Однажды он шел по Аргилету, его сопровождали шесть ликторов. Навстречу в закрытых носилках несли какую-то матрону, Тиберий скользнул глазами и вдруг узнал носильщиков. Там внутри Випсания!

Он остановился, как вкопанный, и стоял примерно минуту, глядя на проносимые мимо носилки. И да, это точно они, рабы узнали его, поприветствовали бывшего хозяина. Випсания не выглянула.

Когда носилки начали удаляться, лицо Тиберия исказилось, выступили слезы, но он не издал ни звука, лишь пошел за носилками, как привязанный. Ликторам пришлось заступить ему дорогу, он остановился и зарыдал, как ребенок, на глазах у толпы. Минут пять рыдал, затем пришел в себя, недоуменно огляделся, вытер слезы и пошел дальше, как будто ничего не случилось. Говорят, это было страшно, некоторые прохожие подумали, что он обезумел навсегда. Но нет, просто припадок отчаяния, первый среди многих.

Тиберий стоял у фонтана, глядя на воду, когда услышал за спиной легкие шаги. Он обернулся. Юлия, вдова Агриппы, дочь Августа, шла к нему через сад, ее светлая столла колыхалась на ветру. Ей было двадцать семь, она была хороша собой и знала это. Ее улыбка была открытой, почти вызывающей.

— Тиберий! — сказала она, останавливаясь в двух шагах. — Я рада, что ты вернулся. Я хотела поговорить с тобой. Без всех этих... — она неопределенно махнула рукой в сторону атриума, где секретари и клиенты ждали ее отца.

— О чем? — спросил он.

— О нас, — она улыбнулась еще шире, заметив, как он напрягся. — Не смотри так. Я знаю, что ты в курсе. Отец говорил с тобой? Или Ливия?

— Ливия.

— Ну вот, — она села на каменный парапет фонтана, поправила складки столлы. — Я хочу, чтобы ты знал: я не против. Ты мне всегда нравился, Тиберий.

Он молчал.

— Правда, — она засмеялась. — Ты такой серьезный, такой основательный, не то что все эти мальчишки, которые улыбаются и говорят комплименты, а сами не знают, с какой стороны держать меч. Ты настоящий мужчина, как Агриппа.

При имени Агриппы Тиберий чуть вздрогнул.

— Я очень уважал твоего мужа, — сказал он глухо.

— Я знаю, — Юлия кивнула. — Он тебя тоже уважал. Он говорил, что ты лучший из нового поколения. Но... — она запнулась, словно не могла подобрать слово.

— Но что?

— Но какое это имеет отношение к нашим делам? — она пожала плечами, и этот жест был таким легким, таким невинным, что Тиберий на мгновение растерялся. — Агриппа умер. Мне жаль, правда, жаль. Но жизнь продолжается. Я еще молода, ты еще молод, мы можем быть счастливы.

Тиберий смотрел на нее. Она не глупа, она не зла, она просто не понимает, не может понять, что для него значил Агриппа, что для него значила Випсания.

— Юлия, — сказал он медленно, — я...

— Подожди, — она подняла руку. — Дай я скажу. Я знаю, ты все еще любишь Випсанию, все знают, это очень трогательно.

Она произнесла это так просто, так буднично, что Тиберий снова вздрогнул.

— Я помню ее еще девочкой, — продолжала Юлия. — Она выросла, она стала достойной женщиной. Агриппа гордился ею, я тоже уважаю ее. Но теперь все будет по-другому.

Тиберий молчал.

— Ты не хочешь на мне жениться? — спросила она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то похожее на обиду.

— Я дал слово, — сказал он. — Я исполню.

— Исполнишь... — она покачала головой. — Ты говоришь так, будто идешь на казнь. Разве я так ужасна?

— Ты не ужасна, — сказал он. — Но я любил другую и еще не забыл.

Юлия долго смотрела на него. Потом встала, поправила складки столлы и сказала, уже без улыбки:

— Я не Випсания, Тиберий. Я не буду ждать, пока ты меня полюбишь. Но я не сделаю тебя несчастным, если ты не сделаешь несчастной меня. Договорились?

Он кивнул. Она повернулась и пошла прочь.

Рим праздновал. С самого утра город гудел, как улей перед роением. По приказу Августа на перекрестках выставили винные фонтаны, из бронзовых труб в каменные чаши лилось разбавленное молодое альбанское. Уличные торговцы бесплатно раздавали хлеб, оливки и жареное мясо с дымящихся жаровен. Гирлянды из мирта и лавра обвивали колонны базилик, свисали с балконов инсул, покачивались над дверями таверн. В воздухе стоял густой, пьяный запах: вино, пот, цветы, дым факелов. И над всем этим крик, многоголосый, радостный, захлебывающийся: "Слава Цезарю! Слава Юлии! Слава жениху!"

Тиберий стоял в целле храма Юпитера и ничего этого не слышал. Внутри, под золотым сводом, среди статуй богов и императорских орлов, было душно и сумрачно. Жрецы в белых тогах, натянутых на голову, бубнили молитвы, их голоса сливались с потрескиванием жертвенного огня. Дым от сжигаемых трав слоился под потолком, ел глаза, оседал на языке горьким налетом. Тиберий чувствовал этот дым, чувствовал жар факелов, чувствовал, как по спине, под белоснежной тогой, стекает капля пота. Но все это было где-то далеко, как будто не с ним, а с кем-то другим.

Он стоял у алтаря, прямой, застывший, с лицом, которое не выражало ничего. Его тога сидела безупречно. Его волосы были уложены и умащены маслами. Его руки, спрятанные в складках ткани, были неподвижны. Мраморная статуя.

Рядом стояла Юлия. Она была ослепительна. Белоснежная туника невесты облегала ее фигуру, стянутая на талии узлом Геркулеса. Фламмеум ниспадал с головы, скрывая лицо. Она была выше Випсании, тоньше в кости, и держалась иначе, не с тихим достоинством, а с ленивой, почти вызывающей грацией женщины, которая знает, что она дочь императора, и привыкла, что мир принадлежит ей.

Когда верховный понтифик подал им панис фарреус, Тиберий взял свою половину и откусил. Хлеб был безвкусным. Он жевал его механически, глядя прямо перед собой, и думал о том, как восемь лет назад в этом же обряде, с той же молитвой, с тем же хлебом, с тем же дымом он стоял рядом с другой женщиной.

Жрец объявил, что знамения богов благоприятны. Из толпы родственников выступила пожилая благочестивая матрона — пронуба, обязанная соединить их руки перед лицом свидетелей. Она мягко взяла Тиберия за запястье, побуждая протянуть правую ладонь, и вложила в нее руку Юлии. Пальцы у невесты были тонкие, холеные, унизанные перстнями. Его ладонь была холодна как камень. Юлия почувствовала это и сжала его пальцы, не по-женски сильно, словно проверяя на прочность. А потом чуть склонила голову, так, чтобы заглянуть ему в лицо из-под плотного оранжевого покрывала-фламмеума, и уголок ее губ дрогнул в едва заметной, ироничной усмешке.

Август сиял. Он стоял в первом ряду гостей, в тоге с пурпурной каймой, и улыбался мягкой, отеческой улыбкой, которая ничего не значила. Рядом с ним Ливия, прямая и бесстрастная, как статуя Юстиции, чуть поодаль сенаторы, понтифики, весталки, весь цвет Рима. Они смотрели на него, и он знал, что они видят: счастливого жениха, пасынка принцепса, наследника.

Церемония закончилась. Гости зашумели, поздравляя. Август подошел к новобрачным, положил руки на плечи обоим и произнес тост о вечности Рима, о процветании Юлиев, о том, что боги благословили этот союз. Тиберий слушал его, глядя куда-то поверх плеча принцепса, и когда речь кончилась, ответил церемониальным поклоном. Он не произнес ни слова.

Свадебное шествие началось в сумерках. По традиции, процессия должна проводить невесту от ее дома к дому жениха. Факелы коптили багровым дымом, отбрасывая на стены домов пляшущие тени. Впереди шли флейтисты, выдували пронзительные, захлебывающиеся мелодии. За ними рабы с корзинами орехов, которые они швыряли в толпу. Толпа орала, ловила орехи, выкрикивала традиционный брачный клич: "Талассий! Талассий!" и взрывалась непристойными песнями. Фесценнины — древний обычай, грубые шутки, которые должны были отогнать сглаз, летели в новобрачных.

— Глядите, глядите, Клавдий женится! А говорят, он только с мечом и умеет!

— Юлия, держи его крепче, а то сбежит обратно в Альпы!

— Талассий! Талассий!

Тиберий шел сквозь это, лицо его было каменным. Крики толпы сливались в сплошной, неразличимый гул.

Процессия достигла дома. По древнему обычаю, невеста должна обмотать дверные косяки шерстяными лентами и смазать волчьим жиром — жест, означающий, что она входит в дом мужа как хозяйка. Юлия сделала это с ленивой грацией, не торопясь, наслаждаясь зрелищем. Толпа ревела.