Мадмуазель Сорви-Голова

Безусловно, у нас во Франции многие щеголи и модницы тратят на наряды совершенно безумные деньги, влезая ради новых платьев и камзолов в неоплатные долги, что вынуждает их в итоге продавать свои поместья. Некоторые такие разоренные поместья, к счастью без шато, наши родители покупали. Да и не только родители. Я сама уже купила у соседки, разорившейся на платьях, ее поместье. Свой замок она не продавала, чем я и воспользовалась, изрядно сбив цену. Глупышка не понимает, что шато или мэйнор без поместья и работающих в нем крестьян, и соответственно приносящих доход, это обуза и причина полного разорения тщеславца. Но испанцы в своем тщеславии превосходят и англичан и французов вместе взятых.

Только в Мадриде я поняла, почему моего отца сопровождала дюжина мушкетеров — в нашей карете было слишком много того, что предназначалось как pot-de-vin для испанских монархов и чиновников. Ладно, ладно, pot-de-vin (взятка — ВП)— это слишком грубо, хотя и точно, скажем вежливее — это cadeau (подарок — ВП). Но главным pot-de-vin оказалось вовсе не золото, золота в Испании, благодаря колониям в Америке много. Главным pot-de-vin для испанской знати стали написанные мною портреты. После того, как я написала портреты Их Величеств, многим грандам тоже захотелось заполучить портрет моей работы. Для меня выполнение этих заказов было ужасно утомительным и скучным занятием — их всех интересовало вовсе не портретное сходство, или комплимент ( только одна дама лет пятидесяти попросила изобразить ее девчонкой лет двадцати, похожей на ее дочь), а точность изображения кружев их воротников или узора вышивки на платье и камзоле. Слава Богу, таких портретов, включая портреты Их Величеств, я написала не полную дюжину — всего одиннадцать. Это было ужасно скучно и чертовски утомительно — выписывать узоры вышивок на камзолах и платьях, целыми днями выслушивая глупые сентенции тех, на ком эти платья с камзолами надеты. Но я справилась и с этим, вежливо поддакивая и вставляя в разговор слова о том, что война между двумя католическими странами выгодна исключительно германским еретикам и маврам по ту сторону Средиземного моря.

Потому, когда одна дама заговорила со мной о своем желании заказать мне свой портрет, я поначалу не стала ее слушать и отказалась — к тому времени я смертельно устала от возни с кружевами и вышивками. Но ей удалось убедить меня взяться за эту работу, сказав всего одну фразу "Я не хочу портрет, такой как у всех. Я хочу очень не обычный портрет!"

— И в чем же вы хотите увидеть эту необычность? — я не буду называть ее имени и титула, по одной простой причине — испанская инквизиция весьма неодобрительно относится к теме язычества, особенно такого язычества. А именно о язычестве и речь — как оказалось, эта дама хотела, что бы я изобразила ее в виде римской языческой богини Венеры.

— Надеюсь, вы слышали легенду о золотом яблоке раздора и суде Париса? — спросила она вместо ответа.

— Да, я читала эту легенду, в "Иллиаде" старого греческого поэта Гомера. На чьей-то свадьбе, на стол, за которым сидели три прекрасные богини — Венера, Минерва и Юнона, богиня раздора подбросила золотое яблоко с надписью "Прекраснейшей". Прекрасные богини поссорились из-за этого яблока, и пошли с ним к Юпитеру, дабы главный бог их рассудил. Но Юпитер не рискнул ссориться с супругой и дочерьми, и сбросил яблоко раздора с Олимпа на землю. Яблоко попало к троянскому царевичу Парису, и он отдал это яблоко Венере. Так кажется...

— Да, именно так. Парис отдал золотое яблоко Венере, потому что Венера предстала перед ним во всей своей красе, неприкрытой ничем, и пообещала ему в жены самую красивую женщину, такую же прекрасную как она сама...

— А, понимаю, вы хотите предстать перед зрителем этого портрета в ничем не прикрытой красоте?

— Да, в момент получения из рук Париса этого золотого яблока. Он должен быть изображен немного сбоку, со спины. Его лицо изображать не требуется. Я должна быть изображена в центре, с яблоком в поднятой вверх правой руке, левой рукой, опущенной вниз, держу упавший хитон. А на заднем плане должны быть изображены две другие богини, с выражением зависти на лицах. Одной из них вы должны предать сходство с герцогиней Х.

— Кажется, я понимаю ваш замысел..., сейчас, погодите пару минут.... — я взяла свой дорожный альбом и набросала эскиз. — Вот так, как мне кажется, вы хотите увидеть себя?

— Да, именно так! Только не маленький рисунок, я хочу большую, очень большую картину. Ярдов пять в размахе, что бы я была во весь рост, да и остальные тоже, как это сказать... Все должны быть таких размеров как в жизни. Холст такой я уже заказала, он будет ждать вас у меня во дворце.

— Отлично! Можем начать завтра с утра.

Я справилась с этой работой, изобразив и заказчицу и ее конкурентку, именно так как заказчица и хотела — она осталась довольна. Но я не смогла удержаться от маленькой невинной шутки — в виде Минервы на заднем плане, в полутени платанов и кипарисов, я изобразила себя, не только полностью одетой, включая "Эгиду", и с копьем в руке, но и язвительно улыбающуюся весьма саркастической улыбкой (Comme on fait son lit, on se couche), а не с выражением зависти, как хотела заказчица изначально.

Тем временем, главная цель нашего путешествия в Мадрид была достигнута — перемирие сроком на пятнадцать лет было подписано Его Величеством Филиппом IV. Мы уже начали собираться в обратный путь, но к нам в гости, неожиданно и без приглашения, пожаловала та самая герцогиня Х., изображенная на упомянутой картине как Юнона. Я была заинтригована сим визитом — до сих пор эта дама относилась ко мне более чем прохладно (это я очень мягко говорю) и я решила ее принять.

Герцогиня Х., была более чем вежлива, но настроена предельно решительно.

— Ваша светлость, госпожа виконтесса, я знаю, что вы пишете чудесные картины. Не далее как третьего дня я имела счастье любоваться одной из них.

— И какой именно картиной вы любовались, ваше сиятельство?

— Той, на которой вы изволили изобразить меня как Юнону.

— Таково было желание заказчицы, ваше сиятельство, которой я не смогла отказать в этом милом пустячке, — я улыбнулась.

— Да, я это понимаю. Мне понравилась эта картина, особенно мне понравилась ваша хитра улыбка в образе Минервы. И я хочу что бы вы изобразили и меня, и изобразили красивее чем эту уродину! (герцогиня изволила высказаться ужасно грубо) Я хочу что бы вы изобразили меня во всей красе и со всех сторон в одной картине!

— Это как, ваше сиятельство? — я сразу не поняла, что требуется.

— Дорогая виконтесса, если вы соизволите посетить мое palacio, поймете без долгих объяснений. Es mejor ver una vez que oír cien veces. (Лучше один раз увидеть, что сто раз услышать).

— Ну что ж, едем к вам, — подумав немного, я решилась.

В ее дворце я была потрясена увиденным — у нее во дворце было волшебное, просто зачаровывающее чудо! Это волшебное, невероятное чудо — зеркало! Громадное! Высотой не меньше трех ярдов! Только подойдя поближе, я поняла, что сия громадина собрана из трех частей, но собрана так искусно, что стыки почти не заметны, их можно рассмотреть только вблизи! Каждая из этих трех частей стоит если не как моя барония, то как очень и очень большое и весьма доходное поместье. У многих герцогов и маркизов все имущество стоит намного дешевле. Даже мне пришлось бы несколько лет копить деньги на такую покупку. Мдаа...

Пока я рассматривала это чудо, герцогиня приготовилась позировать ( ее камеристка быстро избавила герцогиню от платья, оставив в костюме нашей праматери Евы) и сказала:

— Я буду стоять и причесываться перед этим зеркалом, а вы рисуйте меня одновременно и с лица и со спины!

Я не знаю, кто именно был тем самым "яблоком раздора" у этих двух дам — они обе замужем. Да и знать я это не желаю. Но это "яблоко раздора" явно не муж одной из них и оно, это "яблоко", было где-то очень далеко от Мадрида. Говорю так, потому что причесывающуюся герцогиню по ее просьбе я изобразила дважды — и во весь ее природный рост, и в маленьком размере — на картине всего два фута высотой. И маленькая картина была тут же запакована и отправлена в подарок кому-то в испанскую армию, в Испанские Нидерланды. Ну и ладно, это ее каприз и ее грех. Или это вовсе не грех?

Я думаю, а не стала ли эта картина той самой соломинкой, что ломает спину верблюду? Ведь именно эта герцогиня больше всего сокрушалась при упоминании войны между нашими странами?

Кроме написания портретов испанской знати и рисования разных картин, в основном пейзажей, для собственного развлечения, я занималась в Мадриде еще множеством самых разных дел, о которых не имею права не только оставить какие-либо записи, но и говорить о них с кем-то, кроме моего отца, Его Преосвященства и Его Величества Луи XIII, не имею права.

Увы, во время моего путешествия в Испанию и Мадрид, не все было прекрасно и безоблачно. Были и крайне неприятные события, и все из-за несдержанных языков местных дурно воспитанных шевалье, ах, простите, идальго и грандов. Первый раз с толпой этих идальго разного возраста, в основном молодых бездельников и шалопаев, я столкнулась в королевском дворце, когда писала портреты Их Величеств. В один из дней, закончив работу, я выходила из дворца, а толпа этих шалопаев шла мне навстречу. Один из них, Диего-Энрике де Гусман-де-Эспиноза-де... и еще дюжину раз "де-" чего-то там. Во Франции у нас титулы весьма и весьма длинные и витиеватые, но в Испании витиеватость титулов превосходит все, что я слышала ранее. Так вот этот дон Энрике весьма вольно (это дипломатично выражаясь) высказывался обо мне, о всех женщинах и о всех кто работает. Мне было лень связываться, и я, сделав вид, что не понимаю по-испански, проигнорировала их.

А в этот раз, когда расположившись на площади, я рисовала пейзаж со дворцом, толпа этих шалопаев окружила меня и принялась злословить на разные темы. Мешая мне рисовать не только словами. Я терпела их шуточки и выходки довольно долго, даже очень долго, но когда этот поддонок оскорбил уже не только всех женщин в мире, лично меня, но и нашу маму, я буквально взорвалась. Я отложила рисование, молча улыбаясь я подошла к зарвавшемуся хаму, чем сбила его столку, и молниеносно выхватив свои даги, нанесла ему два удара — в пах и в локоть правой руки, затем добавила еще один, третий, удар в локоть левой руки. В Испании дуэли запрещены еще более строго, чем во Франции, но никто не запретит мне наказать мерзавца. Если Господь пощадит негодяя, то он умрет быстро, хотя и в муках. Если решит наказать — то этот мерзавец еще поживет, не только не имея возможности завести потомство (и это прекрасно!), но даже поднести ложку ко рту! Не говоря уже про то чтобы взяться за шпагу. Его спутники не сразу поняли, что случилось с их приятелем, а когда поняли, начали хвататься за свои шпаги. Не давая им сделать это, я резанула еще двоих, кто оказался рядом, затем вернула одну дагу в ножны и достала свой револьвер. Но выстрелить я не успела ни разу — вмешались охраняющие меня мушкетеры Их Величеств, и французские и испанские. Задирам быстро и просто объяснили всю пагубную ошибочность их поведения, и что за оскорбления всех, особенно женщин, включая матерей, сестер, жен, дочерей и возлюбленных, мушкетеры просто повесят всю эту шайку, в полном соответствии с Указами Его Величества!

Наверное, я совершила ошибку, и мне следовало сразу, после первых же слов этих шалопаев, отдать приказ моей охране?

Этот случай навел меня на следующую мысль, показавшуюся мне странной, но возможно полезной. Проверить ее я сама не могу — я не ношу шпагу постоянно, как шевалье. Так вот мысль такая: если вместо бросания перчатки в лицо, долгих разговоров с объяснениями и требований извинений, сразу, одним— единственным круговым движением выхватывать шпагу вверх и продолжая это движение довернуть кисть так чтобы тут же нанести удар в лицо врагу — в глаз, или в нос? Враг не успеет среагировать, окажется обескураженным или даже изрядно раненым, и его будет легче добивать, не так ли? Объяснила эту свою мысль отцу, чем привела его в изрядное смущение. Но подумав, он со мной согласился:

— Да, Мари, ты права, если драка неизбежна, то так начинать ее лучше, хотя это нарушение традиций. Но к черту традиции, когда речь идет о своей жизни или жизни того, кого защищаешь... Надо бы попробовать на чучеле отработать такой удар.

Через день, после того как мы покинули Мадрид направляясь домой, во Францию, нас догнала запряженная восьмеркой красиво изукрашенная карета с охраной из дюжины гвардейцев. Когда нас догнала эта карета, и один из охранявших ее гвардейцев потребовал остановиться, дело едва не дошло до большой драки. Но по счастью все обошлось — из догнавшей нас кареты вышла пожилая дама, и я узнала ее. Это была одна из самых главных дам при дворе королевы Испании.

— Ваша милость, госпожа виконтесса. Покорнейше прошу простить меня, за столь бесцеремонное поведение. Вчера меня обрадовали хорошей новостью, коей вы явились причиной.

— Простите, ваше сиятельство, но я не понимаю вас. Что случилось? К чему такая спешка? — я вышла из своей кареты навстречу такой важной гостье. Если она бросилась вот так, сломя голову за нами вдогонку, то произошло нечто действительно очень важное, — Ваше сиятельство, может быть, лучше расположимся у меня в карете? И вы спокойно все объясните?

— Да, так будет лучше....Еще раз прошу меня простить. Я все объясню. Недавно у вас была, хммм... стычка с неким, хм.. шевалье, как вы говорите. И вы ранили его.

— Да, было и что из этого? Он что какой-то ваш родственник?

— Что вы!!! Упаси Господь от таких родственников! Он был моим врагом! Несколько лет тому этот мерзавец убил моего младшего сына, моему мальчику тогда было всего тринадцать лет, и он был не вооружен. И его подло убили. У нас не получилось сразу отомстить, а дуэли запрещены, — она расплакалась.

— Я сочувствую вашему горю, но...

— Дело в том, что этот мерзавец, убивший моего сына, сдох позавчера от раны, которую вы ему нанесли! Господь услышал мои молитвы и послал вас как ангела мщения. Я благодарна вам за это. Я привезла вам подарок — это отличные толедские клинки, когда-то давно, я заказала их для сына. Путь они послужат вам! И помните, у вас теперь есть верные друзья в Мадриде!

Ее слуги принесли футляр с этими самыми клинками, я открыла его и посмотрела — в нем оказались две шпаги и две даги.

— Прощайте, дитя мое, и простите старуху за эту небольшую остановку...

На этом мы расстались.

Мда... вот как оно обернулось. А ведь когда мы сталкивались во дворце, она меня не замечала. Ну да ладно...

Все дни пути домой отец пребывал в грустной меланхолии, молчал, отвечал невпопад, а чаще не отвечал вовсе. Не выдержав его молчания, я растормошила отца и спросила о причинах его тоски:

— Отец, я чего-то не могу понять? Мы успешно завершили порученное дело, везем в Париж договор о перемирии. Война хоть и не закончена полностью, но погибать больше никто не будет. Можно спокойно продолжать переговоры о мире. Так почему ты столь печален? Из-за мамы? Из-за того что ее нет с нами?