Упокоиться в Магдале. Том 1

Основу способности ордена вести войну составляли алхимики, чьи разработки позволяли сберечь значительные средства за счёт новизны их разработок.

Но немногие в ордене рыцарей понимали по-настоящему их важность. Особенно в относительно благополучные времена.

Мы могли бы обойтись и без них, разве не так?

Те, кто находился в верхах, легко опускались до столь упрощённого рассуждения, прекрасно согласующегося с мнением группы веры.

— Поэтому я должен принять трудное решение, — произнёс Пост, открывая глаза и направляя взгляд прямо на Кусуру.

Если алхимики были вынуждены обманывать, угрожать, скрывать свои намерения из-за страха и необходимости соблюдать тайну, то те, кто крутился в мире торговли, до глубины души наслаждались, обводя других вокруг пальца.

Пост, собравший огромное богатство в таком мире с предельной серьёзностью буравил глазами Кусуру.

Тот непроизвольно выпрямил спину, осознавая, что этому противнику он не сможет противопоставить какие-нибудь простые трюки.

— Думаю, я пока спрячу эти два пергамента, — сказал Пост.

— Э-это же...

— Да, они, возможно, никогда не увидят свет, — нахмурился Пост, его выражение лица было присуще лишь тем, кому приходилось отчаянно сравнивать несопоставимое по своей сути. — Однако, если это позволит спасти положение многих алхимиков, я с готовностью приму твою ненависть.

Кусура молча слушал.

— Орден рыцарей стал слишком большим, стал слишком мощным в битвах. Времена, когда не слишком выбирали средства, прошли.

Разумеется, война не слишком приятное место, но это не слишком приятное место находится слишком далеко от резиденции ордена. Шум войны больше не долетает туда. А жаль.

Рождение, рост, распространение влияния и борьба за своё сохранение. Предсказуемые этапы развития любой организации.

— Кровавые действия, действия, не подлежащие разглашению, будут в дальнейшем отвергаться всё сильнее. Однако вы должны выживать. И ради ордена, и ради вас самих.

Кусура молчал, не находя никаких возражений. Вероятно, Пост воспринял это как знак согласия.

— Я с уважением воспринимаю твою добросовестность, с которой ты сообщил об этом в первую очередь мне. Я буду относиться к тебе самым лучшим образом. К тебе прилепилась дурная репутация, но в этом городе можешь в будущем рассчитывать на многое. Я полностью поддержу тебя. Верность должна вознаграждаться.

Речь Поста дышала благородством, но по сути речь шла о плате за молчание.

Однако обстановка не давала Кусуре возможности противостоять Посту.

Пергаменты со всеми изысканиями Томаса лежали на столе Поста. Кусура, глядя на них, прищурился: пергаменты были сейчас от него дальше, чем остров по другую сторону пролива.

— Благодарю за работу, — сказал Пост.

Это означало, что разговор окончен. Кусура поклонился и вышел.

Выйдя в коридор, он коротко выдохнул. Такой исход был вполне возможен, и он знал это с самого начала. И не только он. Вероятно, поэтому Веланд, на которого он наткнулся, завернув за угол длинного коридора, не выглядел ни рассерженным, ни удивлённым.

— У тебя пустые рууки, — с бесстрастным лицом заметил Веланд.

Одетый ещё неряшливей обычного из-за недосыпа, он вполне мог сойти за нищего.

— У нас всё забрали, — ответил Кусура, не останавливаясь.

— Хм, — Веланд оторвался от стены и пошёл рядом с Кусурой.

— Похоже, Томаса убили люди из группы веры, — произнёс Кусура.

Этого было достаточно, чтобы Веланд понял.

— Что тогда нам деелать?.. — спросил он.

Алхимики обычно разговаривали негромко и не очень разборчиво, даже вне тишины зданий, Не ровен час — подслушают ещё.

— Мы ничего не можем поделать. Мы ведь алхимики.

Рыцари предоставляли алхимикам мастерские, довольно щедро снабжали их материалами, деньгами и защищали их от преследования Церкви. А городским ремесленникам приходилось брать деньги в долг, чтобы работать, и в результате их наработки, передававшиеся из поколения в поколение, отбирались алхимиками.

Тогда насколько низко должны были кланяться рыцарям алхимики, получая от них куда большую выгоду, чем ремесленники?

— Кусура? — настаивал Веланд.

— Мы знаем, что мы должны делать.

В великолепном внутреннем дворике особняка росли деревья, пышно зеленевшие даже в этот холод. Кусура посмотрел на них через забранное стеклом окно и перевёл взгляд на Веланда:

— Нам нужно всегда быть готовыми.

Веланд пронзил Кусуру взглядом.

— Ты же всё перекопировал, так ведь? — спросил тот.

Руки Веланда были испачканы чернилами, его глаза окружали тёмные круги.

— Мы же алхимики, как-никак. Ничто не остановит нас на пути к Магдале.

— Это уже луучше, — улыбнулся Веланд. — Но.

— Мм?

— Есть кое-какое опасеение, — протянул Веланд и перевёл взгляд во дворик.

— Опасение? — переспросил Кусура, проследив за его взглядом.

— Что-то надо делать с этим, даа? — пожимая плечами сказал Велаед. — Цель надсмотрщика — найти то самое в этих зааписях.

— Само собой, обмануть, — отозвался Кусура.

Иного выхода не оставалось. И Кусура смотрел на Веланда, словно сказал нечто само собой разумеющееся. Веланд, саркастически улыбнувшись, похлопал Кусуру по спине и пошёл вперёд.

— Для начала вернусь в мастерскую, — бросил он, не оборачиваясь, и небрежно махнул рукой.

Кусура хотел высказать ему в спину своё недовольство тем, что его оставили одного, но остановил себя. Поступок Веланда означал, что Кусуре следовало просто как следует выполнить свою работу. Взгляд его снова вернулся к углу дворика.

Там под навесом, ёжась от холода, сидела Фенесис.

Только когда Кусура уже подошёл к Фенесис вплотную, та, наконец, подняла на него глаза. Утреннее солнце слепило ей глаза, и она щурилась.

— А... — вырвалось у неё от неожиданности.

Узнав Кусуру, она поспешно вытерла глаза и шмыгнула носом.

— Что ты тут делаешь?

— Э-это не связано с тобой.

Во внутреннем дворике резиденции ордена рыцарей в городе, под навесом, не так далеко от помещения, в котором Кусура разговаривал с Постом, сидела Фенесис. Как юная деревенская девчонка, отправленная в город в услужение и почти павшая духом под тяжестью работы.

Она резко поднялась и тут же покачнулась, вероятно, у неё закружилась голова.

Кусура тут же поддержал её, поразившись, насколько холодным было её тело. Вероятно, она уже давно тут сидела.

— Я думал, ты будешь в мастерской.

— З-зачем ты здесь?

— Не забывать поприветствовать своего хозяина — это, наверное, самое меньшее, чего от меня ждут, так ведь? — ответил Кусура, и Фенесис скривилась, словно от боли. — Ну, может, не с таким усердием, как ты.

Затем он опустил голову и добавил:

— Похоже, произошедшее вчера всё-таки не было воспринято как шутка.

Фенесис молчала.

— Это, наверное, означает, что тебе сказали помнить о твоём задании и не строить из себя алхимика?

Зная Фенесис, Кусура мог предположить, что она, вероятно, прямо и без прикрас рассказала о произошедшем вчера. Что-то вроде: работать с алхимиками было интереснее, чем она ожидала. А это, конечно, было не тем, что нй было поручено.

Более того, Фенесис помогала именно в воспроизведении записей Томаса, относившихся к работе с металлами, что как раз и беспокоило её начальство, так что представить их недовольство и гнев Кусуре было несложно.

— Если понимаешь... пожалуйста, не спрашивай...

— Хм? Но в таком случае было бы хуже, если бы тебя застали за продажей масла в этом месте. К тому же ты ещё и простудишься.

["Продавать масло" — подразумевается очень густое, тягучее масло для волос — означает "тянуть время", "бездельничать", так как переливание масла занимает много времени — прим. перев.]

Кусура слегка подтолкнул её в спину, и Фенесис после короткого колебания пошла.

— Кстати, об этом переливании масла, это точно сродни маслу, — добавил Кусура.

— Э?..

Они покинули дворик, прошли по коридору и, никого не встретив, вышли на улицу. В этом огромном особняке жизнь должна была бить ключом, множество людей, вероятно, работали без устали — рыцари и прислуга. Однако Кусуру здесь опять встретила тишина, вероятно, из-за огромных размеров здания.

В этой тишине Кусура переключил направление своих мыслей. Ему следовало обмануть Фенесис и ненавязчиво направить её.

Достижения Томаса в работе с металлами ни в коем случае не должны были кануть во мрак по политическим мотивам.

— Начальство думает, что если оно как следует надавит, обязательно выжмет какой-то результат.

Во взгляде Фенесис на Кусуру блеснуло восхищение, но в следующий момент её губы досадливо скивились:

— Мне неловко, что твои слова приносят мне облегчение.

— Это потому, что они — всего лишь очередная глупая ложь?

— А что, не так? — с вызовом посмотрела на него Фенесис.

Кусура не мог не улыбнуться. Не потому что такой взгляд плохо вязался с Фенесис. Он вдруг понял, насколько они вдвоём сблизились.

— Я не лгал, однако мы всегда старались этих начальников перехитрить и выставить на посмешище. И потому, если я вижу, как кто-то, неспособный делать так же, упал духом, это мне не нравится и даже раздражает.

Фенесис была поражена.

— Неужели так мучительно не соответствовать ожиданиям начальства? — спросил её Кусура.

Фенесис попыталась бросить на него пронзающий взгляд, но это у неё не получилось.

Они покинули особняк и нырнули в шумную суету города.

Иногда Кусура задумывался, зачем он живёт такой жизнью, если существует такой мир — без коварства и интриг.

Вкусный аромат жареного на прутиках мяса донёсся от лавки сбоку от улицы. Посмотрев туда, Кусура сказал, имея в виду и мясо, и начальство:

— Просто отмахнись, только и всего.

Тем не менее, он, в конце концов, не выдержал и задержался купить два прутика с мясом. Это была отличная, очень сочная свинина, как нельзя лучше подходившая для холодного дня. Фенесис остановилась рядом и, глядя, как Кусура набивает рот мясом, с каким-то презрением в голосе произнесла:

— Твоё положение отличается от моего.

— Хм? — произнёс Кусура, предлагая Фенесис второй прутик с мясом.

Фенесис, не скрывая раздражения, заявила, что не станет есть мясо.

— Я не такая, как ты, — сказала она чуть позже, крепко зажимая в кулачках свою сутану на груди, словно ей было больно.

Объев мясо, Кусура бросил обглоданный прутик бродячей собаке.

— Слышал я как-то, что состояние рабства зависит от того, относит ли себя к рабам сам человек, — произнёс он, Фенесис молча посмотрела на него. — Я не понимаю, почему ты так этим обеспокоена.

И из-за этой её обеспокоенности могут быть неприятности. Ей надо было бы просто продолжать дремать на своём стуле, как и раньше, закрывая на ненужное глаза.

Фенесис нахмурилась, но не стала сразу качать головой. Её сомнение означало её слабость. В конце концов, она чуть кивнула.

— Возблагодарим Господа, — произнёс Кусура, чокаясь с Фенесис деревянными чашами.

Фенесис отпила и уставилась пустым взглядом на пар, поднимавшийся от подогретого вина. Глядя на Фенесис, было несложно понять, какую выволочку ей устроили, и как она была подавлена своей несостоятельностью.

Пост говорил, что её единственным достоинством было усердие, если ей отдавали команду принести что-то, она бросалась с большей преданностью и большим рвением, чем самый верный пёс, прямо таки образчик забитого, простодушного верующего.

Если честно, Кусура просто не понимал, что двигало Фенесис с такой силой.

Он этого не понимал, но знал, что ему нужно было сделать. Нужно было успокоить Фенесис, подавленную выговором от её начальства, и убедить не придавать этому начальству такого значения. Собственно, узость её видения мира было лишь следствием её наивности.

Кусура потягивал вино и наблюдал за прохожими, ожидая, пока Фенесис успокоится.

Однако он ощущал нечто странное. Потому что, если бы Фенесис передала бы хотя бы ту фразу, написанную на пергаменте, она бы справилась со своей задачей в глазах начальства. Размышляя об этом, Кусура снова отметил непрочность, неустойчивость положения людей в мире.

Положение человека может перевернуть с ног на голову знание или незнание всего одной детали. Фенесис получила взбучку от начальства, а потом сидела, съёжившись, в углу внутреннего дворика под холодным небом из-за незнания этой детали.

А расстояние между той, что не знала этого, и теми, кто знал, была столь мала, что можно было коснуться друг друга. И это казалось ему странным.

Может, такова природа алхимика, но Кусура ощутил непреодолимое желание как бы мимоходом передать ей то, что знал. Он размечтался о том, что никогда не случится, и его губы тронула озорная улыбка. Он уже собрался смыть её глотком вина, когда заговорила Фенесис.

— Ты такой свободный, — коротко произнесла она.

— Мм?

— Такой свободный, сказала же.

Застывшая рука Кусуры с чашей пришла в движение, отпив вина, он всерьёз задумался, не стоит ли ему просто оставить Фенесис здесь.

— Думаю, у каждого есть свои границы, — ответил он.

Вопрос, как поступать в пределах этих границ.

Эта мысль пришла в голову Кусуре из-за уверенности в том, что он сам ковал свою судьбу. Ему не хотелось разговаривать с теми, кто только и может, что завидовать чужому саду.

Но Фенесис на замечание Кусуры лишь устало улыбнулась.

— Я не это имела в виду.

Тогда что ты имела в виду, посмотрел на неё Кусура, не задав этот вопрос вслух. Фенесис, отпив вина, сказала:

— Я слышала о Магдале.

— А?..

— Страна Магдала, к которой стремятся алхимики. Это, — Фенесис слабо, как бы с некоторым недовольством улыбнулась, — тот же сон.

Эта улыбка была поразительно похожа на улыбку Фриче. Ей казался милым обычай алхимиков называть обычный сон "страной Магдала".

— Стремящиеся к стране Магдала поистине свободны, я полагаю.

— Кажется, ты смеёшься надо мной.

— И ради этого ты готов даже богохульствовать, что совершенно непостижимо.

Фенесис произнесла это с явным удовольствием, почти вдохновенно. Но её настрой казался очень неустойчивым. Возможно, из-за раскрасневшихся от вина щёк.

— Но всё-таки это свобода.

— Почему ты так думаешь?

— Почему... это... — закрыв глаза и приложив правую ладонь к щеке, пробормотала Фенесис.

Казалось, она была уже весьма пьяненькой.

Однако слова, покинувшие её уста, было бы трудно ожидать от пьяного.

— Сбылся ли сон, решать должен... сам человек, наверное.

— Похоже, это очень сложная тема...

— Не смейся надо мной. Я говорила серьёзно, — сердито посмотрела на Кусуру Фенесис.

Однако это выражение очень быстро сменилось глупой улыбкой, расплывшейся по лицу девушки.

Кусура почувствовал себя несколько неловко. Не оттого, что выпил лишнего. Он подумал, что тревога Фенесис была куда глубже, чем он предполагал.

Эта её зыбкая, нелепая улыбка показалась ему улыбкой отчаяния.