La Vicomtesse

И вот я снова в монастыре урсулинок в Амьене, я остановилась в нем как всегда, когда направляюсь в Париж из Лондона, чтобы проведать тебя, моя любимая доченька. Мы немного посплетничали с моей подругой Луизой, но нашу увлекательную беседу пришлось прервать — Луиза обязана быть на мессе. И я решила не отставать от нее. Хотя я лично считаю что всеведающий Господь, когда хочет этого конечно, слышит наши молитвы везде, где бы мы не находились. И дабы услышать нашу искреннюю молитву ему не нужны ни церкви, ни священники. Да простит он мне такие мысли.

Во время мессы я заметила среди монашек и послушниц новенькую послушницу, лицо которой мне показалось знакомым. Увы, но монашеское облачение делает всех нас не просто похожими, но чуть ли не абсолютно одинаковыми, как одинаковы пули для моих пистолетов. После мессы подхожу ближе к этой послушнице, которая продолжает свою молитву, дабы убедиться в своих догадках. Становлюсь рядом, и рассматриваю ее профиль. Да, несмотря на некоторые изменения в ее лице и фигуре, обусловленные не столько облачением послушницы, сколь вызванные природой, я ее узнала. Мне кажется, что она недавно родила ребенка. Ну что ж, проверим все мои догадки.

— Добрый день, мадам. Надеюсь ваш ребенок в добром здравии?

— Да, благодарю вас... — женщина сначала ответила, затем обернулась ко мне, — Но кто вы? Я вас не знаю!

Увидев близко ее лицо, я убедилась — это она, мадам Констанция Бонасье, пропавшая жена пропавшего галантерейщика, и камеристка Анны Австрийской. И теперь мне стало абсолютно понятно, почему и куда она "пропала". Заодно и та старая история с подвесками приобрела для меня свою завершенность и звенящую ясность. Анна Австрийская, запутавшись в странных отношениях с Вильерсом, попросила или приказала своей камеристке вернуть подвески, которые сама же ему и подарила. Та попросила своего любовника, д`Артаньяна, и он их привез, не без помощи своих друзей. Господи, как просто все это было!

— Я гостья аббатисы... Мы небыли представлены друг другу, но мы уже встречались раньше, еще в 1625 году, в Лувре, накануне свадьбы Дочери Франции. Вы не помните? Нет? А, это неважно. Я уверена, что вы много слышали обо мне, и слышали самое разное, и скорее всего слышали дурное. У меня несколько титулов, но думаю, что чаще всего вы слышали обо мне как о "Миледи Винтер", не так ли?

— Так это вы?!?! Вы!? Вы шпионка кардинала!!! — она всплеснула руками, как бы защищаясь от меня, что лишь укрепило мою уверенность.

— Судя по вашей реакции, мадам Бонасье, вы много слышали обо мне, и слышали только плохое. Во избежание недоразумений, нам надо очень серьезно поговорить. Мы можем разговаривать в вашей келье, а можем здесь, в церкви, просто подождав немного, когда все разойдутся.

Она задумалась, затем продолжила шептать свою молитву, и только закончив молиться, она сказала:

— Хорошо, давайте поговорим... и лучше это сделать здесь.

— Прекрасно, — и мы присели на скамье напротив алтаря, — Кто из нас чья "шпионка", как вы изволили выразится, и хорошо ли это или плохо, еще требуется разобраться. Мы обе на службе у их величеств. Я на службе Ее Величества Дочери Франции Генриетты-Марии, я Хозяйка Двора Ее Величества. Вы — на службе Анны Австрийской. Я служу Франции! А вот вы... Вы совершили государственную измену, помогая Анне Австрийской в ее интригах, помогая этой испанке, которая упорно не хочет осознать, что она уже давно королева Франции! Будь Анна Австрийская герцогиней или маркизой, то Бог бы ей судья в ее измене супругу и ее интригах. Но она — королева Франции, забывшая свой долг! Вы помогаете в интригах королеве, которая упорно, не смотря на дюжину лет в браке, не исполнила свой главный долг! Но меня это не интересует, мне важно другое...

— Вас, может и не интересует. Но точно интересует вашего хозяина — кардинала Ришелье! — воскликнула мадам Бонасье.

Я рассмеялась в ответ.

— Вы ошиблись во всем. У меня нет, как вы изволили выразиться, "хозяина". Я служу Франции и себе! Но я понимаю вас, вам наговорили множество разных глупостей, наговорили разные люди — и испанка-королева и, наверняка и ваш любовник. Если вы прячетесь здесь от его преосвященства, то не тратьте силы. Во-первых, кардинал знает все, в том числе знает, где вы находитесь. Во-вторых, недавно я беседовала с ним, о разных людях, и о вас тоже. Его преосвященство вовсе не думает вас как-то преследовать или наказывать. Вовсе нет. Его преосвященство сказал, что он не наказывает людей за верность их сюзеренам, даже когда этот сюзерен изменник. Карать следует только изменника — сюзерена. Он хочет, что бы такие верные люди, как вы, были бы верны не изменникам, а нашей родине — Франции. А вы ведь француженка, не так ли? И его сторонниками, естественно. Поскольку его преосвященство единственный человек кто думает только о нашей стране. Если хотите, я могу замолвить за вас слово?

Мадам Бонасье не находила что ответить на это и молчала.

— А меня лично интересуете вовсе не вы, а ваш супруг — у нас с ним были кое-какие дела по поставкам для двора, он получил некие суммы авансом, но галантерейные товары, которые он обязался поставить, так и не поставил. Не доставил не только в обусловленные сроки, но даже спустя несколько месяцев. Так вот, когда встретите его, будьте столь любезны и напомните, что обязательства, которые он взял на себя, он обязан выполнить!

— Хорошо, это я передам. Если когда-либо встречу своего мужа, — с тоской в голосе ответила мадам Бонасье.

— Тогда не смею вас больше задерживать... Хотя, один маленький вопросик все же спрошу. Кто отец вашего ребенка? Ваш муж или этот гасконец, как там его? Д`Артаньян?

— Да как вы сметете?! — вскочив со скамьи, ответила мадам Бонасье, — Как вы смеете!?

— Вот только врать не надо! И комедию устраивать! Особенно в церкви! — усмехнулась я в ответ. — А он знает о ребенке? Он может о вас и о нем позаботиться? И кстати, вы знаете, что он вам изменяет?

На этом я закончила разговор, встала и вышла из церкви, оставив мадам Бонасье в тяжкой задумчивости.

Три дня спустя мадам Бонасье сама нашла меня и сразу спросила, что называется "в лоб":

— А откуда вы знаете, что д`Артаньян мне изменяет?

— И вам здравствовать, мадам Бонасье. Откуда знаю? А вы при случае спросите вашего возлюбленного, где он взял средства на свою экипировку?

— Неужели от любовницы???? Но я спрошу, и очень скоро, я получила известие, что он с друзьями едет сюда, чтобы забрать меня из этого монастыря!

Новость о том, что д`Артаньян приедет сюда и не один, а с друзьями, меня обрадовала — надеюсь мой Оливье буде в числе этих друзей. Это мой шанс во всем разобраться, покончить призраками прошлого и объясниться с мужем, не дожидаясь уговоренной встречи в нашем шато в августе следующего года.

— Ну хорошо, вы покинете монастырь, вместе с ним и вашим ребенком. Кстати, это мальчик или девочка?

— Девочка.... Мы уедем далеко-далеко, туда где вы нас не найдете!

Услышав это, я рассмеялась. Мой смех очень удивил мадам Бонасье.

— Вы смеетесь? Но почему?

Я взяла себя в руки, перестала смеяться и попыталась объяснить.

— Знаете, если бы так говорила юная девица лет четырнадцати, прожившая все эти годы в монастыре и впервые покинувшая его стены, я бы поняла ее наивность и даже помогла бы ей уехать. Но вам то давно не четырнадцать, вы пожалуй даже постарше меня. Но ведете себя как маленькая глупая девочка. И это вы! Та, кто много лет провел при королевском дворе и видел многое?

— Но, тем не менее, мы уедем! — твердо сказала мадам Бонасье.

— Да езжайте куда угодно! Хоть к черту в ад! Мне до вас нет дела! Живите где хотите и с кем хотите. Только не попадайтесь мне под руку с вашими очередными глупостями! Но не надейтесь, что вы сможете удержать этого ветреника возле себя навсегда. Прощайте!

Я повернулась, и хотела уйти, но мадам Бонасье удержала меня.

— Подождите, ваша милость, подождите. Я не могу понять, почему вы так говорите?

— Ага! Так вы хотите во всем разобраться? Мне тоже многое не вполне ясно... Мы можем помочь друг другу и выяснить все, что нас интересует.

— И как это сделать?

— Как? До конца я пока не знаю, но у меня уже есть некий план. Ваша роль в этом деле будет достаточно простой — когда они приедут, вам следует спрятаться в вашей келье и пару-тройку дней не появляться на публике.

— Но зачем прятаться?

— Потому что монашки скажут вашему возлюбленному, что вы умерли, и умерли не своей смертью, и что это я вас отравила.

— Отравили меня?

— Понарошку, понарошку, успокойтесь! Я не желаю никому смерти!

— А вы, что вы будете делать?

— А я покину монастырь у них на глазах.

— Зачем???

— Что бы сыграть свою роль и во всем разобраться.

— А мне что делать?

— Если вы дадите слово, что будете выполнять все, что вас попросят, и не будете вмешиваться в происходящее, то вы сможете следовать за нами, наблюдать и слушать все что будет происходить.

— Я не совсем понимаю, и мне надо подумать.

— Хорошо, думайте. Когда примете решение — сообщите аббатисе.

Начинается последний акт этой несколько затянувшейся драмы. Ну вот, с мадам Бонасье я договорилась, и она исполнила свою роль. Собственно сколько там всей ее роли — потерпеть в келье не высовываясь на публику пару дней и не опровергать разговоры о ее смерти. С Луизой тоже все обговорено — она и четверо самых доверенных слуг ее мужа будут, не привлекая внимания, следовать за мною по пятам, и помогут мне, если что-то пойдет не по моему плану. Причем двоим слугам придется конвоировать мадам Бонасье. Я приказала им зарезать эту дуру, если она хоть единым звуком попробует помешать моему плану.

Я еду в Париж, но всего-то в миле от Амьена мою карету останавливают всадники, их восемь, нет, больше, два десятка. Я заранее приказала кучеру не торопиться и не оказывать никакого сопротивления, он совершенно посторонний во всей этой печальной истории — просто кучер, работающий на монастырь. Так что он не должен пострадать.

Дверца кареты распахивается, и в нее заглядывают двое — мой супруг, мой любимый Оливье и, как ни странно, сэр Джеральд Винтер! Вот уж кого я не ожидала встретить во Франции так это его. Но тем лучше, мне не придется долго разыскивать его в Англии, все решится здесь и сейчас, тем более что среди всадников, окружающих мою карету я вижу и палача Огюста, хотя он старается остаться неузнанным, пряча лицо под низко опущенным капюшоном своего красного плаща. Остальные — это гасконец д`Артаньян, и два мушкетера — Арамис и Портос, и вероятно, их слуги.

— Выходите, мадам! — Оливье подает мне руку, помогая выйти из кареты. Я подаю ему правую руку, а левая скрывается в складках моего платья, якобы я их расправляю.

— Что вам угодно, господа? Вы ведете себя как разбойники! Объяснитесь же немедля!

Д'Артаньян, думая, что у меня еще есть возможность бежать, и боясь, что я опять ускользну от них, выхватил из-за пояса пистолет, но Оливье поднял руку.

— Положите оружие на место, д'Артаньян, — сказал он. — Эту женщину надлежит судить, а не убивать. Подожди еще немного, д'Артаньян, и ты получишь удовлетворение... Идемте же, господа.

Так вот оно что! Судить! Ну что ж, начинайте суд, господа! И посмотрим, кто кого осудит и кто будет смеяться последним!

Д'Артаньян повиновался: у Оливье был торжественный голос и властный жест судьи, ниспосланного самим создателем. За д'Артаньяном пошли Портос, Арамис, сэр Джеральд и человек в красном плаще.

Слуги держались позади.

Мы прошли в лес по старой, частично заросшей дороге. Шли достаточно долго, и наконец, мы вышли на большую поляну, край которой ограждало толстое поваленное бурей дерево. И я села на него, вынуждая моих похитителей стоять.

— Что вам нужно? — повторила я вновь, более чем надменным тоном, которому я научилась у королей.

— Нам нужна, — ответил Оливье, — Шарлотта Баксон, которую звали сначала графиней де Ла Фер, а потом леди Винтер, баронессой Шеффилд.

— Это я, господа! — я улыбнулась, — Чего вы от меня хотите?

— Мы хотим судить вас за ваши преступления, — сказал Оливье. — Вы вольны защищаться; оправдывайтесь, если можете...

— Судить? А судьи кто? Я пока вижу только палача... или палачей?

Они растеряно переглянулись.

— Хорошо, и так...Суд так суд. Действительно, пора покончить с этим ворохом трагических глупостей и нелепостей, которые преследуют меня. Шевалье д`Эрбле и вы шевалье дю Валлон! Надеюсь, я не ошиблась? И заранее прошу простить меня, ежели я не правильно титуловала вас. Мы не были представлены друг другу, мы никогда не общались, и о вас я знаю только понаслышке, как и вы обо мне. Шевалье д`Эрбле, о вас говорят, что вы учились в семинарии и готовились стать священником, это так?

— Да мадам, но к чему ваш вопрос?

— Я уверена, что вы, как духовное лицо, и будучи не знакомым со мной и никак не заинтересованным лично, сможете быть беспристрастным и объективным судьей в этом деле. А шевалье дю Валлон, может быть прокурором. Коль.... — я хотела ввернуть шпильки о его прокурорше, но не стала дразнить гусей, — коль уж у нас тут суд собирается...

Постояв несколько минут молча, при этом на их лицах можно было легко прочитать снедающие их эмоции, они оба ответили:

— Мадам, и вы господа! Мы согласны быть судьей и прокурором в этом деле. И вы дадите слово, что подчинитесь нашему решению.

— Даю слово! — первой сказала я.

— Даю слово, — сказал Оливье, за ним гасконец, и наконец, с громадным трудом это выдавили из себя сэр Джеральд и палач Огюст.

— И так, мы начинаем, — сказал д`Эрбле , — Господин д'Артаньян, вам первому обвинять.

Д'Артаньян вышел вперед.

— Перед богом и людьми, — начал он, — обвиняю эту женщину в том, что она отравила Констанцию Бонасье, скончавшуюся позавчера вечером!

Он обернулся к Оливье.

-Я свидетельствую это...

Д'Артаньян продолжал:

— Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она покушалась отравить меня самого, подмешав яд в вино, которое она прислала мне из Виллеруа с подложным письмом, желая уверить меня, что это вино — подарок моих друзей! Бог спас меня, но вместо меня умер другой человек, которого звали Бризмоном.

— Я свидетельствую это, — грустно сказал Оливье.

— Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она подстрекала меня убить графа де Варда, и, так как здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать истинность этого обвинения, я сам свидетельствую! Я кончил.

Д'Артаньян перешел на другую сторону поляны.

— Ваша очередь, милорд! — сказал Арамис.

Сэр Джеральд вышел вперед.

— Перед богом и людьми, — заговорил он, — обвиняю эту женщину в том, что по ее наущению убит герцог Бэкингем!

— Герцог Бэкингем убит? — в один голос воскликнули все присутствующие.

— Да, — сказал барон, — убит! Получив ваше письмо, в котором вы меня предостерегали, я велел арестовать эту женщину и поручил стеречь ее одному верному и преданному мне человеку. Она совратила его, вложила ему в руку кинжал, подговорила его убить герцога, и, быть может, как раз в настоящую минуту Фельтон поплатился головой за преступление этой фурии...