Мадмуазель Сорви-Голова

La Vicomtesse

Книга 2

MADEMOISELLE CASSE-COU

Miss Daredevil

МАДМУАЗЕЛЬ СОРВИ-ГОЛОВА

Je, Marie Clotilde Isabelle Julie Vicomtesse de La Fère, baronne de Monflanquin suo jure, et voici mon histoire...

Я, Мари Клотильда Изабель Жюли, виконтесса де Ла Фер, баронесса де Монфланкен в своем праве, и это моя история...

"Я начинала сей скромный Трактат исключительно для себя самой, чтобы не утратить знания, полученные благодаря долгому труду и многократным опытам. Впоследствии мне захотелось его напечатать, но если у меня были причины сделать мой труд всеобщим достоянием, то были и причины оставить его сокрытым: я твердила самой себе, что женщине не подобает поучать; что ей следует хранить молчание, слушать и учиться самой, не подавая вида, что и у неё есть какие-то познания; что издание книги ей, во-первых, недоступно, а во-вторых, способно лишь навредить её репутации: ведь мужчины презирают и чернят любые порождения женского ума. Но вместе с тем я тешила себя мыслью, что буду не первой женщиной, выступившей в печати, что ум не имеет пола и что если бы женщины были столь же просвещёнными, как мужчины, если бы на их образование тратилось столько же времени и средств, то они ни в чём не уступали бы мужскому полу." Мари Мёрдрак (Marie Meurdrac), трактат "La Chymie Charitable et Facile, en Faveur des Dames" (Милосердная и простая химия для дам).

Я еще слишком молода чтобы записывать свои мемуары, но родители, особенно мама, приведя в пример достопочтенную Мари де Вибрак, урожденную Мёрдрак (Marie Meurdrac), супругу капитана гвардии Анри де Вибрака, которую я процитировала выше, и с которой я училась в одной школе, только в разное время, убедили меня, что я должна и обязана их написать для воспитания и наставления моих младших братьев и сестры. И не только их, но возможно и других девочек, да и мальчиков тоже (а почему нет?).

Да, дорогие мои сиблинги, нежданно — негаданно оказалось, что вы у меня есть, что у меня большая семья, и все это свалилось на меня, когда мне едва исполнилось пятнадцать лет. До "того дня" в апреле 1635 года, я жила абсолютно одна в монастыре и мне никто ничего не говорил ни про мою семью, ни кто я и откуда я. В "тот день" я все это узнала. Но все по порядку.

Я родилась 17 февраля 1620 года в монастыре ордена Святой Урсулы в Амьене и прожила в этом монастыре и в монастырской школе, которая от монастыря отличается крайне незначительно, все эти пятнадцать лет. Если вы спросите меня, почему я родилась в монастыре, а не в одном из наших шато или домов, то я отвечу вам: об этом надо спрашивать наших родителей. И возможно они и вам дадут прочитать манускрипт нашей мамы. Или объяснят, почему так произошло. И кстати, насколько я знаю вы ведь тоже родились не в наших шато и домах. И у каждого из вас своя собственная история, не так ли? Но я отвлеклась, потому продолжаю про себя.

Наша школа находится не в самом монастыре в городе, а в пригородном шато, примерно в двух часах неспешной езды в карете от Амьена на запад. Только после того как мне исполнилось четырнадцать, старшие сестры, управляющие разнообразным хозяйством монастыря, стали брать меня с собой в короткие, на пару-тройку дней, поездки по хозяйственным делам в принадлежащие монастырю фермы и мануфактуры. И только тогда я увидела мир за стенами школы и монастырского хозяйства подле школы, в котором мы работали. Из монастыря в монастырскую школу меня перевезли, когда я была еще совсем маленькой, лет кажется в пять, и то короткое путешествие я не помню.

Еще в монастыре, когда я была еще очень маленькой, и потом уже в школе, лет кажется до восьми или десяти, меня иногда навещала красивая молодая женщина, блондинка с грустными и добрыми голубыми глазами. Я думала, что это моя мама. Она привозила сладости и подарки, играла со мной, и мы ходили с ней на прогулки, но несколько лет она не приезжала ко мне и я даже начала ее забывать. Я спросила у Матери-настоятельницы Аделаиды, "Кто я? Кто моя мать? Кто моя семья?" На что получила короткий, но загадочный ответ "Ты еще маленькая и потому не поймешь, вот подрастешь, и тогда родители тебе все расскажут". Мать-настоятельница Аделаида была весьма и весьма пожилая важная дама, мне тогда казалось, что Аделаида никогда не была молодой, и еще мне почему-то казалось, и я на это очень надеялась, что она была моей бабушкой. Не знаю, почему я так думала, возможно, потому что со мной она была чуть-чуть добрее, чем с другими девочками. Но возможно мне просто так хотелось, ведь у большинства девочек были семьи, не всегда счастливые, чаще всего совсем несчастные, но у меня тогда не было и такой.

Когда мне было уже лет семь, кажется, года через два после того как меня перевезли в монастырскую школу, нам, всем девочкам, сказали что Мать-настоятельница Аделаида уже слишком стара и слаба чтобы возглавлять монастырь, и что нам назначили новую аббатису. Вскоре новая аббатиса, по имени Луиза, молодая, красивая, стройная и довольно высокая как для женщины, посетила нашу школу и познакомилась со всеми девочками. Аббатиса Луиза осталась довольна нашими школьными успехами, но сказала что то, чему нас учат — это слишком мало для жизни. И она это знает, потому что сама училась в нашей школе до того как вышла замуж. Еще аббатиса Луиза тогда сказала, что вскоре нас будут учить очень многим новым вещам, которые помогут нам в жизни, особенно тем, кто решит не оставаться в монастыре послушницей, дабы стать монахиней, а решит вернуться в мир и выйти замуж. И тем более для тех, за кого решение примет их семья. Ведь именно к такой жизни и такому решению нас и приучают с самого рождения.

Одна из старших девочек, не помню уже кто именно, потому, что старшие девочки, которым было тогда уже лет пятнадцать или даже больше, с нами, малышней, не общались, возразила аббатисе:

— Нас учат счету, чтению и письму на латыни и французском, молитвам и это всем нам достаточно.

— Достаточно говорите мадмуазель? Прекрасно! Как решила ваша семья — вы покидаете школу и выходите замуж? Или остаетесь в монастыре?

— Семья еще ничего не решила. Возможно, останусь в монастыре...

— Хорошо. Сейчас проверим ваши познания. Вот простая задача: Вас двадцать девочек разного роста, вам требуется ежегодно шить новые облачения. Посчитайте, сколько ткани и какого вида требуется для этого, и сколько это будет стоить?

— Ой, а я не знаю... Да и зачем это знать монахине?

— Возможно, вы станете сестрой-кастеляншей, или будете управлять чем-то из обширного хозяйства монастыря, и тогда вам эти знания понадобятся. А если ваша семья выдаст вас замуж, то тем более, — ответила ей аббатиса.

— Девочки, а кто-то из вас знает, как решить эту задачу? — после небольшой паузы аббатиса спросила всех нас.

— Кажется, я знаю, я помогала сестрам шить наши облачения, на мое облачение потратили 24 квадратных фута полотна. Чтобы знать, сколько всего, требуется измерить, сколько на каждую из нас, затем сложить эти результаты и сумму умножить на цену одного квадратного фута. Но я ее не знаю, я не занималась закупками. И, мне кажется, монастырь не покупает полотно, его ткут на нашей мануфактуре... — предложила Матильда, девочка не на много старше меня.

— Молодец, Матильда, ты предложила правильный путь решения.

И вскоре начались новые уроки, такие, каких раньше не было. Для некоторых из них приглашали учительниц, и, о ужас старых монахинь, даже мужчин — учителей! Мы их еще не видели — мужчины могли входить только в два отдельных класса и на задний двор школы, куда не пускали нас, младших и куда могли войти только старшие девочки под присмотром сестер-привратниц, главной учительницы и аббатисы Луизы. Вскоре мы услышали странный гром, раздающийся на этом дворе, хотя небо было ясным, и звучал этот гром довольно часто, чего не бывает во время грозы, да и молний никто из нас не видел.

Старшие девочки, вернувшиеся с этого урока, странно пахли и были все закопченные и чумазые. Оказалось, что их учат стрелять из пистолетов! И фехтовать! Как мужчин. К тому времени Мать-настоятельница уже объяснила нам, чем отличаются мальчики и девочки, женщины и мужчины. И не только рассказала, нам показали все на одном мальчишке!

Некоторые девочки, особенно те, у кого есть семьи и которые на лето уезжают к ним, возмущались — зачем нам стрельба и фехтование? Но меня это заинтересовало! Я подумала, что если я буду уметь стрелять и фехтовать, то когда вырасту, я отомщу тем, кто запер меня в монастыре! Да, я уже говорила, что летом уроков в школе не было — все были заняты в огородах, садах, на фермах? Так что за все годы, проведенные в монастыре, я очень неплохо узнала как что вырастить и как что приготовить, например сыр и сидр, как пасти и стричь овец, прясть и ткать, пасти и доить коров, и многое другое и могу все это сделать сама.

Лет в десять я впервые взяла в руки шпагу и пистолет. Тогда они показались мне невероятно тяжелыми. А сейчас я стреляю уже лучше, чем родители, а в фехтовании не могу справиться только с отцом и его старыми друзьями. Но это секрет!

Ладно, что-то я увлеклась, про школу и учебу тебе там все расскажут, моя маленькая сестричка, а мальчишкам это знать вовсе не надо! Мальчишек отправят в школы для мальчиков и там все по-другому, хотя я думаю что основные уроки и там точно такие же.

Так вот, в "тот самый день" в апреле 1635 года, когда заканчивался наш последний в тот день урок, в класс зашла аббатиса Луиза и приказала мне следовать за собой. Аббатиса привела меня в комнаты нашей главной учительницы, которая в тот момент отсутствовала, а на ее столе, обычно заваленном грудой разных книг, бумаг и документов, стоял только один довольно большой запертый ларец. Аббатиса сказала, что этот ларец передала мне моя мать, вручила ключ от него и приказала читать хранящиеся в ларце документы. Вручила ключ, а сама вышла и заперла меня. Я открыла этот ларец, и первое что нашла в нем — это документ о своем рождении, из которого я узнала и свое полное имя — Мари Клотильда Изабель Жюли де Ла Фер, и имена моих родителей, и что я не какая-то простолюдинка из третьего сословия, я — виконтесса! Я нашла так же оригинальный мамин подарок, и несколько рукописей, написанных нашими родителями. Читать историю нашей мамы мне было больно, и я заплакала. Проревевшись, я продолжила чтение. Но уже наступила ночь, вернулась аббатиса Луиза и отправила меня спать. В последующие вечера я продолжила чтение, в комнате главной учительницы, а затем мне разрешили забрать ларец к себе в келью, но приказали никому эти документы не показывать и запирать ларец, когда я покидаю свою келью. Я так и делала. А через неделю, вечером в субботу, когда я дочитывала последние страницы в маминой рукописи, ко мне в келью прибежала одна из самых младших девочек — Козетта:

— Мари! Мари! Там, там! Там такое, такое! Такоооеееее!!!! Иди же скорей! Скорее! Ну же, поторопись!!!

— "Такое" — это "какое"? И где именно "там"? Козетта, милая, не части, отдышись и скажи спокойно, пожалуйста...

— Там — это у матери настоятельницы! А "такое" это вот что: к тебе мама с папой приехали! Вот! Она такая красивая дама, и папа твой такой важный синьор. И тоже красивый. Очень-очень! А ты про них никогда ничего не рассказывала, а еще подругой называешься! Я, когда вырасту, тоже найду себе такого же красивого мужа! Вот! А ты иди скорее, аббатиса и твои родители тебя зовут!

Козетта выскочила из моей кельи столь же стремительно, сколь стремительно ворвалась в нее, и хлопнув дверью, убежала.

Я вложила листок, выпавший из этой рукописи как закладку, спрятала рукопись в конверт, а конверт — ларец, закрыла его на ключ, подвесила этот ключ на цепочку своего нательного крестика и отправилась знакомиться с родителями. Пройти мне требовалось едва ли больше одной сотни шагов — сначала по коридору верхнего этажа, на котором расположены наши кельи, спустится по лестнице на этаж ниже, на котором расположены комнаты наших учительниц, и дойти до комнаты главной из них, в которой, как сказала умчавшаяся куда-то малышка Козетта, меня ждут родители. Но чем ближе я подходила, тем сильнее мои ноги отказывались нести меня, я испугалась! Я всю сознательную жизнь мечтала об том дне, но когда он настал, мне стало страшно! Вдруг моя семья приехала за мной только потому, что они решили выдать меня замуж? Замуж за какого-нибудь старого урода? Я знаю от старших девочек, которые учились в этой школе до меня, что так часто бывает — семьи договариваются о свадьбе своих детей, даже не спросив их. И не только девочек, мальчишек тоже! Я постояла в коридоре, и для себя решила, что если меня выдадут за кого-то замуж, то я убью этого несчастного и сбегу! Это решение придало мне сил, я улыбнулась, затем рассмеялась этой счастливой мысли и распахнула дверь в комнату, в которой меня ждала сама Судьба! Я вошла и присела в реверансе, так, как нас учили, хотя в облачении послушницы это не совсем уместно и удобно.

— Боже, девочка моя, как же ты выросла! — едва увидев меня, всплеснула руками красивая голубоглазая блондинка лет тридцати, — Доченька, какая же ты стала красавица!

Рядом с ней стоял импозантный шевалье лет примерно сорока или немного меньше, с красивым как для мужчины конечно, мужественным и обветренным лицом. Теперь я понимаю восторг малышки Козетты.

Надо полагать, это и есть мои родители. Граф и графиня де Ла Фер!? Ну что ж, могло быть и хуже. Графиня, а я узнала ее — это та самая женщина из моих детских воспоминаний. Моя мама... Мама подошла ко мне, обняла, и почему-то заплакала. Отец подошел к нам, обнял нас обеих, и сказал маме:

— Милая, когда дочь вошла, мне показалось что это вторая ты, моя любимая! Она так же прекрасна, какой была ты, когда мы впервые встретились!

Отец, (как странно конечно называть этих незнакомых людей папой и мамой!) поцеловал нас обеих, и тоже почему-то прослезился.

— Ну хватит тут сырость разводить! — сказала Мать-настоятельница, — Радоваться надо, а они рыдают!

— А мы и радуемся! — ответила мама, отпустила меня, вытерла слезы, и сказала мне — Мари, доченька, собирайся, и мы поедем домой!

— Домой??? — это было неожиданно, но почему бы и нет? Я давно хотела увидеть мир за стенами школы и за пределами монастырских хозяйств, — А куда именно домой? В Лондон? В Париж? Или в Ла Фер?

— О, так ты все знаешь! — воскликнул отец.

— Конечно, знаю! Я ведь читаю мамин рассказ о ее жизни. И я сейчас, я быстро, захвачу только папку со своими рисунками и ларец, который вы мне подарили!

— Ты что, собираешься ехать вот так, в облачении послушницы??? — в один голос удивились и мама и аббатиса.

— Да, а что?

— Нет, девочка, так не годится! Ты ведь не монашка, а в этом облаченье ходят только здесь, ты переоденешься вот в это платье, которое мы тебе привезли! — и мы с мамой пошли ко мне переодеваться.

Когда мы вернулись, захватив мои немногочисленные вещи, уже аббатиса воскликнула:

— Мари, вы просто чудо! Попади вы сейчас на бал, даже королевский, вы бы произвели там фурор!

— Не беспокойся, Луиза, мы вскоре побываем и на королевском балу, и думаю что не на одном. Мне бы очень хотелось бы поболтать с тобой подольше, но ты же знаешь, монастырские правила мы уже и так нарушили, и не строит нарушать их еще больше! Ты же знаешь — мужчины не имеют права входить в эту обитель! Все, мы ее забираем и уезжаем!

— Но, Анна, мы же говорили с тобой, Мари еще не закончила обучение, и главное я рассчитывала на ее помощь.

— Луиза, я же уже сказала, что Мари вернется осенью, к началу занятий. А помощь? Это ты о чем?

— Анна, ты же знаешь, что наша школа стала неожиданно пользоваться популярностью, в нее стремятся отдать своих дочерей многие семьи, так что принято решение увеличить количество мест для учениц вдвое, и этого будет мало. Плотники уже перестраивают мансарду и строят там новые комнаты. Младшим девочкам придется даже жить по двое в одной комнате!

Так вот что за шум слышим мы днем! Это перестраивают новые кельи! Значит, к осени приедут еще девчонки! Это же здорово! — решила я для себя.

— Да, ты говорила это, но причем тут Мари?

— Так, Анна, кажется, на радостях ты все же забыла то, о чем мы говорили. Вы ведь в Париж направляетесь? Кстати, у вас в карете ведь найдется место для меня? У меня есть кое-какие дела в Париже, и я собиралась туда через пару дней. Так что я поеду с вами, если вы не возражаете? Я задержу вас ненадолго, мне надо отдать кое-какие распоряжения в монастыре. А ты, Анна, сможешь повидаться с несколькими старыми знакомыми. Ночевать будем в Сэнт-Софльйо, там приличный постоялый двор.

— Да, мадам аббатиса, место в карете для вас есть. Я еду верхом.

— Мессир граф, вы можете называть меня просто по имени, Луиза. И я уже готова! Я переоденусь в монастыре.

— Хорошо, Луиза, тогда поторопимся.

У ворот школы нас ждала дорожная карета, запряженная шестеркой лошадей и пара оседланных лошадей, которых держал за уздечки слуга. Отец помог нам сесть в карету, а сам сел верхом, его слуга сделал то же самое, и мое первое в жизни большое путешествие началось. Наша карета, хотя была и без гербов на дверцах, и без всяких украшений снаружи, внутри оказалась весьма просторной и удобной. В ней была даже небольшая печка для путешествий зимой, а удобные диваны, на которых мы сидели, как оказалось позже, можно превратить в столь же удобную кровать для двоих!

— Так вот, Анна, — Мать-настоятельница Луиза, продолжила начатый разговор, — Девочек станет вдвое больше, а наставниц и воспитательниц для них найти я пока не смогла. Поэтому я надеялась, что старшие девочки, такие как Мари, ее подруга Матильда и некоторые другие, смогут мне помочь и будут заниматься с самыми маленькими.

— Я?? Заниматься с малышками? Как наставница??? — этой новостью я была шокирована, пожалуй даже больше чем, если бы мне тогда сказали что меня везут в церковь к свадебному венцу с незнакомцем. Ведь к мысли об обязательном замужестве нас приучали всегда, а вот про то, что придется кого-то учить — мне никогда никто не говорил.

— Да, Мари! Именно заниматься с малышками! Точно так же как с вами занималась сестра Агата, надеюсь, ты ее помнишь? А ведь ей тогда было не больше чем сейчас тебе!

— Сестра Агата? Да, я ее помню...

— Кстати, Луиза, а ты не знаешь случайно, где она сейчас? — спросила моя мама.

— Знаю, она замужем, вполне счастлива, у нее трое детей, муж был ранен тогда, у Ла Рошели, но выжил, только хромает сильно и потому на войну больше не пойдет, — сказав это Луиза тяжко вздохнула, — К осени она обещала привезти в школу свою старшую дочь.

— Боже, как быстро летит время... Но я рада за нее. А ты как? Есть кто на примете?

— Все сложно, все очень сложно...

— Он что, женат???

— Был..., он вдовец. И давай не сейчас. — Луиза решила сменить тему разговора, — Мари, а ты уже показала матери, как ты рисуешь?

— Так в этой большой папке твои рисунки? — спросила мама.

— Да, это они...

— Так что же ты медлишь? Доставай их сюда, я хочу посмотреть.

В папке были мои рисунки. Я начала рисовать пером на уроке каллиграфии, и сестра Брунгильда, которая и вела этот урок, увидев мой рисунок, пребольно ударила меня линейкой, затем взяла за ухо, что еще больнее, и отвела к нашей главной наставнице, отобрав рисунок. Увидев, что я нарисовала, наша главная учительница выпроводила сестру Брунгильду, похвалила меня за мастерство, но и отругала — на уроках каллиграфии надо писать, а рисовать будешь на других уроках. Дело в том, что я нарисовала свой фехтовальный поединок с мальчишкой, в котором я победила. И все бы ничего, но я нарисовала все именно так, как оно и было — а фехтовать нас тогда заставили голыми. Вот я и нарисовала нас со всеми подробностями и прекрасно узнаваемыми! Рисунок этот лежит в папке, он завернуть отдельно, но сейчас они его найдут. Аббатиса про него знает — ей тогда все рассказали наставницы, но что скажет по этому поводу мама???

После того случая, в очередной раз когда мы должны были позировать художникам, нам сказали что позировать нам не придется, и наоборот, мы сами будем рисовать. И предложили рисовать статуи и бюсты, которые стояли в зале. Я нарисовала очень похоже, и старый художник, который писал картины с нас, сказал, что у меня талант, и мне надо его развивать. С тех пор я рисую. Красками у меня пока получается не очень — мне не всегда удается подобрать нужный тон, а вот портреты пером получаются очень и очень. Верхний портрет в папке это как раз портрет аббатисы, я его только вчера закончила. Надеюсь, он ей понравится.

— О! Луиза! Тут ты как живая! — мама открыла папку с моими рисунками.

— Да, мне нравится! — после долгого рассматривания своего портрета сказала аббатиса.

— А это кто? — спросила мама про другие портреты.

— Девочки в школе, монашки, наш учитель живописи.

И тут мама развернула мой самый первый рисунок. Я покраснела.

— О! Великолепно пойман момент! — мама похвалила меня, — Ну, ну не красней!

— А, ты наша его!? — сказала аббатиса и рассмеялась, — Это ее первый рисунок! Представляешь, она это на уроке каллиграфии нарисовала, представляешь себе сестру Брунгильду, когда она это увидела?

— Да уж, представляю... — мама улыбнулась своим мыслям, — Запечатлеть себя — это естественно, запечатлеть себя обнаженной тоже вполне естественно. Но вот делать это на уроке каллиграфии категорически не следовало! И на будущее, когда будешь еще изображать себя или кого-то еще обнаженной, думай, кому ты эту картину покажешь. Просто не все умеют видеть красоту... Понимаешь?

К вечеру, когда мы приехали в Сэнт-Софльйо, я чувствовала себя ужасно уставшей, ведь не смотря на всё удобство нашей кареты, все мое тело болело, как после целого дня тяжелого труда в саду. А ведь мы ничего не делали, только болтали о разном. Мама, заметив это, сказала:

— Ты устала и все болит? Это с непривычки! И мы ведь ехали не целый день, как чаще всего приходится поступать в путешествии. Но с опытом ты привыкнешь, и будешь справляться и не с таким. Представь, я проделала этот же путь, только в обратном направлении и не в карете, а одна, верхом и уже будучи беременной тобой! А сейчас ужин и отдых. Надеюсь здесь достаточно приличная кухня?

Август 1635 — март 1636.

Париж — Амьен.

В последнюю неделю августа 1635 года я возвращалась в Амьен, в монастырскую школу. Я возвращалась не одна, а в компании моей подруги Матильды, которая присоединилась ко мне в Париже. Матильда сообщила мне свою главную новость — родители ее и жениха, которого она все еще так и не увидела, совместно решили отложить их свадьбу еще на год, потому Матильда и возвращается вместе со мной в школу. Королевская служба пока задержала моих родителей в Париже, но вскоре они тоже покинут его — мама вернется к своим обязанностям в Лондоне, а отец, возможно, направится сначала с дипломатическим поручением в Мадрид, так что мои младшие сиблинги снова останутся одни на попечении гувернеров. Мы ехали не торопясь, в той самой дорожной карете, которую мои родители предоставили нам для этого путешествия. Из слуг с нами был только один кучер Анри, весьма доверенный человек моих родителей, чья верность была проверена годами безупречной службы. Нам оставалось проехать уже совсем немного, утром мы покинули Бретей и к вечеру планировали быть в Эсерто, в нем переночевать и на следующий день прибыть в Амьен.

Дорога достаточно ровная, ехали мы не спеша, так что я иногда пыталась делать наброски пейзажей, и, естественно, мы с Матильдой разговаривали обо всем, что с нами было за лето, где мы побывали и что видели. Но я должна признаться — увлеченная рисованием, я часто слушала свою подругу, что называется в пол уха. Вот и сейчас я, кажется, прослушала ее вопрос. Откладываю рисование и переспрашиваю:

— Прости, я увлеклась рисованием... И я хотела тебя спросить...

— Что ты хочешь спросить?

— Матильда, так ты уже видела своего жениха?

— Нет, не видела. Он, так же как и мы с тобой, все еще в иезуитском колледже. И наши семьи совместно решили отложить нашу свадьбу еще на год. Но я, кажется, это уже говорила.

— Да, про то, что свадьбу отложили, это ты говорила. Ты ничего не сказала про жениха, ты не говорила, видела его или нет.

— Я не говорила про него, потому что я еще его не видела. И я не представляю, смогу ли я его полюбить. Так вот о чем я... Мари, ты сказала, что у тебя оказывается большая семья?

— Да, моя семья весьма не маленькая.

— А братья у тебя есть? — обрадовано спрашивает Матильда.

— Есть, конечно же. У меня аж три брата, и младшая сестренка, все они остались в нашем шато, в Ла Фер...

— Ух ты! Три брата это здорово! — радуется Матильда, — А ты меня с ними познакомишь?

— Конечно же, познакомлю, при случае, обязательно познакомлю! — я рассмеялась. — Кстати, один случай представится очень скоро, я думаю, что со страшим из моих братьев — Джоном Френсисом — ты познакомишься не позже чем через месяц, или даже раньше. Мама решила отдать Джона на обучение в одну из английских школ — Хэрроу, Вестминстер или Итон, и по пути в Англию мама с Джоном посетят нас в нашей школе. Но боюсь, и он и остальные мои братья тебе не понравятся.

— Это почему же? — удивляется Матильда.

— Потому, что они еще маленькие! Самому старшему из братьев — Джону Френсису всего семь лет, Шарлю — пять лет, Раулю — два годика всего.

— Как жаль... А твоей сестре сколько лет?

— Малышке Жанне тоже два годика.

— Они что, с Раулем двойняшки? — удивляется Матильда.

— Нет, дело в том, что и Рауль, и Джон Френсис мне не совсем родные...

Но договорить нам тогда было не суждено. В этот момент мы въехали в очередной лес, впереди послышался треск падающего дерева, заглушивший даже ритмичный звук копыт лошадей и поскрипывание ремней кареты. Меня это насторожило, но не испугало. Вместе с родителями я проехала по Франции почти тысячу миль, мы побывали в разных ее краях, в поместьях принадлежащих моей семье, в том числе и в моем Монфланкене. И путешествие это было вполне безопасным, хотя оружие мы всегда держали, что называется под руками. Пистолеты и сейчас со мной, что меня успокаивает.

— Что это было? — спросила Матильда.

— Не знаю, но мне это не нравится, — и я отложила рисование и достала пистолеты из своего дорожного саквояжика, который по маминому совету всегда держу, что называется под руками. Матильда поначалу замешкалась, и тоже стала что-то искать в своей дорожной поклаже. Я выглянула сквозь приподнятую шторку окна на дверце кареты. И увиденное мне очень не понравилось. Собственно говоря, а кому нравятся грабители на дорогах? Двое с правой стороны, и наверняка есть и с левой, я их пока не видела. Я взвела курки моих пистолетов и направила их на дверцы. Через пару мгновений, обе дверцы были распахнуты, и размахивая клинками, в них попытались заглянуть некие личности, лица которых были замотаны кусками ткани. Я выстрелила одновременно с обеих рук, почти в упор, промахнуться было невозможно. Падая, один из грабителей уронил свой клинок, и я успела наступить на него, прижав к полу кареты каблуком. Выпадая наружу, они умудрились вновь закрыть дверцы кареты. И это хорошо, остальные грабители не видят, сколько нас и чем мы вооружены. Матильда наконец-то справилась с волнением и достала свои пистолеты. Пистолеты Матильды это не мои изящные изделия маленького калибра! Ее пистолеты калибром более дюйма, их тяжело держать в руках, потому Матильда берет только один пистолет двумя руками и опирает его о край окна. Я отбросила свои уже разряженные пистолеты на сиденье рядом с собой, подняла клинок грабителя правой рукой, а левой достала из потайного кармана под дорожной юбкой еще один пистолет. В это время снаружи послышались крики, топот ног и раздался еще один выстрел. Затем наш кучер громко прокричал:

— Еще один был справа! А трое слева!

И тут Матильда выстрелила из своего громадного пистолета! Карету заволокло дымом, тем более что и после моих выстрелов дым еще не успел рассеяться, дышать стало трудно, и я ударом ноги распахнула правую дверцу.

— Они убегают ваши милости! — сверху закричал кучер Анри.

Матильда взяла второй пистолет и, распахнув левую дверцу, выпрыгнула наружу. Я выскочила из кареты в право, убедилась что оба грабителя с моей стороны мертвы, подхватила второй клинок и, оббежав карету, присоединилась к Матильде. С левой стороны кареты на земле лежали еще трое грабителей, один был мертв, двое — ранены крупными картечинами, а четвертый грабитель, вооруженный всего лишь сучковатой дубинкой, пытался убежать, но зацепился за корягу и грохнулся лицом в траву, выронив свою дубинку. С такими ранами от картечи долго не живут, но и это краткое время живут в страшных мучениях. Посему мы поступили как добрые христианки и прекратили их муки. Последний грабитель пытался уползти, но услышав щелчок взводимого курка, замер. Я скомандовала:

— Если хочешь жить, то вставай, поворачивайся и медленно иди к нам!

Он послушался, встал, подошел к нам и остановился. Но на колени не упал и о пощаде не молил. Я бы сказала, что этот грабитель — совсем еще мальчишка, не старше меня, и скорее даже моложе. Что-то в его внешности показалось мне странным поначалу, но потом я сообразила — его одежда, которую он порвал при падении, перешита из рясы монаха бенедектинца. На шее, на шнуре, кроме крестика, был подвешен еще и какой-то перстень. Я подцепила этот перстень острием трофейного клинка, чтобы лучше его рассмотреть, и спросила:

— Кого ограбил? И из какого монастыря сбежал?

Он отшатнулся и сказал:

— Это мой, ваши милости! Он со мной с детства! И никого я не ограбил... А из монастыря, да, я сбежал, надоело там, скучно в нем, одни посты да молитвы, и не учат уже давно ничему новому...

— А он миленький, — задумчиво сказал Матильда.

— Миленький? — я удивилась, — Хммм.... может быть и будет миленьким... Когда-то, если ему голову на плахе не отрубят. И если его хорошенько отмыть и причесать. А сейчас он просто чумазая замарашка с зеленым лицом и к тому же...

— Ароматный? — улыбнувшись, продолжила Матильда.

— Да, пожалуй, что ароматный. Если жить в лесу то так оно и будет, — я ответила Матильде, затем спросила этого мальчишку, — Это вся ваша шайка или еще кто прячется?

— Почти вся, прячется с нашими лошадьми только малыш Бертран.

— Малыш? Это что? Прозвище такое?

— Малыш потому что он действительно малыш. Ему лет семь или восемь, не больше, точно он не знает. Я подобрал его дней десять тому, когда еще сам бродяжничал, как раз накануне, перед тем как встретил этих...

— Малыш Бертран, говоришь? И кони у вас есть? А тебя как зовут? — я подумала и решила, — Судя по твоему, гм, оружию, ты еще не успел нагрешить. Так вот, мы можем вас пощадить и взять на службу. Я тебя пока отпускаю, сходи в лес или туда где вы там прячетесь, найди этого Бертрана и приведи его сюда, вместе с лошадьми, конечно. Ступай, и поторопись.

— Я Пьер, ваши милости, — Он подумал, развернулся и побежал.

— И зачем ты его отпустила? — удивилась Матильда, — Он ведь сбежит! Лучше бы сами пошли и проверили!

— Да, если он дурак, то может и сбежать. Но тогда и черт с ним! А нам самим идти искать — это опасно! Вдруг там засада? Так что лучше перезарядим наши пистолеты и с трофеями разберемся.

— Ваши милости, с трофеями я уже разобрался! — доложил Анри.

Итого нам достались два пистолета, не заряженных — видать пороха у грабителей не было, одна очень неплохая дага и пять разных клинков — три приличных шпаги, один старинный меч и палаш, оба эти клинка немного выщерблены. В кошелях у грабителей нашлось немного меди и серебра, всего и на пару пистолей не наберется. Пока мы заряжали пистолеты, изучали трофеи и считали деньги, кучер выпряг переднюю пару из кареты, привязал упряжь этих лошадей к поваленному дереву и оттащил его в сторону, освобождая дорогу. Анри уже заканчивал вновь запрягать карету, как послышался звук многих копыт — на первой лошади сидел Пьер, а на второй — какой-то совсем маленький мальчишка.

— Мадмуазель, вот, мы пришли!

— Хорошо, поедете с нами!

— Нам следовать за вашей каретой?

— Нет, впереди нас, чтобы мы вас видели по дороге в Эсерто.

На постоялом дворе в Эсерто мы поручили всех наших лошадей местным конюхам, а Анри я приказала:

— Найди баню и цирюльника! Мальчишек надо обрить! Не хватало нам только вшей и блох, и их надо вымыть хорошенько. Их одежку, все эти лохмотья — сжечь, а для них купи что-то пристойное слугам, но не дорогое.

Мы с Матильдой уже заканчивали ужинать, когда вернулся Анри и привел мальчишек. Они преобразились до неузнаваемости. Пьер теперь выглядел почти как шевалье, разве что без шпаги и лысый. Но ничего, волосы отрастут. Главное — он чистый и без вшей.

— Анри, ты зачем купил такую дорогую одежду?

— Вовсе не дорогую, ваши милости. Эти вещи отдали портному несколько дней тому, в них какой-то шевалье был убит на дуэли. Портной дырки заштопал так, что их почти не видно, а прачки все отстирали. Так что все это обошлось совсем не дорого, и для этого висельника сойдет. Сложнее было с малышом — на него ничего готового по размеру подобрать не удалось, я купил самое маленькое из того что было у портного, но и это велико. Ну да ничего, он вырастет...

Утром мы продали одному из постояльцев половину трофейных лошадей и продолжили свой путь. Мальчишки, как и накануне, ехали верхом впереди нашей кареты и вскоре мы добрались до монастыря, уже без всяких приключений.

Мы рассказали Матери-настоятельнице о нашем приключении, и она похвалила нас:

— Так что, юные дамы, наши уроки вам пригодились, не так ли?

И мы согласились, что все именно так. Я подумала, что могло бы случиться с нами, если бы мы не могли бы постоять за себя, и от этих мыслей мне стало страшно.

— Хорошо, трофейное, так сказать, оружие можете оставить себе, лошадей отправим на монастырскую конюшню. Анри поживет пока пару дней в доме для гостей, а затем он отвезет меня в Париж.

— А с мальчишками этими как вы поступите? — спросила Матильда.

— О них позаботится моя семья, посмотрим на что они способны... Да, Мари, ты кажется сказала что у старшего есть какой-то перстень с гербом?

— Да, есть, но я его не рассмотрела.

— Тогда пойдем, посмотрим получше... Я только возьму кое-что.

И мы вышли из комнат аббатисы, затем и из монастыря — Анри и мальчишки все это время оставались за воротами.

— Добрый день, господа, — аббатиса поздоровалась со всеми. — Ну что, молодые люди, надеюсь, вы уже поняли, что вам несказанно повезло, и вы убежали от виселицы?

— Да, ваше святейшество, — ответил малыш Бертран, и они оба поклонились.

— Моя семья о вас позаботится. Посмотрят, что вы умеете, и пристроят к какому-нибудь полезному ремеслу. Грамотные, читать и считать умеете?

— Да, ваша милость, я умею, — ответил Пьер.

— Это хорошо. И дай мне свой перстень, — и видя, как мальчишка замялся, добавила, — Не бойся, никто его у тебя не отберет.

Пьер снял шнурок с шеи и передал аббатисе, а та сделала оттиск перстня на кусочке воска.

— Хммм, щит разделенный по диагонали... Лев настороже на задних лапах в верхней половине и волны в нижней... Я точно не помню чей это герб, кажется одной семьи из приморских краев, из Бретани или Нормандии, а пожалуй нет, это скорее из Аквитании, там много у кого волны на щитах... Я проверю при случае, — и аббатиса вернула все Пьеру.

На этом мы расстались, и потом я долго этих мальчишек не видела.

Пистолеты у меня есть свои, те которые мне подарила мама, поэтому трофейные пистолеты я отдала кучеру Анри, чтобы у него под руками было больше стволов, а захваченные клинки, вопреки монастырским традициям мы с Матильдой развесили на стенах своих комнат, поделив их, подбрасывая монетку — "орел или решка", монетка тоже трофейная была, кстати.

Матильда долго не могла понять, где я взяла еще один, третий, пистолет. Так что я поделилась с лучшей подругой маминой придумкой, и она попробовала сшить себе такой же пояс для своих пистолетов и переделать дорожную юбку, что бы было удобно пистолетами воспользоваться. Но ее пистолеты слишком большого калибра, с ними так ходить весьма не удобно, и мы попросили мою маму заказать для Матильды такие же пистолеты, как и у меня. И к Рождеству курьер из Лондона привез Матильде такой подарок.

Через три недели после нашего возвращения в школу, моя мама с братом Джоном направляясь в Лондон, навестили меня в школе. Собственно именно тогда я упросила маму прислать компактные пистолеты для Матильды. Что меня очень удивило, но Матильде малыш Джон Френсис понравился, и провожая маму и Джона, Матильда мечтательно сказала:

— Может быть, мне стоит подождать еще немного, пока он подрастет?

На первом же уроке фехтования и стрельбы аббатиса Луиза попросила нас рассказать всем девочкам о нашем приключении в дороге. И резюмируя наш рассказ, как я понимаю сейчас, когда я пишу эти строки, весьма сбивчивый и излишне эмоциональный, аббатиса сказала нам следующее:

— Итак, юные дамы, как мы видим, владение оружием весьма полезный навык, и что могло бы случиться, не будь его, вы сами прекрасно понимаете. Должна заметить следующее: вооружены вы все должны быть всегда, особенно в путешествиях. Но запомните: никогда не следует хвастаться оружием и, тем более, не следует демонстрировать его посторонним. Ведите себя всегда с достоинством, спокойно и скромно. Для вас лучше, если о наличии у вас оружия, особенно пистолетов, никто не знает. Но, и это главное, когда вы видите, что вашей жизни и чести угрожает смертельная опасность, убивайте врага немедленно! Убивайте быстро, сразу и без всяких угроз, предупреждений и уговоров! Поступайте именно так, как поступили Мари и Матильда! И запомните это на всю жизнь, и да будет жизнь ваша счастливой и долгой!

— Eh bien, mesdames, vous êtes tout simplement Mademoiselle Casse-cou, Miss Daredevil! (Ну девчонки, вы просто сорви-головы!) — так нас назвала Мауриция, одна из новых учениц нашей школы. — Я тоже хочу уметь так поступать!

Год в монастырской школе пролетел как-то незаметно. Поначалу я ужасно уставала, учась сама и одновременно возясь с новыми младшими ученицами. Они все такие разные, в отличие от меня и Матильды, выросших в монастыре и приученных сестрами самостоятельно заботиться о себе, эти девочки жили в семьях, в которых за них все делали горничные и камеристки. Их всего двенадцать, но нам с Матильдой стоило громадных трудов приучить их всех к порядкам, принятым в монастырской школе. Теперь я понимаю, как же трудно было справляться старшим сестрам несколько лет тому, со мной и моими ровесницами и подружками. И вот что странно, Жанна, дочь герцогов Х., самая богатая девочка из новых учениц, с самого начала не капризничала и сама делала все что требуется, хотя ей всего семь лет. Ее так приучили родители еще дома. А две девчушки, дочери совсем не титулованных и не особо богатых дворян, Жюли и Диана, были очень разбалованными, ничего самостоятельно делать не умеющими, хотя они старше Жанны, им уже по девять лет. Не могу понять, почему так?

Впрочем, я не уверена что Жанна — герцогиня, а Жюли и Диана — дворянки. Кто из девочек из какой семьи знает только наша аббатиса да старая уже сестра Маргарита, ведущая учет в монастыре и записывающая всех учениц школы. Мы все знаем и называем друг друга только так как принято в монастыре, как сестры — сестра Мари, сестра Матильда, сестра Диана. Когда моя мама, еще осенью направляясь в Лондон, навестила меня, она заговорила с одной из женщин, что в тот день привезла в нашу школу свою дочку. Они разговаривали достаточно долго, о разном, и разговаривали если не как подруги, то как давно и хорошо знающие друг друга дамы, скорее даже как хорошие приятельницы. Я спросила тогда у мамы — а кто эта женщина? И мама ответила — это та самая мадам Констанция Бонасье, о которой я уже прочитала. А ее дочь, которую зовут Мари, так же как и меня — дочка того самого гасконца д`Артаньяна. И мне стало интересно — а нет ли среди учениц дочерей других героев и героинь маминой истории?

Но этот вопрос недолго занимал мои мысли. Начались занятия в школе, и зачастую поначалу я так уставала за день, что вечером у меня не было сил даже дочитывать мамину рукопись. Но к Рождеству жизнь более или менее наладилась, девочки привыкли к порядку и уже почти все делали самостоятельно, так что у меня появилось немного свободного времени для чтения и живописи. В основном я рисую пером — я нарисовала портреты всех учениц в школе, и пробую себя в живописи, упражняясь и оттачивая навыки на разных натюрмортах. Кроме Пьера Миньяра и других не столь знаменитых французских художников которым мы позировали и у которых брали уроки рисования, мама и наша аббатиса приглашали в нашу школу из Лондона и Парижа знаменитых итальянских художников, Рени и семью Джентилески — отца и дочь, дабы мы и им тоже позировали для их картин и сами учились у них живописи. Так вот все они говорят, что у меня талант к живописи, и что мне следует его развивать. Рени даже продал в Лондоне два моих натюрморта за весьма приличные деньги, естественно взяв себе десятую часть комиссионных. К нам в школу также по пути из Италии в Лондон заезжал Жан Петито, ювелир и мастер миниатюрных портретов, который преподал мне несколько уроков миниатюрной живописи, весьма ценных.

Когда в следующем году я покину школу уже окончательно, первое что я сделаю, я напишу парадные портреты моих родителей, пока они еще не старые и красивые. И изображу всю нашу семью — родителей, братьев и сестру вместе со мной. У меня есть небольшое зеркало, и я учусь рисовать свой собственный портрет, смотря на отражение моего лица в зеркале. Что-то уже получается, но еще не так хорошо как мне того хочется.

Рисуя что-нибудь, я много думаю о любви, и не могу для себя самой решить — смогу ли я когда-нибудь полюбить мужчину так же сильно и страстно как моя мама любит моего отца? Полюбить так, что бы раз и на всю жизнь, несмотря на все горести и тяготы их жизни, отсыпанные им судьбой более чем щедро?

Наконец-то в Рождество мне выпала свободная минутка, и я смогла продолжить чтение манускрипта моей мамы, прерванное еще в апреле, когда за мной в школу приехали мои родители. И я открыла тетрадь, на обложке которой была написана цифра "II".

...Раньше или позже, но всему на свете приходит конец и все заканчивается. И к счастью заканчивается не только все хорошее, но и все плохое тоже. И это главное. Мои злоключения на этом закончились. Проведя два дня вместе, мы с моим любимым супругом, с моим Оливье, были вынуждены расстаться на время, как я надеялась теперь совсем ненадолго. Я вернулась на королевскую службу в Лондон, ко двору Ее Величества Дочери Франции, коего я являюсь хозяйкой, проделав долгий кружной путь через Нидерланды, а Оливье вернулся в армию, в окрестности Ла Рошели. Говоря о том, что конец приходит и плохому, я говорю про эту проклятую войну, которая вскоре была закончена достаточно почетным миром. И Оливье смог выйти в отставку и приехать ко мне в Лондон. Я была счастлива — второй медовый месяц (lune de miel) это прекрасное время.

Пожалуй, это было самое счастливое время в моей жизни. Любимый муж был со мной, и мы старались не расставаться, я даже к своей службе при дворе Ее Величества стала относиться с некоторой прохладцей. Теперь, когда мой любимый Оливье был со мной, мне для полного счастья не хватало только детей. Я много думала о том, чтобы забрать тебя из монастырской школы, что бы ты была с нами, но я понимала — долго манкировать своими обязанностями и уделять много времени тебе я не смогу, тем более что в Лондоне происходило много чего такого, что требовало моего пристального внимания и деятельного участия. Не говоря уже о том, у меня будет еще один ребенок. Разрываясь между любовью к тебе, к будущему малышу и долгом службы, скрепя сердце, я была вынуждена принять тяжелое решение и оставить тебя в монастырской школе.

Смерть Бэкингема многое изменила в Англии и особенно при королевском дворе. И хотя убийца Бэкингема, офицер Джон Фельтон сам сдался правосудию, он был приговорен к смертной казни и 28 октября 1628 года он был повешен. Что поделать: "Dura lex, sed lex". Вся Англия оплакивала этого народного героя.

Но семья Джона Фельтона не была забыта и брошена на произвол судьбы. Мы, то есть Ее Величество королева Генриетта-Мария, я, мои подруги Люси, Кэтрин, и многие другие дамы помогли его вдове, и леди Джейн Фельтон стала одной из фрейлин королевы и купила весьма и весьма приличное поместье, дающее изрядную ренту, а Его Величество присвоил Генри Фельтону, его сыну, титул баронета.

Самое главное — когда не стало Бэкингема, король Чарльз стал уделять много времени своей супруге, до того бывшей по сути соломенной вдовой. И вскоре было объявлено о том, что королева непраздна и носит наследника. Беременность королевы, почти совпавшая с моей собственной, развивалась очень тяжело, личный врач Ее Величества что называется, сбился с ног, но, увы, и он оказался бессилен. 13 мая 1629 года Генриетта-Мария родила мальчика, которого назвали Чарльз-Джеймс. Королевские роды были крайне тяжелыми, малыш родился чрезвычайно болезненным, слабеньким и умер на следующий день.

Я никому не говорила тогда, но часто думала: смерть новорожденного принца — это наказание Господне королеве за то, что она тогда сказала несчастной Сандре, упокой Господи их души в раю. Но, как известно "Бог взял, и Бог дал". Ее Величество недолго пребывала в мрачной меланхолии после смерти младенца, и вскоре обрела утешение — Господь смилостивился над ней и послал ей нового ребенка. В этот раз все было благополучно, и 29 мая 1630 года Генриетта-Мария родила второго сына, получившего в святом крещении имя Чарльз, в честь отца.

Да, безусловно, мрачная меланхолия Ее Величества продолжалась не очень долго, всего только одно лето 1629 года. Но эти три летних месяца были одними из самых тяжких в моей жизни. Из-за того, что я пребывала в тягости и моя беременность протекала без всяких проблем и осложнений, королева стала невыносимой и придиралась ко всем и особенно ко мне по сущим пустякам, чего ранее никогда не было. И главной темой королевских упреков мне был мой номинальный сын — Джон Френсис Винтер.

— Леди Шарлотта, а почему вы не заботитесь о вашем сыне? Почему мы его еще ни разу не видели при дворе? Вы, что стесняетесь своего ребенка? — вот так по несколько раз на день вопрошала Ее Величество.

Я рассказала все это Оливье, и, неожиданно, мой любимый поддержал королеву:

— Так или иначе, но малютка Джон член нашей семьи! И его вины нет в том, что придумала королева, и что случилось после. Малыша надо забрать из поместья его матери и привезти сюда, в Лондон и воспитывать его вместе с нашим будущим сыном.

Оливье с самого начала был твердо уверен в том, что я рожу мальчика, и к счастью, так и случилось. Твой брат, Шарль Жан Пьер Луи, виконт де Ла Фер, родился 20 октября 1629 года. Но я немного забегаю вперед. Я не могла покинуть Ее Величество, и потому Оливье без меня, но вместе с моим управляющим и Рональдом съездили поместье Сандры и привезли Джона Френсиса и его кормилицу, ставшую его нянькой, в наш лондонский дом. Через день малыш был представлен Их Величествам.

Это несколько уменьшило пустяшные придирки и капризы Генриетты-Марии, но не прекратили их полностью. Настроение и поведение Ее Величества радикально изменились к лучшему только в конце сентября. Королева вновь стала веселой и добродушной, такой же какой она была всегда, а ее капризы и придирки исчезли столь же внезапно, как и появились. А в октябре 1629 года Ее Величество сообщила мне "по секрету" что вновь ждет наследника.

Еще больше я была удивлена поведением моего любимого супруга — он оказался внимательным и заботливым отцом для обоих мальчишек, чего я вовсе никак не ожидала, тем более по отношению к Джону Френсису.

И хотя в этот раз все было благополучно, королевская беременность развивалась без всяких проблем и осложнений, но покинуть Ее Величество, и заняться собой, я не смогла. Посему мой сын Шарль родился в Уайт Холле, в королевском дворце, под присмотром королевского лейб-медика.

Наконец, 29 мая 1630 года Ее Величество Генриетта-Мария родила второго сына, получившего в святом крещении имя Чарльз, в честь отца. Однако, в нарушение многовековой английской традиции он не получил обычный титул Принца Уэльского, который присваивают наследникам престола, он титуловался только как герцог Корнуольский и герцог Ротсей.

Но это я немного забежала вперед и пропустила еще одну важную новость. Исправляю сей промах. Буквально в первый же день после моего возвращения в Англию, осенью 1628 года, во дворце я встретила свою подругу Кэтрин Меннерс, вдовствующую герцогиню Бэкингем. Кэтрин пришла ко мне, в мои дворцовые покои не одна, а в сопровождении красивого шевалье, а ее внешний вид и наряд меня поразили. Кэтрин, несмотря на очередную беременность, была весьма весела и счастлива, а ее наряд вовсе не был траурным черным нарядом скорбящей вдовы. Вовсе нет, ничего черного, предписанного традициями вдове, никакого Widow"s Weeds и Widow"s Veil, Кэтрин была одета в красивое яркое платье.

— Дорогая Шарлотта, теперь я могу представить тебе своего возлюбленного! Знакомьтесь, сэр Рэндал МакДоннел, виконт Данлюс.

— Очень приятно познакомиться, сэр Рэндал. Мне очень радостно видеть вас двоих счастливыми, особенно тебя, Кэтрин. Наконец-то вы вместе и вашим любви и счастью ничто и никто уже не помешает. Поздравляю! Я поначалу хотела выразить свои соболезнования, но увидев тебя, я забыла траурную речь.... — я улыбнулась.

— Браво, Шарлотта! "Забыла траурную речь"! Это великолепно! У тебя тонкий галльский юмор! — рассмеялась Кэтрин.

— Да, миледи, я восхищен вашим пониманием нашей деликатной ситуации, — добавил сэр Рэндал, немногословный, как и все мои знакомы шотландцы.

— Так когда ваша свадьба?

— Увы, очень не скоро. Боюсь, что Их Величества заставят меня носить траур не только традиционные два года, но и гораздо дольше. Но когда бы она не была, мы уже приглашаем и тебя и твоего любимого. А впрочем, нам незачем торопиться, дети у нас уже есть...

— Да, благодарю..., это я понимаю, но склонна думать, что ваши дети так и останутся Вильерсами...

— Что ж поделать, C'est la vie, как вы говорите...

Почти три года, до конца лета 1631 года я была вынуждена оставаться в Англии, в Лондоне и Виндзоре, постоянно находясь на службе Ее Величества и почти не покидая ее. Сыновей, а Джона Френсиса я уже давно считаю своим сыном, мне пришлось поручить заботе кормилицы и супруга. Мне даже не удалось выкроить время, чтобы лично проверить, как идут дела в моих английских поместьях, так как я это делала ранее и почти полностью довериться управляющим. Я хотела забрать тебя из школы к себе, и написала об этом письмо аббатисе. Но ваша новая аббатиса, моя старая школьная подруга Луиза, переубедила меня, написав в ответном письме, что именно сейчас девочек в монастырской школе начинают учить именно тем вещам, которые требует жизнь, и учить этому так, как мы с ней мечтали, и посему сейчас забирать тебя из школы было бы не разумно. Именно Луиза и убедила меня заняться написанием своей истории, дабы когда ты подрастешь, моя девочка, ты смогла бы все это жизнеописание прочесть, понять и сделать полезные выводы для себя самой. По крайней мере, я полагаю на это большие надежды.

На службе, разбирая корреспонденцию Ее Величества и подготавливая ответные письма, проверяя счета для их оплаты королевским казначеем, мне постоянно приходится много писать, а когда я приступила к написанию своей истории, то писать мне пришлось еще больше. И гусиные перья, так часто ломающиеся, и которые так часто приходится очинивать, стали меня ужасно раздражать. Часто случалось, что пока очинишь очередное сломавшееся перо, внезапно пришедшая умная и счастливая мысль успевала покинуть мою голову, до того как я успевала ее записать, будучи занятой этими перьями.

И вот, однажды вечером, когда я была вынуждена прервать написание этой истории, дабы очинить очередное гусиное перо, у меня возникла новая авантюрная мысль: а можно ли сделать железное перо, дабы оно не ломалось так же быстро как гусиное и служило долго, и дабы мне не приходилось постоянно отвлекаться от письма на то, чтобы очинить новое перо? Я спросила об этом твоего отца, моего любимого Оливье.

— Может быть это возможно, но я не знаю, как это сделать, я не механик...

— Не механик говоришь? Спасибо, милый, ты подал мне чудесную идею! У меня есть на примете талантливый механик, ну не у меня лично, но я знаю, как его найти.

И на следующий день мы с Оливье посетили ту самую оружейную лавку, в которой я купила такие замечательные пистолеты.

— Очень рад видеть вас вновь, миледи! — радостно приветствовал меня хозяин лавки, — Что привело вас ко мне в этот раз? Что вас интересует? Какое оружие?

— О нет, уважаемый хозяин. В этот раз меня интересует не оружие, а нечто другое. Мне нужен хороший мастер, механик, наверное, потому что у меня возникла одна новая странная идея. Идея такая: можно ли сделать железное перо, по образцу гусиных перьев, которыми мы пишем, дабы оно не ломалось так часто как гусиные и служило долго, и дабы мне не приходилось постоянно отвлекаться от письма на то, чтобы очинить новое перо? Может быть ваш поставщик, механик, который сделал тот чудесный револьвер, сможет сделать и такую вещицу?

— Ох, миледи, это очень неожиданный вопрос... Железное перо? Но железное перо будет ржаветь от чернил, и не прослужит долго...

— Хммм, да. Вы правы, железное перо ржаветь будет. Но только если закончив работу, оставить перо в чернильнице. А если его высушить? Да, кстати, может сделать перо из другого металла, такого который не будет ржаветь? Из бронзы, например? Или из серебра или даже золота? Тут ведь металла требуется совсем немного, едва ли больше чем на монету в один пенни, как мне кажется...

— О, миледи, это очень интересная мысль, но я даже не знаю, что вам сказать... Я теряюсь в догадках. Но я передам вашу просьбу своим поставщикам, и может быть, они что-то смогут сделать. Но никаких сроков я назвать сегодня не берусь, единственное, что я могу вам твердо пообещать, это немедленно проинформировать вас, если кто-то сможет сделать такую вещицу. Или если не сможет никто.

Через пять недель мальчик-посыльный из этой оружейной лавки принес мне изящную коробочку из сандалового дерева, в которой я нашла четыре разных пера — железное, бронзовое, серебряное и золотое, и полдюжины разных держателей для перьев — из сандалового, красного и эбенового дерева, бронзы, серебра и слоновой кости. Все перья, несколько отличающиеся своей формой, можно было легко вставлять и менять в любой из держателей. Я попробовала писать серебряным — и держатель и само перо мне внешне понравились больше всего. Но, увы, серебряный и бронзовый держатель оказались слишком тяжелыми и не удобными. А вот сандаловый и слоновая кость — в самый раз для письма. Писать было одинаково удобно всеми перьями, но золотое перо оказалось слишком мягким и при нажиме чуть более сильном гнулось, а железное необходимо не забывать вытирать после письма. Или аккуратно сушить над пламенем свечи.

Поэксперментировав с разными перьями и держателями для них пару недель, я вновь посетила оружейную лавку, расплатилась за работу и поделилась впечатлением от письма новыми перьями. А заодно заказала себе еще по дюжине железных, бронзовых и серебряных перьев. Не забыв и про порох и пули для моих пистолетов и револьвера. И новый револьвер для Оливье. Золотое перо с серебряным держателем я решила при случае подарить Его Преосвященству. Вернувшись домой, я продолжила написание своей истории.

Только в августе 1631 года я смогла уговорить Ее Величество и я с Оливье побывали во Франции, но эта долгожданная поездка прошла вовсе не так, как бы мне того хотелось. Их Величества поручили мне срочно отвести в Париж письма их венценосному брату, Луи XIII, и не только отправили со мной дюжину Йоменов Королевской Стражи, но и предоставили для плавания через Канал королевскую яхту, на которую мы погрузились непосредственно со ступеней Уайт Холла. Безусловно, с Йоменской Стражей путешествовать намного безопаснее, но с такой стражей я не смогла остановиться на неделю в твоей школе, чтобы повидать тебя моя любимая доченька, как я это всегда делала. В этот раз мы ехали вообще почти без остановок, даже ночью, хорошо хоть наша карета приспособлена для таких путешествий — об этом заранее позаботился твой отец.

В Париже, буквально на следующее утро, едва приведя себя в парадный вид и немного подремавши в нормальной кровати без дорожной тряски, мы отправились с докладом к Их Величеству королю Франции Луи XIII, а после него к Его Преосвященству кардиналу Ришелье. И если аудиенция у короля прошла быстро — мы передали ему письма от его сестры и зятя и выразили свое глубочайшее почтение, и на этом высочайшая аудиенция была закончена. То у Ришелье мы задержались до позднего вечера, поскольку Его Преосвященство спрашивал о многом и хотел получить детальный и подробный ответ на все свои вопросы. К счастью Ришелье не забыл о долге гостеприимства, и день закончился великолепным ужином, я бы сказала воистину королевским.

Воспользовавшись случаем, я подарила Ришелье одно из своих перьев, то о котором говорила ранее — золотое, с серебряным держателем, но Его Преосвященству понравился лишь держатель, а не перо, и он вставлял в эту серебряную игрушку обрезки старых гусиных. Ну что ж, каждый развлекается по-своему.

А на следующий день, в полдень, наш парижский дворецкий доложил:

— Ваши светлости, торговец галантерейными товарами, господин Жак-Мишель Бонасье с супругой, он утверждает, что прибыл по важному коммерческому делу. А мадам Бонасье говорит что вы, ваша светлость, подруги. Изволите принять? Или прикажете отказать им?

— Бонасье? С супругой? Он снова в делах и вновь женился? У меня еще с 1627 года осталась незавершенная сделка с ним, по которой он получил некоторый аванс... А его супруга говорит что она моя подруга? Да кто же она такая? Как интересно! Приглашай их немедленно! И, да, кстати, приготовьте нам кофе!

Кофе, и посуду для его приготовления, эту, очень мало кому известную, но весьма дорогую и экзотическую восточную редкость преподнесли в подарок Ее Величеству Генриетте-Марии руководители английской Левантийской компании, ведущие торговлю с Оттоманской Портой и другими странами Восточного Средиземноморья. Ее Величеству этот напиток ни в каком виде не понравился, а я в полном восторге от него, особенно если кофе сладкий, с молоком и сахаром. Кофе отлично бодрит и прибавляет сил, особенно в такие моменты, когда твоя служба требует стоически переносить все придирки и капризы королевы, потерявшей своего первенца. Я знаю, что и в Англии и во Франции пьют вино, но я предпочитаю вести все дела на трезвую голову.

Пара, вошедшая в этот момент в мою гостиную, поразила меня еще больше чем известия об их визите. Во-первых, сам господин Жак-Мишель Бонасье. За эти годы он очень сильно изменился, причем в лучшую сторону. Он избавился от привычки притворяться эдаким простаком, если не сказать вообще дурачком, похудел и несколько постройнел, и я бы сказала, что он даже немного помолодел. Господин, вошедший в мою гостиную выглядел и вел себя скорее как благородный, знатный и богатый шевалье, а не как простолюдин, но, тем не менее это был все тот же галантерейщик. Впрочем, в том, что он весьма и весьма состоятельный господин я никогда не сомневалась. Дураки и бедняки не торгуют галантерейными товарами и тем более, не поставляют их королевскому двору. Во-вторых, больше всего меня поразила его супруга, мадам Бонасье — я ожидала увидеть новое лицо, но это была все та же Констанция! Когда они вошли в мою гостиную, я едва удержалась от того чтобы воскликнуть "А как же д`Артаньян???". Надеюсь, они объяснят такие удивительные метаморфозы?

— Рад выразить вам свое почтение, ваши светлости! — и господин Бонасье слегка поклонился как шевалье, а Констанция присела в традиционном придворном реверансе.

— Я тоже рада видеть вас обоих в добром здравии. Что привело вас ко мне?

— У нас с вами осталась одна незаконченная сделка, ваша светлость. Как только я смог, я полностью выполнил все свои обязательства. Я могу предоставить расписки в получении товаров от всех заинтересованных лиц. Кроме вас, ваша светлость. Это надо уладить.

— Да, господин Бонасье, это все необходимо уладить.

В этот момент слуги принесли кофе, молоко, сахар, мед и вазочки с печеньем и сервировали все это на небольшом столике у окна с видом на Королевскую площадь.

— Устраивайтесь поудобнее, — я жестом указала на стол, на котором слуги закончили сервировку, и сама села в кресло спиной к окну, дабы иметь возможность лучше видеть своих собеседников, оставаясь в полутени, — Я хочу угостить вас кофе, это такой напиток, восточная экзотика, которая прекрасно бодрит и прочищает мозги. А ясный ум — это именно то, что требуется для делового разговора, не так ли уважаемый Жак-Мишель?

— Безусловно, ваша светлость. Как я уже сказал, я полностью поставил все заказанные товары, но плату за них получил не полностью.

— Я знаю это. За все, что было заказано мной и моими подругами, мы с вами расплатились полностью, несмотря на то, что вы поставили все почти на год позже, чем было условлено. А за товары, которые вы поставили с таким опозданием для Ее Величества, королевский казначей приказал не платить. Более того, королевский казначей хотел взыскать с вас громадную пеню за почти годовую задержку поставок для королевского двора. И мне стоило громадных трудов уговорить его не делать это, дабы не плодить лишних бумаг, да и обстоятельства сего дела были из тех, о которых адвокаты говорят " force majeure" или "vis maior". Если бы королевский казначей выполнил бы все условия договора, то пеня, которую вы должны были бы выплатить королевской казне за задержку поставки, в разы бы превысила сумму, причитающуюся вам по договору. Не так ли?

— Увы, но это так, ваша светлость...

— Так что вы должны благодарить меня за то, что ваши убытки от этой сделки, были минимальны, если эти убытки вообще были, в чем я почти не сомневаюсь.

— Видите ли, ваша светлость, это было трагическое недоразумение. Поверив гнусным наветам, распространяемых моими конкурентами, Его Преосвященство приказал арестовать меня, и пока шло разбирательство, я полгода провел в королевской тюрьме. Поэтому и сорвал все оговоренные сроки. И самое печальное за эти полгода распространились нелепые слухи о моей смерти, из-за которых моя любимая жена, моя Констанция попала в крайне неприятную историю и едва не совершила роковую ошибку, за которую вполне могла угодить на плаху. Но к счастью, все обошлось, мы снова вдвоем, точнее уже впятером, у нас трое детей, старшая девочка и двое сыновей. Младший родился месяц тому...

— У вас?

— Да, у нас. Я знаю все что случилось, и я признал дочь своим ребенком, кто бы там что не говорил. Я люблю Констанцию, так же как и любил ее всегда. Конечно же, я не шевалье, носить шпагу не имею права, но никто не помешает мне пристрелить клеветника.

— Анна, — вступила в разговор госпожа Бонасье, после того самого суда в лесу мы с ней на "ты", — Я должна признать, тогда, в монастыре и на том странном суде в лесу, коему я была свидетелем, вы были правы. А я ошибалась. Я жестоко ошиблась в гасконце. Он действительно вертопрах, он привез меня и мою дочь к себе домой, в Гасконь, но тут же начал волочиться за всеми соседками, а вскоре и вовсе сбежал с какой-то девицей. Я была в отчаянии и не знала что делать. Одна, в чужом краю, без средств, в весьма и весьма враждебном окружении. И продав кое-какие свои украшение, подаренные мне мужем, я решила вернуться в тот монастырь, в котором мы с вами встретились. По пути я решила наведаться в наш дом в Париже, что бы продать и его, перед тем как окончательно уйти в монастырь. И в нашем доме произошло чудо — мой Жак вернулся! Вернулся живой и невредимый. Я покаялась в том, что натворила по глупости и под влиянием новостей о его смерти, оказавшихся пустыми слухами, и любимый супруг простил меня...

— Это прекрасно, что теперь у вас все хорошо и с прошлым мы разобрались окончательно. Констанция, коль вы сегодня навестили меня, а ведь мы приехали в Париж только третьего дня и не бывали нигде кроме Лувра, и нас мало кто видел. Значит, ты по-прежнему при дворе и потому узнала о нас от Ее Величества?

— Да, Анна, это так, я теперь старшая камеристка.

— Это прекрасно! Так вот, что касается будущего. Господин Бонасье, я уверена, что вы сможете и в дальнейшем быть поставщиком не только моим, но и двора Ее Величества, и здесь, в Париже, и в Лондоне. Более того, если у вас есть идеи или планы по расширению вашего дела, я могу войти в него на взаимовыгодных условиях, предоставив оборотные средства, поскольку располагаю нынче некоторыми свободными суммами. Если конечно это вам интересно?

— О, ваша светлость! Вы предлагаете расширить дело? Вы меня поражаете, я не ожидал такого поворота в делах, особенно от дамы! Но увеличение оборотов в моей торговле мне всегда интересны. Давайте обсудим все подробности нашей возможной кооперации.

И мы посвятили три часа обсуждению коммерческих подробностей, кои я не могу доверять этой рукописи, поскольку они конфиденциальны, но смогу рассказать тебе лично, когда ты подрастешь, и если коммерция будет тебе интересна. В то лето мы пробыли в Париже всего неделю и, получив от Ришелье письма для Их Английских Величеств, точно так же в сопровождении Йоменской Стражи вернулись в Лондон, королевская яхта ждала нас в Булони и доставила прямо к Whitehall Stairs, крыльцу Уайт Холла. И я бы сказала, что это было самое приятное плавание через Канал в моей жизни.

В день перед нашим отъездом из Парижа, когда я получала письма и инструкции у Его Преосвященства, мой любимый Оливье решил навестить своих старых друзей мушкетеров. Из них в Париже оставался только гасконец д`Артаньян. Гасконец обитал в таверне "Козочка" на улице Тиктон, сделавшись любовником фламандки Мадлен, хозяйки таверны. Рассказывая мне в пути об этом, Оливье признал:

— Ты была права, гасконец неисправимый ловелас, превратившийся в Homme entretenu. Это печально...

В последующие три года, вплоть до осени 1634 года, я вновь не могла вырваться из Лондона, дабы повидать тебя, поскольку я была вынуждена неотлучно находится на службе подле Ее Величества, не отпускавшей меня ни на шаг от себя и считавшей меня своим счастливым талисманом. В эти годы Ее Величество были настолько привязаны ко мне, что даже традиционную почту брату отвозили либо обычные гонцы, либо мой любимый Оливье в одиночку. Оливье за эти годы несколько раз ездил в Париж и обратно, отвез тебе мои подарки, но повидаться с тобой не смог — монастырские правила уж очень суровы. Причем один раз Оливье путешествовал в Париж и обратно в сопровождении Йоменской Стражи и на королевской яхте.

В 1633 году придирки, как и привязанность Ее Величества ко мне были самыми сильными, по одной, самой простой и естественной для замужней женщины причине — королева была в тягости в третий раз. И в придачу наши беременности вновь почти совпали по времени. Впоследствии я нахожу эту королевскую привязанность весьма полезной для себя — я жила рядом с королевой во дворце, меня освободили почти от всех обязанностей, которые временно возложили на мою подругу Кэтрин. Практически я была постоянной собеседницей Ее Величества и вела ее переписку и дела с поставщиками двора. Это легко, особенно когда вокруг много слуг и о тебе заботится не только любящий и любимый муж, но и королевский лейб-медик. Наконец, 14 октября 1633 года королева Генриетта-Мария родила второго сына, этот принц в крещении получил имя Джеймс, в честь деда, и титул герцога Йоркского.

А твою младшую сестру Жанну я родила немного позже, 9 ноября 1633 года. К счастью, к тому времени королева уже почти успокоилась — роды у нее были легкими, здоровью маленького принца ничто не угрожало, и ее навязчивая забота и мнительность сократились до вполне обычных для нее, и не обременительных для меня и твоей сестры. Полностью умиротворенное состояние души королева обрела только через год после рождения принца Джеймса. Воспользовавшись благодушным настроением Ее Величества, я смогла уговорить ее предоставить мне отпуск.

— Ваше Величество, отпуск мне требуется длительный, на год, не меньше.

— Но зачем так долго? Разве вам здесь плохо, леди Шарлотта?

— Подле вас мне везде будет хорошо. Но мои семейные дела во Франции весьма запущены, я до сих пор не видела и не занималась толком бабушкиным наследством, а ведь прошло уже семь лет...

-Так поручите это все вашему мужу, он у вас к счастью есть и он очень оборотистый шевалье, как я уже могла убедиться.

— Благодарю, Ваше Величество, но это мое наследство, а не его, и судебные крючкотворы его к этим делам не допустят или устроят дикую волокиту. Проверено. И самое главное, есть еще одно дело, которое мужчина не сможет выполнить.

— Это какое же? — удивилась королева.

— Забрать нашу дочь из монастыря. Как вы знаете, мужчину в женский монастырь не допустят, и к тому же он не знаком с аббатисой...

— У вас есть еще одна дочь???? — королева удивилась еще больше.

— Да, Ваше Величество, я про нее когда-то говорила, давно, вы, наверное, запамятовали.

— Ах, да, да... Что-то такое припоминаю... И сколько же ей лет?

— Четырнадцать...

— О, вот как! Она уже почти совсем взрослая, мне было столько же, когда мой брат решил выдать меня замуж... Вы тоже собрались выдать ее замуж и уже подобрали ей жениха?

— О нет, Ваше Величество, она сама выберет себе суженого, так же как это сделали моя бабушка, моя мама, да и я сама.

— Ну как знаете, как знаете... а то мы могли бы и помочь с этим... Но надеюсь мы сможем увидеть вас с дочерью?

— Конечно же, Ваше Величество!

— Так и быть решено! Я отпускаю вас до следующей осени! И не забудьте — на октябрь 1635 года назначена свадьба нашей подруги Кэтрин Мэннерс. (Ее Величество крайне не любила вспоминать даже фамилию Бэкингем, и именовала Кэтрин либо просто по имени, либо девичьей фамилией). Уверена, вы не захотите пропустить это событие?

— Да, Ваше Величество, конечно же не хочу! И потому прибуду на него вместе с супругом, а возможно и со старшей дочерью. Если она этого захочет.

— Прекрасно, вот и договорились! Вечером я передам вам письма для моего брата, а завтра отправляйтесь на континент! Теперь оставьте меня, у вас еще много дел на сегодня.

Странно, но мама ни словом не обмолвилась об этой свадьбе, как и о том, что обещала представить меня королеве. Но подумав хорошенько, я пришла к простому и рациональному выводу — мама боялась, что Ее Величество решит выдать меня замуж неизвестно за кого, как она уже это проделывала. А мама этого не хочет. И тем более этого не хочу я. Так что я не в обиде за то, что не побывала на свадьбе вдовы Бэкингема. А королеву я еще увижу. Впрочем, если и не увижу, то что я потеряю?

Путешествие с тремя маленькими детьми оказалось более сложным, чем я надеялась, но все же несколько проще, чем я опасалась. В нашей, весьма удобной дорожной карете, путешествовали дети под надзором моей камеристки Кэти и Джоанны — кормилицы моей младшей дочери Жанны, а мы с Оливье ехали верхом, сопровождаемые Гримо — старым и доверенным камердинером моего супруга. Стояла чудесная пора золотой осени, когда уже не жарко, а первые легкие дождики и ночная роса прибили пыль на дорогах, но еще не успели превратить дороги в поток грязи. Посему наше путешествие было легким и приятным. Я ехала верхом рядом с любимым и наслаждалась каждым мигом этого путешествия. Я была даже рада, что мы едем медленно, делая частые остановки и уделяя внимание детям. Я хотела бы, чтобы это путешествие было бы вечным. Но увы, ничто не вечно. Из-за того что мы путешествовали очень медленно, и ночь настигала нас не в тех местах где я обычно останавливалась на ночлег, когда путешествовала сама, поэтому нам приходилось ночевать в постоялых дворах и тавернах в совершенно незнакомых городках. Вот и в этот, уже пятый день нашего путешествия по Франции, наступающая ночь застала нас в городке Сен-Поль-сюр-Тернуаз. В единственной маленькой таверне в центре этого городка разместиться всем нашим большим семейством включая кучера Анри, Гримо, Кэти и Джоанну, уже было негде. И тут Оливье сказал:

— Вспомнил, прошлом году, когда я возвращался к тебе из Парижа, я несколько переоценил возможности своих лошадей, к тому же начался дождь, и я решил остановиться в этом самом городке, хотя первоначально планировал ехать дальше. И тогда точно так же в этой таверне переночевать было уже негде, тем более что через пару минут следом за мной в таверну зашел еще какой-то молодой шевалье. Хозяин таверны посоветовал мне обратиться к местному кюре — мол у него большой дом и он иногда сдает комнаты проезжающим когда таверна переполнена. Так я и сделал, а молодой человек, лицо которого я толком не разглядел в сумерках, хотя оно показалось мне смутно знакомым, последовал за мной. Так и случилось — кюре любезно встретил нас и предоставил нам комнаты. Я расседлал своего коня, задал ему корм, затем просушил свою одежду у камина и лег спать, а рано утром продолжил свой путь, оставив плату на столе в комнате. Может быть, мы и сегодня сможем остановиться у этого кюре?

— Ну что ж, давай попробуем...

Кюре увидев Оливье, очень обрадовался нашему визиту.

— Слава Богу, вы вернулись! Господи! — воскликнул он, — Ты послал мне этого благородного шевалье для спасения!

— Спасения??? Но кого надо спасать? И от чего? — удивились мы с Оливье в один голос.

— Малыша надо спасать, а меня уже ничто не спасет, гореть мне в аду... — горестно ответил кюре.

— Так, отец мой, будьте любезны и объясните все толком, и может быть, мы действительно сможем вам чем-то помочь. Но сначала нам надо бы разместить на ночь наших детей и наших людей, а утром мы продолжим наш путь, — я попыталась навести порядок в паническом и безалаберном поведении кюре.

— Да-да, конечно, конечно ваши милости. Располагайтесь, вот здесь есть три свободные комнаты. Для вас и ваших детей, и их кормилиц как я вижу. Слуги могут ночевать в комнате на чердаке, он у меня сухой, и еще не холодно.

Когда все разместились на ночь, кучер Анри и Гримо отправились обихаживать наших лошадей, а Кэти с Джоанной укладывали детей спать, мы с Оливье решили поговорить с кюре и во всем разобраться. И в этот момент я услышала тихий и жалобный плач младенца, так может плакать только очень голодный младенец, которого давно не кормили и который уже охрип от крика.

— У ваших слуг у кого-то есть ребенок? — спросила я.

— Нет, ваша милость, слуг у меня нет. Это..., этот..., этот ребенок — мой грех.

— Ничего не понимаю... — ответил Оливье.

— Вы ведь ночевали у меня год назад, помните, ваша милость?

— Да отец мой, я это помню.

— И за вами сразу приехал молодой человек, вы его помните?

— Да, какой-то молодой шевалье приехал через пару минут после меня в таверну и ее хозяин посоветовал обратиться к вам, поскольку в таверне разместиться уже было негде. И мы пришли к вам вдвоем, а вы как добрый христианин предоставили нам кров — две комнаты в вашем доме.

— Да, предоставил. Вот только это был вовсе не молодой шевалье, а дьявол! — воскликнул кюре. — Лучше бы я этого не делал!!!

— Дьявол в доме кюре????? Под сенью святого креста???? — удивилась я, — Отец мой, вы много выпили вина сегодня?

— Я вообще не пью вино! То была женщина, молодая и красивая, такая же красивая, как и вы! То был дьявол в юбке! Ох, простите меня ваша милость.

— И что из этого?

— Она соблазнила меня, и я согрешил с ней. Я оказался слаб духом и поддался зову плоти.

— Так бывает. Говорят даже очень часто... Но это вовсе не смертный грех, это всего лишь нарушение церковных правил. Господь ведь говорил "Плодитесь и размножайтесь!" (Быт. 1:28; 9:7). Вот вы и помогли этой женщине выполнить Его завет. А за нарушение церковных правил — покайтесь на исповеди вашему епископу, вам назначат епитимию и все.

— Да, я так и сделал. Но из этого греха родился ребенок!

— Откуда вы это знаете? Это она вам сказала?

— Знаю, потому что не далее как сегодня утром на крыльце своего дома я обнаружил корзину с младенцем, завернутым в дорогие шелковые пеленки и записку, на которой было написано "2 октября 1633 года". И сейчас вы слышали плач этого несчастного малыша.

— Второе октября?... Да, это был тот день, когда я ночевал у вас...

— Так чего ж вы сразу не сказали что у вас в доме голодный несчастный младенец! — я не выдержала. — Немедленно несите его сюда! У нас есть кормилица!

Кюре принес малыша, которого давно требовалось не только накормить, но и сменить ему пеленки. Чем я и занялась немедленно, а малышу этому было месяца три отроду... Все сходится... Слава Богу, у нас был запас пеленок для твоей младшей сестры, а Джоанна смогла накормить этого малыша. Малыш ел долго и жадно ( Еще бы ему не быть жадным в еде — неизвестно когда его кормили перед этим!), он выпил Джоанну досуха и тут же уснул умиротворенным . Джоанна унесла его и уложила спать в комнате вместе с нашими детьми.

— Ваши милости, — взмолился кюре, — Заберите этого малыша себе, ведь умрет он у меня. Я не знаю, как обращаться с младенцами, а у вас есть маленькие дети, вот и будет у вас еще один ребенок. Господь вознаградит вас за это! Заберите его, Господом нашим заклинаю, спасите меня от позора, а невинную душу его от смерти!

Я рассматривала пеленки и одеяльце, которыми неизвестные мне няньки запеленали этого младенца. Пеленки как пеленки, если не считать что они шелковые, что далеко не всем по карману. Даже маленького принца не всегда заворачивают в шелка. Но никаких монограмм или вышивок на них не было. А вот на одеяле была вышита герцогская корона. И это все приметы.

— Отец мой, может кроме записки с датой, было еще что-то? Кулон? Или перстень с гербом? Или бумаги? Крестик, может быть?

— Нет, ничего больше не было.

— Хорошо. — Я приняла решение. Я почувствовала, что настал тот самый миг, когда я должна отдать долг милосердия. Я обязана помочь кому-то искренне и бескорыстно, помочь так же как в свое время падре Пьер помог мне самой. — Мы забираем этого младенца, иначе он у вас действительно умрет.

— Я восхищаюсь твоей смелостью, любимая, — сказал мне твой отец, когда мы остались одни, в спальне предоставленной нам кюре. Кюре сам ушел в церковь вознести благодарственную молитву Господу. — Я думал предложить тебе забрать этого несчастного малыша, но боялся, что бы будешь меня ревновать...

— Ревновать??? Тебя??? Господи, да за что??? Ревновать, после того как кюре сознался в своем грехе??? Зачем? Я разве хоть раз спросила, сколько женщин у тебя было в те годы, когда ты считал меня мертвой?

— Не знаю, ревность это такое странное и страшное чувство... Но, кажется, я знаю кто мать этого малыша, не зря мне то лицо показалось смутно знакомым. А тут герцогская корона на детском одеяльце и я понял.

— И кто же эта дьявольская незнакомка?

— Это герцогиня де Шеврез, как мне кажется.

— Де Шеврез??? Мадам Интрига? — я удивилась, — Эта взбалмошная и эксцентричная особа решила добавить душу несчастного кюре, который теперь смертельно боится, что попадет в ад, к списку своих приключений? И вот так вот она просчиталась???

— Не знаю, любимая, не знаю и не могу понять.

— И я тоже как женщина и мать не понимаю ее поступка. Она же бросила сына на произвол судьбы, чем практически обрекла малыша на смерть. Мы ведь могли проехать мимо... Зачем же так жестоко поступать с собственным сыном? Какая же она мать после такого? Да и вообще... Любая женщина, деля ложе с мужчиной, тем более не со своим мужем, должна понимать все возможные последствия. Она ведь не наивная глупышка-юница. У нее есть дети, она обязана понимать, как оно бывает. И даже после — ведь есть же снадобья. Но нет, выносила, родила и бросила... Ну ладно, сотворила она одну глупость, родила ребенка от кюре. Так покайся мужу, и если он любит, то раньше или позже простит. К тому же, насколько я помню, у де Шеврезов нет сына, Господь послал им только дочерей, и Клоду будет некому передать свой герцогский титул, которым он так гордится. А тут такое вполне удачное решение проблемы, воспитай его своим... Не понимаю я их, не понимаю...

— Я думаю, что Клод Лотарингский, герцог де Шеврез, ничего не знает ни об этом ребенке, ни о том, где его жена. Они ведь уже много лет не живут вместе. Клод затворник в своем замке Шеврез, а ее черти носят по всей Европе.

— Да, наверное, ты прав, в этом все и дело. Ну да ладно, где бы черти не носили мадам де Шеврез, пусть она там и остается. Да простит мне Господь упоминание нечистого, да еще и в доме кюре. Как мы назовем нашего нового сына?

— Хммм... пусть будет Рауль. Рауль, виконт де Бражелон. У меня есть маленькое поместье, унаследованное от дальних родственников, дающее право на такой титул...

— Значит, решено, пусть будет так. Рауль де Бражелон. Да здравствует наш новый малыш!

Утром, распростившись с кюре, мы продолжили наше путешествие. Оно было все таким же приятным поначалу, но после дня пути, я поняла, что теперь поездку придется ускорить. Все-таки четверо малышей в дороге — это ох как не просто. Мы все просто сбивались с ног, хлопоча вокруг малышей. И мы стали передвигаться несколько быстрее, купили даже вторую карету, дабы в ней кто-то мог немного отдохнуть. Но в монастырской школе мы все же остановились дабы увидеться с тобой, моя девочка. Увы, нам тогда не повезло — буквально накануне нашего приезда, ты вместе с сестрами-кастеляншами отправилась в инспекционную поездку по владениям монастыря. Я решила не ждать тебя, и приехать к тебе весной, чтобы уже насовсем забрать тебя домой из монастыря, тем более что твое обучение практически завершится. Я только оставила моей подруге Луизе, вашей аббатисе, мои рукописи, дабы она передала их тебе, после того как тебе "стукнет" пятнадцать лет. И раз ты читаешь этот манускрипт, то это значит — Луиза выполнила мою просьбу. А мы спешим в Ла Фер, дабы устроить твоих младших братьев и сестру.

На этом вторая часть истории, записанной моей мамой, закончилась. Что было дальше, я уже знаю. Но что она написала еще в трех тетрадях?

Нет, но каков поворот судьбы?! Каков сюрприз! Вот это родители сотворили! Да, я знала уже, что с мальчишками связаны очень непростые истории, но что бы вот так??? Это сюрприз, да еще какой! Я спрашивала маму летом о моих братьях и сестре, но мама отшучивалась и советовала мне дочитать ее историю. И вот теперь я дочитала эту историю...

Я задумалась — а смогу ли я поступить так же, как поступили мои родители в такой ситуации? И как правильно поступать в такой ситуации?

Безусловно, я не буду соблазнять священников, никаких, ни католических, ни даже протестантских. Никаких, и да, я знаю, что англиканские викарии могут жениться, у протестантов нет традиций целибата для духовенства. Нет-нет, я не святая, я очень даже грешная. Еще два года тому, мы с подружками, пробрались как-то ночью на монастырскую кухню и слопали целый окорок, запив его большущим кувшином вина. Но как у меня утром болела голова! Господи, я проклинала сама этот свой глупый поступок! И я твердо решила для себя — вино пить в очень маленьких дозах. И когда я была летом вне стен школы, и к обеду подавали вино, я всегда пила его очень и очень мало... Мы признались потом Матери-настоятельницы, и она нас строго наказала — нас отстранили от уроков и отправили работать в саду и на кухне на две седмицы. И мысли у меня бывают греховные, но священники меня не интересуют.

Никакие!

И все же мне очень любопытно узнать — а что еще написала моя мама? И я открыла тетрадь с номером "V" на обложке. Оказалось что это история моего отца. Полистала ее немного. Самое главное отец написал в письме, которое было вложено в первый манускрипт, и я давно прочла его. А вот все остальное — это сплошное описание дуэлей, походов и попоек. Даже события, предшествовавшие моему появлению на свет, он описал всего-то несколькими фразами: познакомился, влюбился, обвенчался. И все. Никаких объяснений трагедии в лесу. Собственно только это меня и интересовало в его воспоминаниях. А все остальное скучно и совершенно не интересно. Мне, во всяком случае, не интересно. Но может мальчишкам и пригодится — дабы они не повторяли родительских глупостей.

Не знаю, не знаю...

Я отложила эту тетрадь и взяла тетрадь с номером "III".

Любимая моя доченька, эта часть моих рукописей наверняка покажется тебе странной, поскольку в ней нет непосредственно истории нашей семьи, и очень занудной. Я записываю сюда все, что касается хозяйственных дел, все, что мне представляется важным и интересным в этом вопросе.

Безусловно, вас в монастырской школе научили как вести учет, и как организовать конкретное дело, и как выполнять какую-либо работу — варить сыр или сидр, ткать и прясть, и еще много чему. И надеюсь, вас научили уже лучше, чем меня. Но тебе вряд ли самой придется ткать или варить сыр. Ты будешь командовать людьми, которые будут выполнять все работы. Поэтому я и хочу рассказать тебе о другом, о собственном опыте управления и об общих принципах, как надо управлять таким большим и сложным делом, как наши поместья.

Начну с основы, ab ovo, как говорили древние философы. Со своих привычек, с того что во мне воспитали сначала родители, а после — в монастыре и чего я не видела, находясь многие годы подле Ее Величества и будучи Хозяйкой ее двора. То есть, занимаясь все тем же управлением большим делом. Так вот, в силу привычек, привитых мне еще родителями-протестантами, и многократно усиленных жизнью в монастыре, я привыкла жить достаточно скромно и постоянно быть занятой каким-то полезным делом. Мой отец, будучи лордом, всегда повторял "Праздность — мать всех пороков" и что для спасения души необходимо трудится и потому трудился сам. Собственно монастырские правила базируются на этом же принципе. И ты это уже знаешь.

Так вот, я всегда жила достаточно скромно, и выработала в себе привычку, скорее даже правило, не только к систематическим занятиям различным трудом, но и к рациональному потреблению и тратам собственных доходов. И я не меняю это свое правило, даже теперь, когда я весьма состоятельна.

Правило это простое: памятуя библейскую притчу о дюжине тучных и дюжине тощих коров, я никогда не трачу больше чем мои доходы. И никогда не влезаю в долги — долговая пропасть — это страшная ловушка. Попасть в нее легко, выбраться из нее очень сложно, и падать в нее можно безвозвратно.

Я всегда позволяю себе тратить только половину своих доходов. И это главное. Вторую половину я делю еще раз пополам и одну четверть откладываю в резерв, а вторую четверть стараюсь вновь вложить в какое-либо выгодное дело, для чего всегда ищу новые возможности. Мои управляющие называют такие действия "реинвестициями", в результате которых мои доходы стабильно возрастают.

Резерв требуется иметь всегда, как говорят "на черный день". Вот, например три года тому, в моих южных поместьях случилась засуха, урожай собрали скудный и мои люди могли умереть от голода. Мой управляющий сообщил мне об этом, я предоставила ему некоторые суммы из моего резерва, он закупил хлеб, понемногу в разных провинциях Франции, привез в поместье и раздал моим людям. И в результате никто из моих людей не голодал. А в следующие годы и урожай был собран отличный и мануфактуры мои работали бесперебойно, в результате мои доходы вновь возросли, перекрыв мои вынужденные расходы на покупку зерна. А если бы мои люди умерли от голода, то работать было бы некому, мануфактуры остановились бы, да и урожай был бы другим, и в результате я бы вообще не получила никаких доходов.

У твоего отца навыков управления поместьем не было, к сожалению. До нашей встречи и свадьбы всем руководил твой дед, старый граф де Ла Фер, а после того как твой отец на время отказался от титула и десять лет служил мушкетером под именем Атос, он тем более не занимался поместьем и вел весьма безалаберный образ жизни. Впрочем, ты сама сможешь об этом прочитать в его рукописи, которую он пишет по моей просьбе. Ну а после того как мы снова вместе, то он принял мою методу и управляя графством Ла Фер, весьма преуспел. Не без помощи тамошнего управляющего, конечно же. То есть мы всегда стараемся приумножить источники доходов, расширяя мануфактуры, увеличивая количество обрабатываемой земли и находя новые товары для торговли. Но ни в коем случае не увеличивая подати и арендную плату, и тем более, не заставляя людей жить впроголодь. От этого люди и работают плохо или вообще разбегаются, и тогда работать становится некому. Если коротко, то наши доходы — это труд наших людей.

Находясь много лет на службе у Ее Величества Генриетты-Марии, ведя ее счета и достаточно часто общаясь не только с королевскими казначеями, сначала с Жаном Кайю, затем с Джорджем Керью, и больше всего с Ричардом Вайнном, которые эти счета и оплачивали, но и непосредственно с королем Чарльзом, я пришла к печальному выводу — они такие же безалаберные в делах каким был и мой любимый Оливье, в бытность его мушкетером. Выражение "увеличить доходы" Их Величества понимают предельно просто до примитивности — это значит взять да и увеличить налоги, а если мало, то придумать новые налоги, или еще проще конфисковать средства у тех, кто подвернется под руку. То, что в результате возросших налогов многие мастерские закрывались, а сами мастера уезжали на материк, в Голландию, Францию и даже во все еще терзаемые религиозной войной германские курфюршства и королевства, люди теряли работу, а казна налоги следующих лет, Чарльза не интересовало и не интересует.

В расходах он тоже был чрезвычайно расточителен и не последователен. Первоначально всем казалось, что виной тому Бэкингем, и действительно, некоторое время после убийства ненавистного герцога, часть незаконных поборов сократилась. Но только часть и на время. Потом все вернулось на круги своя. Чарльз постоянно повышал налоги, вводил новые и все это без согласования с Парламентом и часто назло ему. Все время в английском обществе копилось и копится недовольство Чарльзом и его политикой. Многие англичане думают, что виной королева-католичка, дурно влияющая на короля.

Да, Генриетта-Мария не была образцом скромности и мудрости в политике, она тратила больше, чем ей выделяли на содержание. Иногда, в тайне, от всех, в том числе от меня и казначеев, беря в долг значительные суммы. В 1632 году она затеяла строительство новой католической часовни, чем не только превысила бюджет, но и вызвала сильнейшее раздражение и возмущение в английском обществе, в большинстве своем протестантском. При этом многие статс-дамы, фрейлины, да и я тоже получали наше жалованье с громадными задержками. А некоторые не получали его вовсе. Так что служить при ее дворе — это весьма разорительно для многих, и я, будучи состоятельной дамой, имеющей независимые источники дохода, как могу, помогаю самым бедным камеристкам и фрейлинам.

Довольно часто Ее Величество раздает подарки, например свои платья, один или два раза надетые, какие-то дорогие безделушки, красивые, но бесполезные, заслуживающие только стоять на каминной полке, и тому подобное. Но увы, все эти дорогие подарки — это "Un embarras inutile", и для фрейлин получение таких подарков всегда превращалось в "Avoir un fardeau" (французские выражения 17-го века аналогичные нашему "чемодан без ручки — и нести тяжко, и выбросить нельзя). И вместо розданных "старых" безделушек и платьев королева тут же заказывает новые, еще более дорогие, погружаясь в пропасть долгов все глубже и глубже.

Да, Генриетта-Мария иногда влияла на супруга и в финансовых вопросах, так однажды ей удалось уговорить супруга не вводить еще один новый налог. Это произошло только потому, что я смогла ее убедить, а король не смог отказать в просьбе беременной жене, ожидая рождения наследника. Увы, это получилось только один раз. И вскоре после рождения наследника Чарльз продолжил свою сумасбродную политику назначения новых налогов, увеличения старых и прямых конфискаций имущества с арестами невиновных. При этом он и слушать не хотел ничего о том, как реально увеличить доходы Англии, что предлагали самые разные люди, включая его министров и депутатов Парламента.

Я думаю, что если Чарльз продолжит такую свою финансовую политику еще лет пять, семь или чуть больше, то Англия свалится в религиозную войну, а он сам закончит свою жизнь так же, как ее закончила его бабка — королева Мария Стюарт...

Если ты будешь поставлена перед необходимостью выбирать, чему служить — человеку или стране, человеку или принципу, всегда выбирай страну и принцип.

Безусловно, монархи сильны дворянами, так же верно и обратное — дворяне могут быть только в монархии. Одно укрепляет и поддерживает другое. Но иногда, ради спасения монархии приходится жертвовать конкретным монархом...

Март — апрель 1636.

Амьен — Суассон — Амьен.

Все это безусловно важно, но уж очень скучно.

Ладно, беру тетрадь с номером "IV". Оказывается, это даже не рукопись, это переплетенные воедино отчеты управляющих моим Монфланкеном за двадцать пять лет — с 1605 по 1630 год! Они все расписали: сколько у меня людей, кто и чем занимается, что выращивают и что производят, какие урожаи собирают, какие налоги платят короне, и все такое прочее. Весьма и весьма подробно. Финансы и политика с налогами, налоги, политика, деньги и финансы. И так далее.

Я все это прочитаю. Обязательно. Но только позже, и не завтра, а только тогда, когда смогу сама управлять своим баронством Монфланкен. Наверное это случится только тогда, когда я сама стану старой бабушкой и окончательно поселюсь в Монфланкене и займусь хозяйством. А сейчас справлялись и справляются с ним управляющие? Вот пусть и дальше так и управляют. А мне присылают отчет раз год, с этим я точно буду регулярно разбираться, но только раз в год, не чаще...

А сейчас, сейчас еще не время для этого. Те более что именно сейчас я совершенно не могу думать о финансах. В моей голове постоянно крутится одна странная мысль о герцогине де Шеврез. Нет, не так, мысль эта вовсе не об этой сумасбродной герцогине, о нет! Я вовсе не собираюсь соблазнять священников. И тем более эта мысль не о детях! Я еще слишком молода, что бы становиться мамой. Нет, безусловно, я знаю, что в моем возрасте многих девочек выдают замуж. Как королев — и Анну Австрийскую, и Генриетту-Марию, и Елизавету. Но мама и папа мне пообещали, что я сама выберу себе мужа, когда сама этого захочу.

Мысль, которая крутится непрестанно в моей голове совершенно о другом, в том числе и о моей маме. Если коротко, то я тоже хочу путешествовать. Путешествовать в тех краях, где я еще не бывала, и делать это самостоятельно. Путешествовать верхом, так же, как это делает герцогиня де Шеврез, и как сделала моя мама, когда сама приехала сюда, в Амьен из Берри.

Мне уже шестнадцать, скоро я покину монастырь. Но вот чего я действительно хочу для себя? Мальчишкам проще, они могут поступить в мушкетеры или в гвардию. А девушкам куда? Можно конечно в камеристки или фрейлины, но я этого не хочу, это я точно знаю. Заняться живописью, как Артемизия Джентилески? Говорят, я талантлива. Но хочу ли я заниматься этим всю жизнь? Надо подумать, хорошо подумать.

Уже средина марта, дороги скоро просохнут, но еще не жарко... Самое время для путешествий, или еще рано? Вот только куда бы мне направится, так чтобы не скучно? А что если???... Да, именно! Надо все хорошенько еще раз обдумать и спросить Матильду кой — о чем.

Ладно, пока продолжу чтение. Нет, не могу читать, мысли путаются, и я постоянно отвлекаюсь.

И кстати, что это за притча про две дюжины коров, тучных и тощих?

Где там моя Библия?

А, ладно, Библия подождет. Сейчас я пойду и спрошу Матильду, а то пока я все для себя не проясню, не успокоюсь, я не смогу воспринимать читаемое.

Итак...

— Матильда, за этот год ты получала письма или какие-либо известия от своего жениха? — спросила я, входя в келью Матильды.

— Нет, ничего не получала...

— Получается, ты не только его ни разу не видела, но даже писем от него не получала... А ты хоть знаешь как его зовут и где он сейчас находится?

— Знаю. Зовут его Пьер, Пьер де Монглат, а находится он сейчас, так же как и мы, в монастырской школе, только в мужской.

— А где именно этот монастырь и эта школа, ты знаешь?

— Знаю, родители говорили, это школа бенедектинского монастыря недалеко от Суассона, в пригороде, ближе к Эпаньи... А тебе это зачем? — удивленно ответила Матильда.

— Так ты хочешь увидеть своего жениха?

— Увидеть его???? Хочу! Но как?

— "Как" — это просто. Поехать и посмотреть для того чтобы знать какой он. А может он жуткий урод, или у него есть любовница, или и то и другое? — я пошутила, но Матильда кажется, шутку мою не поняла.

— Но все же, как именно это сделать?

— Просто! Приехать в монастырь и посмотреть на него!

— Приехать и посмотреть? Но кто же пустит нас в мужской монастырь?

— Так к нам же приезжали и родители, и братья и женихи. В монастырь и в школу никого из них обычно не пускали, но мы-то выходили за его стены, не так ли? Вот и он сможет ненадолго выйти из монастыря, если к нему приедет в гости кузен, например.

— Кузен?.... Ага, кажется, я тебя понимаю. Ты предлагаешь отправиться в этот монастырь самим?

— Да, именно это я и предлагаю!

— Но как?

— Просто, так же как это делала моя мама. Отправиться туда верхом, Эпаньи это примерно в трех днях пути на восток, если ехать через Амьен, Руа, и Нуайон. Уверена, мы доберемся туда без проблем. Наши трофейные лошади в монастырской конюшне, деньги у нас есть, оружие тоже. У нас даже почти полные мужские костюмы есть. Может разве что еще новые шляпы купить, дабы наши прически спрятать? Хотя моя мама спокойно путешествовала одна и в обычном женском платье.... Упросим аббатису отпустить нас на пару недель, съездим туда, и ты его увидишь. И вдруг он тебе понравится, и ты влюбишься?

— Скажешь, тоже, влюбишься. Смотри сама не влюбись! — весело ответила Матильда, которой моя идея пришлась по вкусу и мы стали готовиться к нашему первому путешествию.

Осталось дело за малым — уговорить нашу аббатису отпустить нас из школы немного раньше, самих и без родителей, всего на пару недель. Аббатиса посещает нашу школу каждую неделю, а иногда и дважды в неделю, вот к очередному такому посещению я сочинила спич, для убеждения аббатисы, приводя в пример мою маму. Аббатиса выслушала меня молча, не задала ни одного вопроса и коротко ответила:

— Я обдумаю вашу просьбу и сообщу вам свое решение.

Через неделю, когда аббатиса приехала в нашу школу в следующий раз, уже под вечер, перед самым отъездом она позвала нас и спросила:

— Так как, дамы, вы уже собрались в дорогу? Если да, то берите ваши вещи и садитесь в мою карету. Так и быть, привезу вас в Амьен, в монастырь, там возьмете ваших лошадей и утром отправитесь дальше.

— Спасибо!!! Мы быстро!!! — это все что я смогла сказать в ответ.

И так, рано утром 21 апреля 1636 года мы с Матильдой покинули стены монастыря, и началось мое первое самостоятельное путешествие. Почти самостоятельное, если быть до конца честной, все же я не одна, а с подругой. К полудню я поняла, насколько я была самонадеянной. Одно дело урок верховой езды, который длится от силы два часа, и совершенно другое — провести весь день в седле. Вечером, когда мы прибыли наконец в Руа, мы едва смогли сползти с наших коней, отдать их на попечение слугам в таверне, а самим завалиться спать, в комнате которую мы сняли с Матильдой на двоих. Все мое тело в виду отсутствия привычки к долгой верховой езде болело так сильно, что я даже не могла спуститься в общий зал таверны поужинать. Матильда чувствовала себя ничуть не лучше. Поэтому следующий день мы посвятили отдыху, и отправились далее только 23 апреля. В Нуайон мы прибыли тоже вечером и устроились в более приличной гостинице на рыночной площади. В этот день я чувствовала себя лучше, чем в первый день нашего путешествия, но мы все равно мы решили провести следующий день в Нуайоне. Утром 25 апреля, еще в гостинице переодевшись в мужское платье, как шевалье, мы отправились в школу для мальчиков монастыря бенедектинцев, куда мы и приехали вскоре после полудня.

Монах-привратник в этой школе не удивился нашему визиту, внимательно выслушал нас, затем поручил наших лошадей заботам других монахов, пригласил нас в кордегардию, и попросил подождать. Ждали мы примерно с полчаса, и наконец-то к нам пришли, но это был вовсе не Пьер, а пожилой монах! Меня это удивило. Монах этот спросил:

— Молодые люди, это вы хотели бы увидеть Пьера де Монглат?

— Да, это мы. Но где сам Пьер? Почему он не пришел? Неужели он что-то натворил и сейчас отбывает епитимию? И ему запрещено покидать школу? — с монахом разговаривала Матильда, я не вмешивалась и только слушала.

— Да, он действительно сотворил ужасное...

— Так что случилось, святой отец? И кто вы?

— Я приор этой школы. А Пьер сбежал, вот что случилось...

— И давно он сбежал, скажите на милость, святой отец?

— Да, почти год тому назад, еще прошлым летом. А вы почему им интересуетесь?

— Пьер наш кузен, правда, виделись мы давно, можно сказать еще в детстве, перед тем как родители отдали его в вашу школу. С тех пор мы все выросли и стали старше немного ...

— А мы точно про одного и того же Пьера говорим? — недоверчиво спросил монах.

— Давайте проверим, святой отец. Нашему кузену Пьеру сейчас должно быть семнадцать лет, он красивый, выше меня на голову, шатен с карими глазами, и у него уже растут усы. Про усы и рост это мне написали в письме его родители, сам-то я Пьера встречал очень давно, когда мы еще детьми были. Еще он носит перстень с родовым гербом, на гербе...

— Да, он такой, как вы говорите, молодой человек, так что это именно тот самый Пьер. А вот про его перстень я ничего не скажу. Мирское сие, монаха не касается. Да и носил он его не на пальце, а на шнурке на шее вместе с крестиком, и кажется ладанкой, так что перстень этот никто толком и не видел.

— Благодарю вас, святой отец, что уделили нам время. Мы поедем и отпишем родителям эту новость.

— Так его родители все знают, я им сам написал, когда это случилось. Ну ладно, ступайте с миром, дети мои, и не грешите! А мне надо вернуться к своим обязанностям.

И забрав наших лошадей, мы покинули эту монастырскую школу. Матильду эта новость погрузила в мрачную меланхолию.

— Так вот почему его родители так легко согласились отложить свадьбу, на которой сами так настаивали... Они знали, что он пропал. И что теперь будем делать? — тоскливым голосом спросила Матильда.

— Думать... А для начала предлагаю продолжить наше путешествие, и направится в Суассон. В Суассоне я еще не бывала и до него ближе, чем возвращаться в Нуайон. Мы можем сегодня не успеть в Нуайон до закрытия городских ворот. В Суассоне отдохнуть денек-другой, поглазеть на тамошние достопримечательности и тогда уже возвращаться в нашу школу. Кстати, само бенедектинское аббатство, которому принадлежит сия школа, самое старое во Франции, ему уже тысяча лет и в нем короновали Пипина Короткого. Представляешь, какая древность? Вот погуляем по городу, посмотрим на эту древность, отдохнем. И может, что-то и придумаем.

Вечером в гостинице в Суассоне, после ужина Матильда, все еще пребывающая в мрачной меланхолии, потребовала большой кувшин вина, и мы выпили это вино вдвоем, запершись в нашей комнате. Я знала, что утром нам будет очень плохо, но и оставить подругу тосковать в одиночестве, я не могла. Впрочем, когда мы проснулись на следующий день, а это было уже далеко после полудня, голова у меня болела намного меньше, чем два года тому, когда мы напились в трапезной монастыря. Но про это я уже говорила. Мы провалялись весь день в кроватях и естественно, никуда в город не выходили, разве что глазели на рыночную площадь из окна нашей комнаты. Зато полностью прошла усталость от езды верхом. И когда я проснулась на третий день, я чувствовала себя бодрой и полной сил, готовой к продолжению путешествия. Я разбудила Матильду. Странно, что не состоявшаяся встреча с женихом, выбранным родителями и которого она никогда не видела, так сильно подействует на мою подругу. Не могу понять почему? Она что, убедила себя, что любит того, кого ни разу не видела? Ладно, убедила — не убедила. А просыпаться пора!

— Вставайте, мадмуазель, вас ждут великие дела! — с этими словами я растолкала подругу.

— Какие-какие дела? Ты это о чем? — Матильда изволила проснуться.

— Великие! Для начала наша традиционная гимнастика! Пропавший жених, которого ты никогда не видела, вовсе не повод запускать себя! Давай, давай, двигайся! Конечно комната в гостинице весьма тесная по сравнению со двором нашей школы, на котором мы занимаемся, но постояльцы гостиницы нас точно не поймут, если мы все это будем проделывать у них на глазах во дворе гостиницы. Несмотря на тесноту, я прекрасно размялась, да и моя подруга тоже.

— Я сейчас такая голодная, что могу сама съесть целого вепря! Да что там вепря! Целого быка!

— Да, да, двух, двух быков и двух вепрей! — я пошутила. Мы спустились на первый этаж, в общий зал гостиницы, позавтракали и отправились гулять по городу.

Во время прогулки, я пополнила свой походный альбом новыми рисунками, и как всегда, когда я рисую, меня посетила новая странная мысль:

— Матильда, ты так горюешь из-за того что не смогла увидеть жениха, которого тебе выбрали родители?

— Ну да, я уже смирилась с мыслью и о нем и о замужестве. Но почему ты спрашиваешь?

— Потому, что как мне кажется, ты его видела, и даже нашла его прехорошеньким.

— Ты это о чем????

— О ком, подруга, о ком. Я о Пьере! Помнишь того юного грабителя?

— Ты хочешь сказать что это был он ????

— Именно!!!

— Это невозможно!

— Но почему? Имя тоже, возраст тот же, шатен, кареглазый, высокий, сбежал из бенедектинского монастыря. Все совпадает!

— Ну не знаю, не знаю...

— Я тоже не знаю, но это легко проверить!

— Как???

— Вернемся в Амьен, спросим у нашей аббатисы, куда ее семья пристроила этого мальчишку, напишем письмо родителям, пусть они все вместе приедут и на него посмотрят. Родители обязаны узнать свое чадо, не так ли? Если этот мальчишка твой Пьер — пойдешь с ним под венец, а я буду танцевать на твоей свадьбе. И напишу ваш парадный портрет!

— Скажешь тоже, под венец... А если это не он?

— Еще проще! Пусть расторгнут твою помолвку, и мы поедем еще куда-нибудь путешествовать!

— Мари, ты гениально придумала! — Матильда обрадовалась, ее тоску и меланхолию как ветром сдуло, — Все, едем, едем в школу! Немедленно!

— Вот еще, немедленно! Куда торопиться-то? Вот завтра с утра и поедем. Или лучше послезавтра, я хочу еще тут погулять. Кто его знает, когда я в следующий раз смогу побывать в Суассоне...

— Нет, едем завтра же!

— Коль тебе так замуж невтерпеж... Ну ладно, завтра так завтра. А сейчас не мешай, я еще хочу рисовать.

В Амьен мы возвращались быстро, поэты сказали бы про мою подругу что-то вроде "Она летела на крыльях любви". Матильда не уставала от долгой езды верхом, и если бы не я, моя подруга, едва выехав из ворот Суассона, пустила бы коня в галоп и к вечеру загнала бы его насмерть. Но я ведь никуда не тороплюсь и путешествую для своего удовольствия, а какое удовольствие глотать дорожную пыль в безумной скачке? Так что ехали мы именно так, как я изначально и хотела — без спешки, то есть весь день, но нигде особо не задерживаясь и останавливаясь в городах только что бы переночевать.

Мы были уже почти возле самого Амьена — до города оставалось не больше четверти мили, а до захода солнца и закрытия ворот — еще пара часов. Справа от дороги начинался красивый луг, поднимающийся вверх по склону небольшого холма. И я решила немного размяться — все-таки весь день в седле не шутка, и немного порисовать. Вид с этого холма должен быть красивый. Повернув коня, я сказала:

— Матильда, ты как хочешь, а я тут немного задержусь. Разомнусь немного, порисую, и к закрытию городских ворот приеду в монастырь.

— Отлично, я с тобой! — неожиданно и с радостью согласилась подруга.

Мы поднялись на этот холм, с него действительно открывался чудесный вид. Я спешилась, и достала свой походный альбом. Матильда тоже спешилась, мечтательно сказала :

— Ух, красота то какая!

А затем дважды кувыркнулась на руках, колесом, при этом ее юбка взлетела как крылья! Затем моя подруга сняла с седла перевязь со шпагой, отцепила шпагу от перевязи и предложила:

— Мари, давай немного развлечемся!

— А давай, — и я отцепила от вьюка свою шпагу. И только я сделала это, как услышала строгий мужской голос:

— Шпаги в ножны, дамы! Шпаги в ножны!

Я обернулась и посмотрела — а кто же это нами командует? К нам галопом приближались семь всадников — шестеро жандармов городской стражи (об этом говорили гербы города на их одинаковых колетах) во главе каким-то шевалье, лет примерно сорока от роду, с красивым лицом, которого не портил даже шрам на подбородке, частично заросший узкой бородой.

Мне это не очень понравилось, поэтому я вновь села верхом на своего коня. Всадников всегда следует встречать как минимум на равных.

— Шпаги в ножны, мадмуазель! Вы же знаете — дуэли запрещены!

— Конечно мессир, мы это знаем! И как добрые подданные нашего короля мы чтим его эдикты. Мы вовсе не собирались дуэлировать! Мы хотели всего лишь немного размяться после целого дня проведенного в седле. Уверена, вы прекрасно понимаете каково это? А на счет "шпаги в ножны" — боюсь, что с этим могут быть сложности...

— Это почему же? — возмутился этот шевалье.

— Потому что невозможно вложить шпагу в ножны, если эта шпага еще не покинула эти самые ножны. Вот, смотрите сами... Да и вообще... Кто вы такой, чтобы я перед вами отчитывалась? — это я спросила таким тоном, каким моя мама и королева отдают приказы.

— Ох, простите мне мою поспешность, мадмуазель! Я про ножны — не заметил сие против солнца. И да, я виноват — я не представился. Исправляю свою оплошность. Я шевалье Жан-Поль де Ворж (de Vorge), капитан городской стражи Амьена.

— Рада знакомству, шевалье, — я вежливо кивнула, — Я виконтесса Мари де Ла Фер! И моя подруга мадмуазель Матильда де Лонн (de Launne)!

— Очень приятно, сударыни, еще раз прошу простить мою поспешность! — Де Ворж спешился, и поклонился, — Ваша светлость, позвольте вопрос, граф де Ла Фер, известный так же как мушкетер Атос, он ваш родственник?

— Это мой отец.

Де Ворж поклонился еще раз, затем сказал:

— Ваша светлость, надеюсь, вас не затруднит передать вашему отцу мое глубочайшее почтение? Когда-то давно я имел честь скрестить с ним шпаги, а затем мы много раз сражались вместе с ним бок о бок в разных походах, в том числе под стенами мятежной Ла Рошели!

— Всенепременно, шевалье, всенепременно. Вот только как вы знаете, недавно началась новая война — на нас напали испанцы. Мой отец сейчас где-то в армии, так что я не знаю когда встречу его. Возможно, вы сами встретите его раньше меня.

— Да, теперь я понимаю, что рассказ о том, что прошлым летом две девушки расправились с шайкой Жака-Кутёрье (от слова "couteau" — "нож" по-французски) вовсе не досужий вымысел.

— И кто же такую историю вам рассказал?

— Последний разбойник из этой шайки, перед тем как мы его повесили. Он был тяжело ранен картечью, спрятался в кустах у дороги, но мои люди нашли и его самого, и его мертвых приятелей. Тогда мы сочли его слова бредом умирающего... Ну что ж, теперь я верю, что все так и было... Вы достойные дочери своих родителей, ваши семьи могут вами гордится! Я весьма признателен вам за помощь, сударыни. Но все, же постарайтесь избегать таких встреч.

— Что мы и делаем, причем с радостью. Вот и сегодня мы возвращаемся к себе, и поездка наша была более чем мирной и тихой.

— А куда вы ездили, если не секрет? И куда возвращаетесь?

— Вовсе не секрет, мы возвращаемся в нашу школу...

— А, это которая в монастыре урсулинок? Если все ученицы в вашей школе такие же, как вы, то я понимаю, почему многие более чем знатные семьи стремятся отдать в нее своих дочерей.... Ваша светлость, пожалуйста, будьте так любезны и передайте от меня поклон вашей аббатисе!

— Обязательно, шевалье, обязательно. Возможно, даже еще сегодня вечером!

— Я думал, вы встретите ее раньше, вечером я сам увижу Луизу...

— Мы не торопимся, до закрытия ворот еще есть время. И мы бы не отказались, если бы такой мастер клинка как вы, преподал нам небольшой урок фехтования...

— С радостью, ваша светлость! И так, ан гард! Вот, обратите внимание на это...

Мы немного размялись, де Ворж показал нам несколько любопытных связок и один интересный удар. Надо будет все это отработать получше. Может и пригодится, кто знает?... Затем мы все вместе к самому закату въехали в Амьен, и за нашими спинами стража закрыла городские ворота. Еще через час мы ужинали в монастыре.

— А почему нет аббатисы? Обычно она всегда трапезничает вместе со всеми? — подруга тихо спросила меня.

— Матильда, ну как ты не понимаешь, у нее сейчас свидание с бравым капитаном де Воржем!

— Не может быть!!!

— Почему это не может? Луиза вовсе не монашка, она светская аббатиса, надеюсь, ты это помнишь? И ты ведь слышала, каким влюбленным голосом капитан говорил о ней?

— Да, но...

— А что но? Луиза вдова, он, кажется, тоже вдов, и они вовсе еще не старые. Так что как говорится "совет да любовь"...

— Ты шутишь?

— Вовсе нет, я не удивлюсь, если ее свадьба будет сыграна раньше твоей. Нееее, мне точно надо будет написать их портрет. Они красивая пара... Решено, я займусь этим завтра с утра. А ты напишешь письмо своим родителям о том, что мы узнали о Пьере. А когда встретим нашу аббатису, спросим у нее куда ее семья пристроила того мальчишку. Так что скоро мы все узнаем.

Аббатису Луизу мы встретили только через неделю после нашего возвращения в школу.

— Рада видеть вас, дамы в добром здравии. Уверена, ваше путешествие было приятным?

— Да, именно так. По пути мы встретили капитана городской стражи шевалье де Воржа, он просил передать вам свой поклон, что мы с радостью и выполняем.

— Ох, спасибо, я уже виделась с ним, и он рассказал о вашей встрече.

Услышав этот ответ нашей аббатисы, мы с Матильдой переглянулись, и я спросила, пользуясь тем, что еще в прошлом году во время нашей поездки с родителями в Париж, аббатиса разрешила обращаться к ней по имени, когда мы одни.

— Скажите, Луиза, мы бы хотели знать — а что ваша семья сделала с теми мальчишками, которых мы тогда отбили у грабителей?

— Младшего отдали в какую-то школу, а старшего, он вполне грамотный, счет и письмо знает, назначили помощником к управляющему одного из наших поместий. Моя семья на них не жаловалась, так что я думаю, они вполне благополучны. А собственно говоря, почему вы о них спрашиваете?

— Дело том, что... — и мы несколько сбивчиво и перескакивая с одного на другое, рассказали о том, куда и зачем мы ездили и что из этого получилось.

— Ах вот как? Он возможный жених Матильды? Как интересно и романтично! — аббатиса весело улыбнулась, — Хорошо, я напишу семье, дабы они не спускали глаз со старшего и привезли бы его сюда, когда потребуется, а поместье где он живет всего в дне пути от Амьена... Мари, вижу по тебе, ты хочешь еще что-то спросить?

— Да, Луиза, я хочу написать ваш парный портрет...

— Мой портрет, но парный? И кем же???

— Конечно же с вашим бравым капитаном! Это будет мой подарок вам на свадьбу...

— Спасибо..., — Луиза явно растерялась, — Но как ты узнала??? Я еще никому об этом не говорила, тем более, здесь, в школе. Мы ведь только третьего дня все решили...

— Когда капитан де Ворж говорил о вас, он говорил это таким голосом, что догадаться о том, что он влюблен в вас было совсем не сложно, а уж когда де Ворж сказал что встретит вас вечером, а вы отсутствовали на вечерней трапезе в монастыре в тот вечер...

— Мда, вот так прячешься от всех, но несколько слов и все твои секреты становятся секретами Полишинеля, — и Луиза рассмеялась.

Я несколько переоценила свои способности и возможности, говоря о том, что напишу свадебный портрет Луизы и Жан-Поля де Ворж. Но промучившись с месяц, я справилась с этой весьма непростой задачей. Главной трудностью оказалось абсолютное нежелание портретируемых позировать мне для их собственного портрета. Но я их понимаю — у них было слишком много хлопот. Подумав, я нашла решение задачи. Первым делом я написала задний план картины, которую я замыслила — портал собора в Амьене из которого они и будут выходить после венчания. О том, где и когда состоится венчание, я без труда узнала от нашего кюре. Пообщавшись со всеми портными, и потратив немного мелочи на подарки подмастерьям, я не только узнала, кто именно шьет платье для Луизы и новый мундир для бравого капитана, но и смогла зарисовать все это. Далее мои подруги, облаченные в платье и мужской костюм похожего кроя, играли роль Луизы и Жан-Поля. Ну а лица я написала по памяти, благо рисунков их обоих у меня было много, особенно Луизы. В финале им обоим все понравилось. Я даже предложила Луизе:

— Если хотите, я могу изобразить вас немного моложе.

Но это не потребовалось.

Я работала на площади возле собора, когда я рисовала сам собор, тогда и произошла главная неприятность, и произошла она из-за Пьера. После того как мы вернулись в школу, в Амьен приехали родители и Матильды и родители Пьера. На следующий день дворецкий Луизы привез его самого, не сказав, куда и зачем они едут. И оказалось, что я угадала — Пьер, этот неудачливый разбойник с большой дороги, оказался тем самым Пьером де Монглат, нареченным женихом моей подруги Матильды. Узнав все, его родители первоначально решили его хорошенько выпороть за непослушание. Не знаю, выполнили ли они это обещание, или сие осталось только словами, как это часто бывает, не знаю, я при этом не присутствовала. Мне об этом рассказал Матильда. Обе семьи решили, что коль все собрались, то свадьбу уже не следует откладывать.

Так вот, в тот день, когда я рисовала собор, ко мне подошел Пьер, один, без родителей и Матильды, с которой он обычно уже не расставался. Пьер долго молчал и смотрел как я рисую, затем, запинаясь и краснея, сказал:

— Ваша светлость, госпожа виконтесса! Я должен признаться — я люблю вас! Я влюбился в вас, в тот самый день, когда впервые увидел вас, тогда когда вы выпрыгнули и вашей кареты с пистолетом в одной руке и кликом в другой! У вас так чудесно сияли ваши прекрасные глаза, а ваше платье развивалось как крылья волшебной птицы, что я влюбился в вас с первого взгляда!...

Эти слова потрясли меня. Я давно мечтала о том, что когда-нибудь найдется красивый молодой человек, который мне их скажет, и я отвечу ему "Да, шевалье, я люблю вас тоже!". Но вот что бы это случилось вот так?!?!?! Я абсолютно равнодушна к нему... От неожиданности я едва нашла слова, чтобы ответить:

— Послушайте, Пьер, ваши слова, безусловно, лестны для любой девушки. Но я равнодушна к вам, вы мне безразличны, и я уважаю вас как жениха моей подруги, и только. Я не полюблю вас, и тем более я не хочу быть причиной несчастья Матильды. Она любит вас, она убедила себя, что полюбила вас заочно, и она с нетерпением ждала вашей встречи. Если вы не любите Матильду и никогда не сможете полюбить ее, лучше честно скажите ей об этом, расторгните помолвку и ищите другую невесту. Но не меня. А сейчас оставьте меня и не мешайте мне работать!

Пьер выслушал меня, кивнул и ушел, не сказав более ни слова.

Вечером, я рассказала Матильде об этом диалоге, я не стала ничего скрывать, но я не хочу быть разлучницей. Увы, мы поссорились. Матильда обозвала меня именно разлучницей, коварной и подлой, сказала, что мы ездили в монастырь бенедиктинцев именно потому, что я решила увести ее жениха. И ушла, хлопнув дверью моей комнаты.

Как глупо все получилось. Господи, если бы я знала, я бы точно придумала другое направление для моего первого путешествия. Теперь я буду путешествовать только сама, без подруг, а то черт их знает, что они еще себе придумают.

На свадьбах я побывала, на обеих. Пьера и Матильду обвенчали через неделю после супругов де Ворж. И с тех пор я очень долго не встречала свою бывшую лучшую подругу.

Август 1636 — июль 1638.

Амьен — Булонь — Лондон — Кларик-Холл — Шеффилд — Винтер-Холл — Лондон — Антверпен.

В августе 1636 года, окончательно простившись с монастырской школой, я, вместе с мамой и Джоном Френсисом отправились в Англию. Мама возвращалась на службу к Ее Величеству, Джон Френсис — на учебу в Итон, а я просто путешествовала в свое удовольствие. В Лондоне, я была представлена Их Величествам, и даже немного побыла так сказать в шкуре фрейлин. Это ужасно, должна признаться, находиться подле королевы, заботиться о ней, выполнять ее капризы, подчас совершенно нелепые — это на много хуже и тяжелее чем заботиться о малышках, только что поступивших в монастырскую школу, и воспитывать их. Королева ведь давно взрослая, и воспитывать ее уже поздно. Королева красива как женщина, но, мне так кажется, она глубоко несчастна.

Его Величество, король Чарльз мне показался каким-то странным и его поведение я не могу понять. Мне кажется, что король так и не избавился до конца от последствий связи с Бэкингемом и остался внутри себя все тем же содомитом, вынужденным жить с женщиной. Мне кажется, это свойство характера короля видно на знаменитом портрете-триптихе, кисти ван Дейка. Или это я слишком предубежденно отношусь к нему, и на портрете короля, который написала я сама, я слишком подчеркнула это?

Единственным полезным для меня моментом моего долгого пребывания в Лондоне и вообще в Англии, стало общение с художниками Антонисом ван Дейком и Дэвидом Тенирсом. Забавно, однако получалось с моей живописью. Когда публика не знала кто автор картины, то все хвалили мои работы, но когда английская публика узнавала что автор — я, юная девушка, да еще и француженка, все тут же начинали фыркать, находили к чему бы придраться, и приводили в пример работы Рубенса, ван Дейка и Тенирса.

Наслушавшись всех этих "комплиментов" мы с ван Дейком решили немного пошутить. Мы написали по паре картин, и он подписал мои работы, а я — его. И публика попалась на нашу удочку — все хвалили меня и находили недостатки у ван Дейка. Мы не стали никого разубеждать, и эти картины так и остались с нашими подписями "не там".

Мне было бы очень интересно поговорить с Рубенсом и задать ему всего один вопрос: почему он всех обнаженных женщин изображает жуткими уродливыми толстухами? Рубенс давно покинул Англию, и не у кого было спросить. Возможно, я понимаю его идею — изображая толстух, Рубенс подчеркивает таким образом их богатство, ибо человек бедный и занятый тяжелым трудом, не может позволить себе съесть так много, чтобы потолстеть так, как на его картинах. Но вот в чем дело — ни моя мама, ни ее подруги, включая нашу аббатису, ни тем более Ее Величество — дамы весьма и весьма не бедные, но они или стройные как моя мама и аббатиса Луиза, или как говорят мужчины "приятной полноты", как королева Генриетта-Мария, и вовсе не такие уродливые толстухи, какими всех женщин изображает Рубенс. Так зачем он все это делает?

Потанцевав на королевском балу, и наслушавшись не самых изысканных комплиментов, я решила больше не задерживаться в Англии и вернулась на континент. Но не во Францию, я направилась в Антверпен — мне хотелось поговорить с Рубенсом. Ван Дейк, с которым у меня сложились хорошие отношения как с учителем живописи, и который много лет проработал с Рубенсом, предупредил меня — Рубенс капризен и нелюдим, учеников выбирает по своей очень странной системе, к женщинам относится плохо, так что он может и не захотеть со мной разговаривать. Да, ван Дейк оказался прав — Рубенс отказался принять "какую-то девчонку", не пожелав даже открыть рекомендательное письмо ван Дейка, как мне передал один из его слуг. Ну и черт с ним, с Рубенсом, я прекрасно проживу и без разговора с этим зазнавшимся стариканом. Да и время я в целом не потратила зря — мое путешествие в Антверпен и Нидерланды было весьма познавательным.

Сентябрь 1638 — апрель 1639.

Монфланкен.

В сентябре 1638 года во Франции наконец-то произошло событие, о котором давно перестали мечтать даже записные оптимисты — родился Дофин Луи, получивший двойное имя Луи-Дьедонне (Louis-Dieudonné — Луи Данный богом, фр.). Произошло сие событие 5 сентября в Париже, а в мой Монфланкен известие об этом событии докатилось только через две недели, 20 сентября. Говорят, узнав об этом, вся Франция пару недель веселилась и праздновала. Не знаю, у меня в Монфланкене тоже были желающие побездельничать и попьянствовать которым только дай повод для этого, но мой управляющий очень быстро вразумил этих неразумных: "Никаких праздников пока весь урожай не соберете! Иначе что вы зимой есть будете?". Но когда все работы в поле были завершены, а на юге это практически к Рождеству, я не только позволила три дня веселиться, но и потратилась на угощение для моих людей. Как суверен Монфланкена я дала бал в честь рождения Дофина, совместив его с Рождественскими праздниками — отсрочку я мотивировала необходимостью больших подготовительных работ к такому уникальному событию. Как мне кажется, бал удался, и я справилась с ролью его хозяйки.

Лично меня в новости о рождении Дофина смущает очень многое. А именно: Ее Величеству Анне Австрийской уже 38 лет, она более двадцати лет в браке, и это ее первый ребенок. У меня самой детей еще нет, но от женщин и в монастыре и при королевских дворах я слышала самые разные истории как оно бывает с рождением детей. Может быть, действительно Господь в неименной щедрости и милости своей явил чудо, смилостивился наконец-то над бездетными супругами и послал им сына? А может быть, был разыгран спектакль, аналогичный тому, в котором дюжину лет тому сестра короля Франции заставила играть мою маму? А почему нет? Семья то одна и проблему решить надо. Ну да ладно, это их семейное дело, меня оно не касается. Прости мне Господи такие грешные мысли.

Апрель — июль 1639.

Монфланкен — Париж — Монфланкен.

В апреле 1639 года я вернулась в Париж из моего Монфланкена, в котором я провела осень и всю зиму, и провела я эту зиму с пользой для себя. В ту осень и зиму мне очень пригодились мамины хозяйственнее наставления, которые я изучила более чем дотошно, и применяла на практике, с осторожностью, стараясь не навредить.

Главное, я совершенствовалась в живописи, самой разной, я писала пейзажи моей земли и города, портреты разных людей и натюрморты с плодами моих садов и виноградников.

Я тщательно изучила свою собственность, убедилась, что управляющий ворует очень даже в меру, но доход мне обеспечивает более чем достойный, мои люди не голодают, и у них нет поводов для бунта. Что ж я довольна такой работой. А дальше был "кнут и пряник". Я объяснила управляющему, что нашла его уловки и мелкие нестыковки в учете и объяснила, что если в следующий раз найду что-то еще и на бОльшие суммы, то его самого просто повешу, а его семью продам в колонии. Это был "кнут", а "пряником" я сделала написанные мною портреты управляющего и части его семейства. Такой галереи нет ни у кого на неделю пути вокруг, даже у синьоров. Так что ему есть, чем гордится. Я пообещала управляющему, что в следующий раз напишу и другие портреты членов его семьи, но только если в делах у него будет полный порядок.

А когда рассказы о моих чудесных портретах разошлись достаточно широко, в Монфланкен стали приезжать соседи, сперва познакомиться, посмотреть на меня и мои картины, а затем и с просьбой написать и их портреты тоже. Не говоря уже о сонмище потенциальных женихов, которые уже пару лет осаждают меня.

В числе таких визитеров оказалась и семья маркиза де Рокфёй (de Roquefeuil), владельца замка Бонагюй (Château de Bonaguil). Глава семьи, старый маркиз Антуан-Александр, его единственная дочь Мари-Жильберте, девочка лет двенадцати, и их дальний родственник, которого они для простоты называли кузен, Франсуа, молодой человек лет двадцати от роду. Весьма и весьма привлекательный шевалье, должна признать. Старый маркиз уговорил меня написать потрет малышки Мари-Жильберты. А Франсуа преподнес мне в подарок парфюмы и полдюжины парфюмированных перчаток, которые изготовляют на его мануфактуре в окрестностях замка. У части парфюмов приятный аромат, который пришелся мне по душе. Девочка мне понравилась, и я взялась за эту работу. А после, почти завершив портрет, и развлечения ради, совершила короткое путешествие — всего день пути — в замок Бонагюй, изрядно пополнив свой дорожный альбом зарисовками красивых пейзажей, увиденных в дороге. Должна заметить, что сам замок Бонагюй хоть и выглядит грозным и неприступный, романтичным и достойным принцессы, но уже не столь удобен для жизни, как мой дом, более современной постройки. Я погостила в этом замке неделю, закончила портрет и вернулась домой.

Я надеялась на то, что Франсуа де Рокфёй проявит ко мне больше внимания, чем во время их визита ко мне, но, увы, его интересуют исключительно цветы в их саду, из которых он извлекает различные ароматы, и все эти колбы, реторты, перегонные кубы и прочая химия, от которых его невозможно было оторвать, даже когда я устраивалась рисовать под окнами его лаборатории, в надежде что он обратит на меня свое внимание. Ну что ж, нет так нет...

Я вспоминаю и пишу о них потому, что и портрет малышки Мари-Жильберты мне самой больше всего нравится из всех портретов, что я написала в то время, а еще потому что уже после моего возвращения в Париж, меня догнали новости и о смерти старого маркиза, и о том, что вскоре после смерти отца, не соблюдая положенные траур, совсем юная маркиза Мари-Жильберта была вынуждена выйти замуж, и вовсе не за симпатичного кузена Франсуа, как я первоначально предположила. Бедняжке к тому времени едва тринадцать лет исполнилось. Ужас! Но это я немного забегаю вперед. Это все случилось чуть позже, в июле 1639 года.

Я старше ее, но замуж не собираюсь. Пока, во всяком случае. Я не вижу достойного среди всех увивающихся вокруг меня шевалье самых разных возрастов, титулов и состояний.

В Париже я прожила всего три недели, побывав на парочке премьер в театре, а в тот вечер я уже собиралась на бал к герцогам де Гизам, как под окнами нашего дома на Королевской площади остановилась карета. "И кто это может быть? Кто-то решил проявить любезность и привести меня на бал?" Я выглянула в окно, и сразу узнала и нашу семейную дорожную карету и нашего лондонского дворецкого Джорджа, сопровождавшего карету верхом. Мама приехала? Да, так и есть. Джордж спешился, опустил ступеньки, открыл дверь кареты, и из нее выпрыгнул мой брат Джон Френсис и подал руку маме, помогая ей выйти из кареты. Лицо мамы в этот момент было весьма печальным. Что-то случилось? Почему мама расстроена? Почему они приехали сейчас, ведь раньше мама писала, что сможет побывать во Франции не ранее чем в августе — королева Генриетта-Мария не отпускает ее от себя? Мама привезла какие-то срочные письма от королевы к ее брату, как это уже бывало не раз?

Ладно, чего гадать, сейчас мама все расскажет. Ни на какой бал, я естественно не отправилась. Когда дорожная суета улеглась, слуги занесли все вещи в дом, а мама и брат привели себя в порядок, мы расположились в гостиной. Я не стала их торопить своими расспросами, пребывая в уверенности — мама и брат сами все расскажут, требуется только дать им время не торопясь собраться с мыслями. Так оно и вышло.

— Я больше не состою на королевской службе у Ее Величества Генриетты-Марии, — печально и коротко сказала мама.

— Но почему? Мама, ты же всегда гордилась этой службой, что-то случилось?

— Да, случилось ужасное, этот мерзавец Шарль Стюарт... — мама произнесла имя короля Англии по-французски, вложив в это свое презрение и отвращение к нему.

— Мерзавец? Он что, попытался?...

— Если бы он попытался, я бы его там же и пристрелила!!! Ты же знаешь, Мари, я не расстаюсь с оружием. Но лично его я так и не увидела...

— Ничего не понимаю...

— Началось все с меня, — сказал молчавший до сих пор Джон Френсис, и усмехнулся, — Меня выгнали из Итона. Выгнали с позором!

— Тебя? Одного из лучших студентов? И вдруг выгнали из школы???? Что ты такого кошмарного сотворил???? — я была шокирована этой новостью, — Ты с друзьями украл ректорский эль и устроил попойку и дебош в его кабинете? Или обесчестил его дочку??? Или и то и другое????

— Вовсе нет! — весело ответил Джон Френсис, — Я только разбил ректору его поганую морду!

— Что??? Как? Разбил морду? Зачем было пачкать руки??? Для этого есть эфес шпаги! Да и вообще — "Разбил морду", фи, — запомни, такие выражения не идут благородным шевалье! Я ничего не понимаю. Рассказывайте все по порядку.

— И так, по порядку. Месяц тому, нет, уже больше, после уроков меня вызвали к ректору, и он сказал мне следующее: "Поскольку в соответствии с указом Его Величества вы лишены дворянского звания, титула и наследства, вы обязаны покинуть стены школы, ибо отныне своим пребыванием в ней вы сию школу позорите".

Я ничего не понял, про указ сей чертов я ничего не знал, и попросил дать мне этот указ прочитать. А в ответ этот болван не только ничего не дал мне прочитать, но попытался меня схватить и силой выставить меня вон из своего кабинета. Пришлось сначала вырваться, для чего я и ударил его в нос кулаком, а затем, когда он упал на паркет, добавить ногами — коль я теперь sine nobililtatе, snob, простолюдин, мне не пристало хвататься за шпагу, не так ли? — Джон рассмеялся.

— Так понятнее, но не совсем. Ты руки хоть не повредил о его рожу?

— Дети мои, не ругайтесь!

— Да, мама, не будем... Нет, только перчатку испачкал и туфли. Вернулся к себе, все еще ни черта не понимая, сменил туфли на дорожные сапоги, собрал кое-какие вещи и поехал в Лондон, решив, что с маминой помощью смогу понять, в чем дело.

— И что дальше? Разобрались?

— Да, разобрались. Я тоже долго не могла понять, в чем же дело, когда Джон мне все это рассказал. Спросила у Ее Величества. Та тоже была шокирована этой новостью, но ничего не знала. Пришлось наводить справки через хорошо знакомых мне королевских казначеев и секретарей. Один из секретарей, сэр Джон Коук (Sir John Coke) и рассказал мне все подробности и передал мне копию этого злосчастного указа.

Оказывается, в очередной раз случилось повторение старой истории Авеля и Каина. Дело в том, что у старого лорда Винтера, дедушки Джона был какой-то двоюродный брат, соответственно у Джона есть дальний родственник, "Un cousin à la mode de Bretagne" ( "кузен по Бретонски" — французский аналог выражения "седьмая вода на киселе"). И этот родственничек достаточно состоятельный, но без всяких титулов, предложил Чарли, который из-за своего мотовства и транжирства вечно нуждается в деньгах на очередную благоглупость, сделку. Он выплачивает Чарли налоги и доходы поместья Винтер за три года, в обмен на само поместье и титул барона Шеффилд. А Чарли отбирает все это у нашего Джона. И этот мерзавец Чарли, который от супруги знал о затеянном ею спектакле, так и сделал — Чарли объявил брак не законным, а Джона, соответственно — незаконнорожденным...

— Теперь понятно... Но не совсем. Так в чем причина? Мама, твои управляющие, что не платили королю налоги?

— Ты что??? Нет, конечно же, всё платили! Все налоги всегда платились точно в срок и в полной сумме положенной по закону, без всяких недоимок. Я это всегда проверяла, и очень тщательно. Но Шарлю всего всегда мало. Я же об этом всегда говорила.... Чарли не в первый раз такое проделывает. Хорошо хоть в Тауэр или еще в какую тюрьму не запер нас... Я решила что оставаться при дворе после такого указа — это оскорбление. И дабы не давать Чарли повода лишить еще и меня моего Кларика, я продала это поместье, после перевела все деньги из Англии в Париж и Амстердам. Написала Генриетте-Марии прошение об отставке, оставила его на столе, и, воспользовавшись предлогом доставки писем их брату Луи, мы покинули Лондон. Теперь осталось только передать письма, и объясниться с Его Преосвященством. Это, пожалуй, будет самым сложным, поскольку именно Ришелье и назначил меня ...

— Теперь мне все понятно! — мне почему-то стало весело, ведь ничего реально страшного не случилось, все живы, никто не в застенках, а деньги и поместья — дело наживное, даже я уже кое-что начала понимать в хозяйственных вопросах.

— Ладно, не горюйте. Что-нибудь да придумаем. Английский сэр Джон Френсис отныне становится французским шевалье Жаном Франсуа, и учиться пойдет в Собронну. И пусть этот чертов Итон пожалеет, что потерял такого прекрасного студиозуса. Жаль что Жан не девушка Жанна, а то бы пошел в мою школу. Ну ладно, ладно. Я шучу... Кстати, Жан, говорю это только тебе, по секрету, у нас в школе всех девушек учат владеть шпагой и пользоваться всем другим оружием, в первую очередь огнестрельным, Так что тебе бы это понравилось.

А если серьезно, то у меня в Монфланкене есть "terre titrée" — один замок, который дает право на титул барона. Вот Жан Франсуа принесет мне оммаж и станет бароном де Бирон (de Biron). Это можно немедленно сделать. Дабы слухи о том, что Жан — никто, не вышли за пределы этой комнаты. Я подпишу, вы засвидетельствуете, а "Lettres de confirmation" (подтвердительные грамоты) от короля мама, думаю, сможет получить через Ришелье без особых трудностей. Или даже сама, когда завтра будет передавать королю письма от сестры... А затем Франсуа может вскоре и маркизом стать. Ну и главное — о том, что произошло в Англии никому не сообщать. Говорить только о том, что Жану пришлось покинуть Итон и Англию, потому что он католик.

— Да, почему уехал именно так. Но стать маркизом? — удивилась мама, — Это как? У нас нет земель дающих право на такой титул!

— У нас нет, а у моих соседей в Монфланкене есть! У моего соседа, маркиза де Рокфёй нет сыновей, и есть единственная дочь, Мари-Жильберта, очаровательное создание двенадцати лет отроду. Как раз под стать нашему Жану. Пару лет подождут, и вуа ля, свадьба, и наш Жан уже не только барон, но и маркиз де Рокфёй , jure uxoris!

— Ты шутишь? — смутился Жан Франсуа.

— Вовсе нет, многие так делают! Ты чему удивляешься? Большинство из тех, кто ко мне сватается, не скрывают, что их привлекает мой баронский титул и мои земли, а вовсе не я... Джон, ты не бойся, она красивая, уродину я бы и не подумала предлагать.

— Ну ладно, имя Жан Франсуа мне нравится. И титул барон де Бирон тоже... А вот жениться... Я даже не знаю что сказать. Я еще слишком молод... И эту Жильберту я никогда не видел.

— Вот я ж и говорю, подождете пару лет. А Жильберту ты сейчас увидишь, у меня есть рисунки с ее портретом. Она и сейчас как ангелочек, а должна вырасти настоящей красавицей. Принести ее портрет?

— Жильберта подождет! — твердо сказала мама. — Мы еще ничего не решили!

— Что тут долго решать? Этот Шарль оскорбил нашу семью, за что и умрет!

— Как???? — спросил Жан.

— Еще не знаю... Повторять глупости Фельтона и Равальяка с кинжалами я не собираюсь! Можно и яд попробовать, но для этого не надо было не покидать Уайт Холл, но что сделано, то сделано.... Кстати, я помню, в истории Англии были случаи, когда финальную точку в жизни королей и претендентов на корону ставили стрелы. Этот самый бараноголовый Дик, которого англичане издеваясь называют "Львиное Сердце", поймал стрелу тут неподалеку, под стенами замка Шалю, или Харальд, я смутно помню какой именно, кажется Хардрада, в битве у какого-то там моста. Кажется еще кто-то... С безопасного расстояния в пару сотен ярдов я вполне смогу это сделать, надо бы только вспомнить и поупражняться, давненько я не брала в руки лук. Да и Жан может мне в этом помочь...

— Ни в коем случае! Я запрещаю вам даже думать об этом! — это сказал наш отец, оказывается он давно приехал, стоял у меня за спиной в дверях, молчал и слушал наш разговор.

— Запрещаю потому, что после смерти этого самого Дика, как ты говоришь "бараноголового", замок Шалю был захвачен, а с того, кого захватчики сочли стрелком, они живьем содрали кожу. Да и всем остальным тоже не поздоровилось. И я не хочу, чтобы такое случилось с моими детьми! Запрещаю вам даже думать об Англии и ее проклятом короле!

— Хорошо, отец, я не буду думать об Англии! — я рассмеялась.

Обычно английские мамы, наставляя своих дочерей перед свадьбой, вкладывают несколько иной смысл в это выражение. Вы не знаете что сие выражение означает? Я вам расскажу, только вы не краснейте. Так вот, в то недолгое время, когда я служила фрейлиной Дочери Франции Ее Величеству Генриетте-Марии, королева, в случающихся с ней приступах заботы об окружающих ее людях, вознамерилась выдать меня замуж. И после очередной попытки сватовства, поделилась собственным опытом, рассказав мне, как английские дамы наставляли ее саму перед свадьбой и говорили ей то, что им говорили их мамы и что следует делать молодой жене, впервые остающейся в спальне с молодым супругом. Дамы сказали юной королеве: "Вам, Ваше Величество, следует раздеться, лечь на спину, закрыть глаза и думать об Англии. А все остальное сделает ваш супруг". Вот так вот. Но я опять отвлеклась.

— Да, именно запрещаю! — строго добавил отец.

— Я тоже запрещаю! — подумав, сказала мама, — То, что я знаю о Чарли и Англии, Шотландии и Ирландии, заставляет меня считать, что эти страны уже стоят на пороге религиозной войны, которая разразится в самое ближайшее время. И в итоге Чарли попадет на эшафот, как и его бабка Мэри оф Скотт. Чарли более десяти лет правил единолично, не созывая Парламент. Правил очень уж глупо, он поссорился со всеми и упрямо продолжает ссориться с теми немногими, кто его еще поддерживает. И скоро он останется один на один с сонмищем врагов, которых создал сам себе. В Шотландии восстание уже началось. Так что сидим на берегу Канала, смотрим, как идут дела именно в Англии, и ждем, когда мимо нас проплывет его труп. Ну а если потребуется, мы немного поможем палачу, но только когда все будет решено, и главное постараемся вернуть семье не только всю нашу собственность и потерянную прибыль, но и компенсировать все неприятности причиненные нам этим "roturier".

А вот насчет оммажа и титула, Мари права. Только оммаж Жан принесет не сестре, все же барон не может быть вассалом баронессы, тем более, строго говоря, несовершеннолетней, а тебе, Оливье, как графу де Ла Фер. И сделать это надо действительно немедленно. А завтра я смогу получить подтверждение у Его Величества.

— Да, вот еще что, Джон, ты уже не малыш, — подумав и вспомнив сестер-урсулинок в монастыре, я решила, что есть очень важные вещи, которые жизненно необходимо объяснить взрослеющему молодому человеку, — Послушай, Джон... Ты уже понял что жизнь непроста и зачастую несправедлива. Она такая ко всем, но особенно жизнь несправедлива по отношению к женщинам, так что постарайся никому, особенно юным девам, не портить жизнь и не усложнять ее. Ты красивый, и наверняка нравишься девушкам. И когда какая-то юная глупышка будет стремиться, хммм...., разделить с тобой ложе, так вот, если ты не будешь готов на ней жениться и взять на себя заботу о возлюбленной и ваших детях, лучше откажись и уйди. Даже если эта дурочка будет обзывать тебя трусом и импотентом. Это не тот случай, когда надо что-то ей доказывать. Если она действительно любит тебя, то поймет и сначала пойдет с тобой под венец. А если нет, то и черт с ней, но ты не возьмешь лишний грех на душу, и твоя совесть останется чиста, в каком-то монастыре не прибавится новая кающаяся грешница, а в монастырском приюте — бастард.

— Да, я это понимаю, — кивнул Джон.

— Я восхищен тобой, Мари! — выслушав меня, сказал отец. — Тоже самое мне когда-то внушал твой дед, и я уже говорил все это Жану Франсуа... Но ты поняла это самостоятельно, ты становишься мудрой!

А титулом мы так и сделали. Жан принес отцу оммаж, мы с мамой подготовили бумаги, на них все подписались и поставили все свои печати. И на следующий день я с мамой посетила Лувр, мама передала Луи XIII письма от его сестры, и пользуясь его благодушным настроением, я получила его подпись на подтверждающем документе о баронстве для брата, а затем все это было скреплено большой королевской печатью.

Возвращаясь домой после аудиенции у Его Величества Луи XIII, в коридорах Лувра мы встретили мадам Бонасье. Мы вежливо поздоровались, а с мамой они даже обнялись как старые подруги. Мадам Бонасье выглядела прекрасно, как богатая и преуспевающая знатная дама. А на ее роскошном платье сверкало и переливалось весьма необычное украшение — три алмазных подвески.

— Анна, я рада видеть тебя и с дочерью вновь! Вы откуда?

— Констанция, я тоже рада снова встретить свою старую подругу! Мы как всегда из Лондона и в Лондон, с письмами от сестры к брату и vice versa. А ты, как я вижу, процветаешь. Эти украшения, это то, что я думаю, или ты заказала их копии у ювелира?

— Да, это те самые подвески....

— Подумать только, какие страсти из-за них кипели не так давно, всего-то дюжину лет тому. Но как они оказались у тебя?

— Это подарок Ее Величества, в честь рождения Дофина... Анна Австрийская решила избавиться от печальных воспоминаний о прошлом, и раздарила всем фрейлинам и камеристкам часть своих платьев и украшений.

— И что, тебе достались все четырнадцать подвесок?

— Нет, только две. Остальные она подарила по одной каждой фрейлине и камеристке, тем, кто в день рождения Дофина был с ней.

— А третья у тебя тогда откуда?

— Я купила ее у Элизы де Морней, младшей фрейлины, только год тому принятой ко двору. Девочка отчаянно и срочно нуждалась в деньгах.

— Давно? Королева уже видела?

— Вчера, и королева еще не видела. А что?

— Мы с тобой прекрасно знаем, что люди завистливы, несправедливы и злопамятны, особенно монархи. Особенно по отношению к тем, кто рядом. Если королева раздала каждой по одной подвеске, она захочет их видеть на тех, кому раздала. Лучше верни эту подвеску Элизе, и не требуй возврата денег. Род де Морней весьма влиятельный, средства у них есть, и не малые, так что они не забудут твою помощь своей дочке, при случае чем-то помогут и тебе. Можешь считать это инвестицией. И старайся выглядеть скромнее, ты все же не герцогиня, а завистников у тебя очень много. Это я тебе по-дружески говорю. Но тебе самой решать...

— Да, пожалуй, ты права, Анна, я верну подвеску Элизе, — подумав, ответила Констанция.

— Да, кстати, Констанция, я плохо помню начало этой истории с подвесками. Честно говоря, я начало этой истории вообще не знаю. Она ведь началась в дни королевской свадьбы, а в то время меня как раз назначили Хозяйкой двора Генриетты Марии, и на меня свалилась такая уйма дел, связанных и с этой свадьбой, и с переездом двора в Англию, что мне иногда и помолиться было некогда, не то что бы замечать то, что меня непосредственно не касалось. А ты ведь к тому времени при Анне Австрийской была уже много лет, не так ли?

— Да, уже десять лет, меня назначили камеристкой почти сразу как королева приехала в Париж.

— Так значит, ты видела все сама? Ты видела, как королева подарила эти подвески Бэкингему?

— Хммм.... Да... То есть нет, не совсем...

— Ничего не понимаю. Так видела или нет?

— Я видела, как Их Величества пришли в будуар королевы, и они долго перебирали ее драгоценности, в итоге взяли шкатулку с подвесками и ушли.

— Их Величества? Они что, были вдвоем? Король Луи и королева Анна?

— Ну да! Именно вдвоем! Они говорили между собой что выбирают подарок, а на меня, приносящую то одну шкатулку или ларец то другую, то платья то еще что, они и внимания не обращали... Впрочем как и других камеристок и фрейлин... Это я очень хорошо помню.

— Так королева не была увлечена Бэкингемом?

— Конечно же нет! Это ведь был не первый его визит в Париж, и все дамы давно знали о его содомских наклонностях. Им больше некоторые хммм....., кавалеры, интересовались. Но я такими шевалье никогда не интересовалась, имена знаю, но повторять не буду без нужды. А все дамы давно всё знали точно. Даже у Мадам Интриги ничего не вышло с затеей заполучить Бэкингема в свою спальню еще в его первый визит в Париж, когда Принц Уэльский только сватался. В тот день, Их Величества выбрали подвески ему в подарок потому, что они хоть и дорогие, но не особо, и абсолютно не уникальные, да и королеве они не нравились, если честно. У королевы тогда было четыре комплекта таких подвесок. Ей по вкусу пришелся второй комплект, с которым она почти не расставалась. Так что еще один комплект они подарили Бэкингему, а еще один, самый первый подаренный Его Величеством, который королеве не нравился больше всего, Их Величества через год велели ювелиру переделать — он вынул камни и сделал очень красивое колье, вы его видели. В общем подарок Бэкингему был сделан по принципу "Donner des restes aux pauvres". ( на тебе небоже что нам не гоже)

— Ах вот как оно было?! Как интересно! Спасибо, и, Констанция, береги себя и да хранит тебя Господь!

Мама так сказала своей подруге и том мы и расстались.

— Мда.., теперь мне все понятно. Подвески — это был такой себе тонко разыгранный дипломатический подарок, дабы перетянуть Бэкингема и Англию на нашу сторону. Денежная цена небольшая, зато в глазах получателя ценность громадная, поскольку получен из рук королевы при романтическом свидании, якобы она им увлечена. Отличный ход! Не знаю, кто это придумал, но это гениально! Позже, через год Его Преосвященство приказал отрезать пару подвесок, я это выполнила, хотя и считала этот приказ глупостью. А вот теперь, когда я знаю начало этой истории, я понимаю, что это была вовсе не глупость. Это был более чем прозрачный намек Бэкингему, когда он уже стал нашим врагом: одумайся или тебя точно так же "отрежут". Он намек не понял и продолжил свои безумства, он упорно не хотел понимать, что после смерти старого короля Джеймса и особенно после свадьбы Чарльза, все радикально изменилось. Именно старый и вдовый король Джеймс и сделал мелкопоместного джентри Вильерса сначала графом, а затем и герцогом Бэкингемом. После свадьбы Чарльза Бэкингем стал лишним, но он этого не хотел понимать. Глупости Бэкингема все терпели еще два года, намекали что ему лучше уйти, не раз и не два, да что там намекали! Я сама прямым текстом передала ему ультиматумы Генриетты Марии и Ришелье, а он только посмеялся в ответ. Ну что ж, он получил то, что хотел... А перед тем как от Бэкингема избавились, еще и врученный ему ранее подарок изящно вернули. Это было великолепно проделано!

Но кто бы мог подумать, что пройдет совсем немного времени, и эти подвески из королевского украшения превратятся в безделушку для камеристок. Воистину Sic transit Gloria mundi! А какие вокруг них тогда были страсти! Эта Элиза даже представить себе ту историю не может, она ведь тогда еще пешком под стол ходила... И такой жалкий итог... Все это оказалось Much ado about nothing...Печально, на что мы потратили свою молодость?

— На меня, мама, ты потратила свою молодость вовсе не на эти пустяшные безделушки, ты потратила свою молодость на меня и всю нашу семью. И ты вовсе не старая! Вот, посмотри вокруг, и ты увидишь, что все встречные мужчины смотрят именно на тебя. Я рядом с тобой выгляжу провинциальной дурнушкой-простушкой, на которую никто не обращает внимания! — скорчив глупую рожицу, называемую "я у мамы дурочка", я решила немного развеселить маму, которую последние печальные события погружают в мрачную меланхолию, и встреча со старой знакомой, как мне кажется, становится той самой пресловутой соломинкой.

В ответ мама рассмеялась.

— Ты права, доченька, не время для тоски. И тем более не время умирать! Вперед, нас ждут великие дела! Я не преувеличиваю. И следующее важнейшее дело на сегодня — аудиенция у Его Преосвященства.

Мама говорила очень долго, а Ришелье не перебивая и не задавая вопросов, внимательно слушал ее рассказ о делах за Каналом, о том, что происходит во всех частях этого триединого королевства, затем встал с кресла и долго ходил кругами по своему просторному кабинету, перебирая четки. Я уже начала думать, что он вызовет стражу, и мы окажемся в Бастилии. Наконец Ришелье вернулся, передвинул свое кресло, поставив его подле кресла, в котором оставалась сидеть мама, сел рядом, и тихим спокойным голосом прервал затянувшуюся паузу:

— Анна, — Ришелье первый раз назвал мою маму по имени, обычно он всегда обращался к ней "миледи" или "госпожа графиня", — Я хочу уточнить. Вы отдали ваше прошение об отставке лично Ее Величеству?

— Нет, Ваше Преосвященство, отправляясь на континент, с письмами для Их Величеств и вам, я оставила свое прошение на столе в своем кабинете, рассчитывая, что его найдут, когда хватятся меня. Я не планирую возвращаться в Англию после всего, что случилось с Джоном Френсисом.

— Это хорошо, что вы не вручили его королеве лично... Это хорошо... Анна, я, безусловно, могу вам приказать, как лейтенант короля Франции, я могу получить приказ непосредственно у Его Величества, но я прошу вас как ваш друг. Ваша служба при английском дворе чрезвычайно важна! Она важна не для меня, и не даже не для Их Величеств, ваша служба чрезвычайно важна для нашей страны. Благодаря вашим вниманию и заботам была предотвращена никому не нужная война между нашими странами, и сделано многое другое, не менее полезное для наших стран. И сегодня Франция ждет, что вы продолжите исполнять свой долг так же как и раньше. Я прошу вас вернуться в Лондон. Очень прошу...

Завтра или послезавтра, вы получите письма и подарок для Ее Величества. Вас не должны были еще хватиться, ведь для всех это была ваша обычная поездка, и скорее всего вас никто еще не ищет, и искать не собирается. Так что ваше прошение об отставке вы найдете там же, где его и оставили — на своем столе. Ежели, паче чаяния, его уже нашли и передали королеве, валите все на меня. Говорите что уйти, не попрощавшись, было бы хоть и по-английски, но крайне не вежливо, и вы написали сие прошение, опасаясь, что из-за известных всему миру моих капризности и взбалмошности, вы могли бы и не вернуться с континента.

Услышав это, мама в первый раз за эту долгую аудиенцию улыбнулась и сказала:

— Хорошо, Ваше Преосвященство, я все понимаю, и я вернусь в Лондон на службу.

— Прекрасно, а о Жане Франсуа не беспокойтесь, мы о нем позаботимся.

— О, не беспокойтесь по-напрасну, мы уже все сделали. С сегодняшнего дня бывший английский сэр Джон Френсис Винтер, стал французским шевалье, бароном Жаном Франсуа де Бирон. Вчера мы подготовили документы, а сегодня утром их утвердил Его Величество.

— Браво, Анна, я всегда знал, что вы очень решительная и быстрая во всех делах.

— В данном случае, Ваше Преосвященство, это была идея Мари. В ее баронстве есть terre titre, замок Бирон, и Мари предложила передать его и соответствующий титул сводному брату. Так мы и сделали. Жан Франсуа теперь сможет спокойно жить во Франции и если захочет продолжить учебу, то может поступить учиться в Сорбонну...

— И кому юный барон принес оммаж? Сестре?

— Нет, моему супругу, графу де Ла Фер. Мы решили, что оммаж сестре-баронессе, которая еще сама очень юна, может вызвать вопросы.

— Да, вы правильно решили. Но я восхищен умом и решительностью вашей дочери, проявленные в столь юном возрасте. Виконтесса, примите мои самые искренние поздравления. Не каждый мужчина решил бы такую проблему столь изящно. Но я так понимаю, что земель вокруг этого замка не очень-то и много?

— Да, вы правы, и благодарю вас, Ваше Преосвященство, — я ответила Ришелье на поздравления.

— Посему мы увеличим Жану Франсуа его владения. Уверен, там, в окрестностях его замка, наверняка найдутся какие-то бесхозные земли, которые мы присоединим к его. Ну а если не найдется по соседству, то поищем такие земли в других провинциях. Мне потребуется для этого несколько дней. Я прикажу подготовить соответствующие бумаги и немедленно пришлю их вам, как только их утвердит Его Величество. Да, кстати, а почему мы не видим этого молодого человека?

— Ваше Преосвященство, мы решили, что пока не будет решен вопрос о его статусе, Жану Франсуа лучше посидеть дома, и никому не показываться на глаза, — ответила я.

— Вы абсолютно правы, виконтесса... — подумав, сказал Ришелье, — Но в следующий раз, когда вы придете ко мне за письмами, не забудьте представить его мне.

— Всенепременно, Ваше Преосвященство.

На этом аудиенция закончилась.

Дома мы рассказали все это отцу и Жану Франсуа, ну и поздравили его с высочайше утвержденным титулом.

— Ну что ж, братец, теперь ты можешь спокойно поступать в Сорбонну, если конечно хочешь учиться дальше. Но я склонна думать, что Ришелье уже думает о том, на какую службу тебя назначить. Просто так ни титулы, ни земли не раздают. Кстати, о Сорбонне, насколько я помню рассказы своих подруг об их братьях и женихах, кто учился в Сорбонне...

Так вот, в ней много молодых людей из семей дворянства мантии и вообще не дворян, принятых за ум, там тебе ни в коем случае не стоит говорить все подробности о твоей учебе в Итоне. Учеба хоть и на латыни, но у тебя другое произношение, тебя сразу распознают. Так вот, говори только что тебя выгнали из Итона за то, что ты католик, и что за это ты "разбил этому проклятому пуританину его поганую еретическую морду", поскольку к фанатичным островным пуританам у нас даже гугеноты относятся крайне не хорошо, и этим ты заработаешь себе уважение в братстве студиозусов.

И еще, повторю тебе то, что нам говорила наша аббатиса: ведите себя скромно и достоинством, больше слушайте окружающих, чем говорите сами. Никогда никому не угрожайте, но если видите что есть опасность для вашей жизни и чести, убивайте врага сразу, немедленно, быстро и молча, без уговоров и угроз. Для чего никогда не расставайтесь с оружием. Но никогда не демонстрируйте посторонним его наличие у вас и никогда не хвастайтесь оружием. Помните, дуэли запрещены королевскими эдиктами, а пристрелить мерзавца никто не запрещает. Еще говорят, что студентов Сорбонны городская стража не имеет права арестовывать. Я твердо уверена — ты не сотворишь ничего такого, за что могут арестовать.

В разных не существенных семейных хлопотах незаметно пролетела неделя. Утром, за семейным завтраком, после обычной наших фехтовальных упражнений, которые отец устраивает себе, мне, маме, некоторым нашим слугам, а теперь и Жану каждый день, под окнами нашего дома остановилась карета, и вскоре наш дворецкий доложил:

— Граф де Рошфор, с поручением от Его Преосвященства!

— Проси немедленно! — ответил отец, и затем скомандовал слугам, — Добавьте еще прибор для его светлости!

— Добрый день, мадмуазель, мадам, месье! — входя и вежливо кланяясь, поздоровался посланец кардинала.

— Присоединяйтесь к нашей трапезе, ваша светлость...

— Благодарю за вашу заботу, госпожа графиня, но я сыт, и главное Его Преосвященство просил вас прибыть к нему незамедлительно.

— Ну что ж, я пойду, переоденусь, — и я встала из-за стола.

— Прошу меня простить, госпожа виконтесса, но сегодня Его Преосвященство хочет видеть только ваших родителей и брата. Что касается вас, то Его Преосвященство, наслышанный о том, что вы пишете великолепные портреты, просит вас уделить ему время для написания его портрета завтра с утра. Он пришлет за вами карету, чтобы вам было удобно привести все необходимое для живописи, а холст приготовят к вашему прибытию.

— Да, конечно же, я рада взяться за такую работу, я польщена доверием Его Преосвященства.

Едва мое семейство уехало вместе с Рошфором к Ришелье, я занялась подготовкой к завтрашней работе — собирала краски, кисти, грунты и все остальное, что мне может понадобиться. И тут дворецкий вновь доложил:

— Шевалье Франсуа де Рокфёй! Ваша светлость, он утверждает, что он ваш сосед в Монфланкене, и прибыл по очень важному делу.

Вот это новость! Дело должно быть действительно очень важным, если затворник Франсуа оторвался от своих колб, эссенций и дистилляций, вышел из своей лаборатории и соизволил проделать столь долгий путь в Париж. Ну что ж, приму и послушаю, что он скажет.

— Пригласите его в гостиную, и, пожалуйста, приготовьте нам кофе.

— Ваша милость, госпожа виконтесса! — вежливо поклонился Франсуа де Рокфёй, — Я позволил себе побеспокоить вас, по очень важному делу, не терпящему отлагательств, я очень спешил.

Франсуа де Рокфёй (Господи, мне нравится и эта фамилия и тот кто ее носит!) был взволнован, и судя по его торопливости, не свойственной этому обстоятельному молодому человеку, и тем более по дорожной пыли, не до конца счищенной с его сапог, он именно только что приехал в Париж, и действительно очень спешил ко мне.

— Так, Франсуа, присаживайтесь, отпейте кофе, успокойтесь и рассказывайте все по порядку, не торопясь. Можете обращаться ко мне по имени, Мари. Мы не обязаны сейчас соблюдать все формальности, и мы ведь друзья, не так ли? — я улыбнулась ему.

— Да, благодарю, вас .... — Франсуа взял протянутую мной чашечку кофе, отпил глоток и начал рассказывать: — Все дело в том, что старый маркиз Антуан-Александр умер...

— Жаль это слышать, но, увы все мы смертны, а маркиз был весьма не молод. Мир его праху.

— И теперь малышка Жильберта выходит замуж...

— Поздравляю вас, Франсуа!

— Поздравлять следует вовсе не меня, к счастью. Или точнее к несчастью, Жильберта вовсе не моя невеста. За ту неделю, что я был в пути, она уже вышла замуж. И в этом вся проблема!

— Ничего не понимаю... Вы проделали весь этот путь в Париж только чтобы мне рассказать эту новость? Я сочувствую и вам, если вы ее любили, и ей, бедная девочка, замуж в столь юном возрасте. Надеюсь, ее муж действительно ее любит?

— Да причем тут любовь? Их брак был сговорен еще ее отцом, только откладывался на несколько лет, старый маркиз считал, что дочь должна подрасти. Но теперь жених торопит.

— Ну хорошо, малышка Жильберта вышла за другого, а не за вас. Я-то тут причем?

— Позвольте, я все расскажу до конца, и тогда вы поймете. Дело в том, что как оказалось, семья маркиза давно разорилась, и они жили на деньги жениха малышки Жильберты. Я младший отпрыск рода, сын младшего кузена старого маркиза, и наследство получил почти как в той сказке про кота в сапогах— чуть-чуть денег и все. Я нашел достаточно доходное дело с парфюмерией, и вложил в него все, что у меня было и это дело дает мне приличный доход. Моя главная лаборатория, в которой я готовлю все основные ингредиенты, была устроена в замке маркиза, я это сделал с разрешения старика, вы это сами видели, когда гостили у нас, и я платил старику за аренду. А теперь нового хозяина моя арендная плата не интересует, и он дал мне всего три месяца, дабы я убрался из его владений и не вонял ему всякой ерундой, как он выразился. Эх, если бы я тогда знал что все так плохо, я бы нашел другое место, или выкупил бы у Антуана-Александра часть замка. А сейчас мне требуется куда-то срочно перевезти все мое имущество, и так случилось, что у меня в данный момент нет свободных денег для этого, я все вложил в расширение дела. У меня есть заказы на весьма приличные суммы, но из-за поспешного переезда я не смогу выполнить их в срок.

Поэтому я и спрашиваю у вас — не найдется ли у вас свободной фермы, неподалеку от замка маркиза, куда я мог бы перевести свое дело? Об оплате мы можем договориться, но только с отсрочкой платежа в конце года, когда заказы будут мною выполнены.

— Теперь мне все понятно... Увы, свободной и бесполезной фермы в моих владениях нет, нет таких ферм и во владениях моих родителей. У нас все работает и приносит доход. Ломать работающее хозяйство не стоит. Но не спешите отчаиваться!

Я увидела как еще больше погрустнело его красивое лицо, и без того бывшее печальным.

— Не спешите отчаиваться! На моей земле есть пара старых бесхозных замков, частично разрушенных, правда, и с пустующими полями вокруг них. На тех землях нельзя выращивать пшеницу, посему крестьяне их и забросили. Но возможно они подойдут для ваших цветов? Насколько я вижу, разные цветы растут даже на голых камнях. Да и замки эти можно восстановить для жизни и обустройства в них вашей лаборатории и производства. Думаю, там хватит и помещений для вашей работы и жизни, и земли вокруг для выращивания ваших цветов, и они вам подойдут... И еще, у меня и у моей семьи есть некоторые свободные средства, мы можем войти в долю этого вашего парфюмерного дела не только участком земли или замком, но и увеличить его. Руководить вы будете сами, я и родители в парфюмерии понимаем только то, что она приятно пахнет. Когда вернуться мои родители, мы все еще раз обсудим, обдумаем, и решим, сколько сможем вложить в это дело. А насчет замков — через неделю мы отправимся в Монфланкен и посмотрим на месте. Уверена, что хоть один да подойдет... Что скажете?

— Принимается все, кроме недели. Нельзя ли завтра выехать?

— Я бы с радостью, но... Нет, завтра нельзя. На завтра я приглашена к Его Преосвященству, написать его портрет. Как вы понимаете, от такого не отказываются. Не переживайте, у вас есть три месяца, мы все успеем. В крайнем случае... хотя нет, никаких крайних случаев, мы все успеем в срок. Просто наймем больше людей. Кстати, а кто занимается продажей всего что вы делаете? Вряд ли вы лично сами?... У французской аристократии есть печальный недостаток — она считает дело позорным для себя, в отличие от аристократов английских, многие из которых сами ведут разный business.

— Да, я согласен с вами, Мари... А продажей занимается мой управляющий, ловкий молодой человек, чуть моложе меня.

— Он приехал с вами?

— Нет, он там, на месте, следит, чтобы ничего не разграбили в мое отсутствие. Ох, простите мою забывчивость! Я же привез некоторые презенты для вашей семьи. Они во вьюке моей лошади, я сейчас, сейчас, я так торопился.... Подождите пару минут, я принесу.

Франсуа отправился за обещанными презентами, а у меня в голове тем временем сумбурно крутились самые разные мысли. И главной из них была самая странная — я представила, как сильные руки Франсуа обнимают меня, и мне это почему-то нравится. И мне ужасно хочется его поцеловать. Очень странные мысли и очень странные ощущения. Неужели это и есть любовь, о которой столь много пишут поэты? Получается, я сама влюбилась и теперь теряю голову от любви? Нет, так нельзя!

Надо брать себя в руки и думать о делах, о кредите, об изготовлении парфюмерии, о портрете Его Преосвященства, который я должна написать, о том какой из двух старых замков подойдет лучше для обустройства парфюмерной лаборатории, о том, что брать с собой в дорогу. И еще о сотнях и сотнях разных дел, которые зависят от меня.

Тем временем вернулся Франсуа, и принес две изящные шкатулки и большую кожаную папку. Передал шкатулки мне со словами:

— Это для вас и вашей матушки, в них мои самые лучшие работы, надеюсь, вам хоть что-то понравится.

Затем Франсуа положил на стол папку, открыл ее и добавил:

— Вот смотрите, здесь все о коммерческой части моих дел. Вот договора, вот суммы, я могу расширить дело следующим образом, для этого потребуется...

Я внимательно слушала Франсуа и постаралась понять, что, кроме хлопот, мы получим, если войдем в его дело. Кажется, мы сможем прилично заработать на этом. Я подумала о том, что хорошо бы открыть тут, на Королевской площади новую лавку, которую посещали ли бы с пользой для себя и шевалье и дамы. Собственно говоря, шевалье очень часто сопровождают своих дам, но ужасно скучают, когда дамы заняты всякими чисто женскими штучками. Поэтому в новой лавке одна половина должна быть интересна для мужчин — оружие например, а вторая — для женщин, парфюмы и все что с этим связано. Тогда и дамы и их кавалеры смогут купить то, что соответствует их интересам. Не говоря уже о том, что и дамы не брезгуют оружием, а кавалеры — парфюмами. И назвать новую лавку следует "poudre à canon et parfum"... Нет, это слишком длинно, лучше коротко "POUDRE ET PARFUM", на вывеске изобразить скрещенные пистолет и цветок розы. Прочитав слово "poudre" и увидев вывеску, каждый сможет вообразить то, что ему или ей интересно: шевалье — порох и оружие, дамы — пудру и прочую парфюмерию. Надо бы еще все обдумать и посоветоваться с родителями. Но даже если они не согласятся, я попробую это сделать сама. Мда... сама... мне тогда разорваться придется, треть в Монфланкен, треть писать портрет Ришелье, треть в эту лавку, а еще треть в путешествие в Рим, которое я давно замышляю... Нет, требуется найти управляющего для всего этого...

Мы с Франсуа обсудили все взаимоприемлемые условия, и он собрался откланяться, сказав, что пойдет искать гостиницу, и снова зайдет к нам завтра.

— Нет, Франсуа, вам не требуется идти и искать ни какую гостиницу. Во время нашей предыдущей встречи, я гостила в доме вашей семьи, а сейчас настала моя очередь вернуть долг гостеприимства. Вы будете гостем нашей семьи, поживет у нас эту неделю, и затем мы вместе отправимся в Монфланкен. А тем временем мы еще раз детально обсудим все условия с моими родителями и все решим окончательно...

Не успела я все это сказать, как вошел дворецкий и доложил:

— Ваша светлость, шевалье Пьер де Монглат с супругой Матильдой и маленьким сыном. Говорят что они ваши друзья. Изволите принять?

— Да, Матильда моя старая подруга, проси их. И приготовьте комнату для шевалье де Рокфёя, он погостит у нас эту неделю.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Через пару минут в мою гостиную зашли Матильда и Пьер, ведя за руки славного карапуза. Увидев малыша, я поначалу удивилась, хотя чему тут удивляться — прошло уже три года после их свадьбы, после которой мы и расстались.

— Я рада видеть вас, друзья мои! — и мы обнялись с Матильдой, а малыш важно поклонился мне и Франсуа, — Хочу представить вам — шевалье Франсуа де Рокфёй, мой сосед в Монфланкене. А имена моих старых друзей, дорогой Франсуа, вы уже слышали.

Обнимаясь, Матильда шепнула мне:

— Извини, я была не права и сдуру погорячилась. А этот Франсуа, он красавчик, это твой жених?

— Все может быть, Матильда, все может быть... — я не стала спорить, хотя еще не разобралась в себе и своих чувствах и желаниях.

Мы поболтали с полчаса о всяком разном, но малыш начал капризничать, и они вскоре ушли.

Тем времен вернулась моя семья, я представила им Франсуа, мы немного поговорили о разном, но Франсуа извинился:

— Ваша светлость, очень прошу меня извинить, я провел в дороге сутки не слезая с коня, я ужасно хочу спать и сегодня более на способен говорить о делах. Прошу вашей милости позволить уйти отдыхать в комнату, которую мне любезно обещала госпожа виконтесса.

— Ох, простите и вы нас, шевалье, мы были не внимательны. Конечно, конечно, отдыхайте, — разволновалась моя мама, и скомандовала дворецкому: — Джордж, проводите шевалье в его комнату!

Когда Франсуа де Рокфёй нас покинул, родители и Жан Франсуа рассказали о своем визите к Его Преосвященству. Главный итог — Жан Франсуа получил от Ришелье серьезное расширение своих земель. Ему в подарок досталось шестьсот пятьдесят парижских арпанов различных угодий, примыкающих к землям его замка Бирон. Как следует из переданных ему документов, имущество это было выморочным достаточно давно, хозяйство там запущенное, и в нем надо будет наводить наши порядки. Но это легко решаемая привычная задача, главное сначала самим изучить все на месте, затем подобрать хорошего управляющего и дать ему правильные инструкции. И не забывать контролировать их исполнение.

Утро в нашей семье традиционно начинается с наших фехтовальных экзерсисов, в которых кроме членов семьи — отца, мамы, меня и Жана Франсуа — участвуют и доверенные слуги — дворецкий Джордж, кучер Анри и моя камеристка Элиза. Услышав звон клинков и команды, раздающиеся во дворе нашего дома под окнами, к нам присоединился и шевалье де Рокфёй. Когда отведенное для фехтование время вышло, мы отсалютовали друг другу и сняли защитные маски. Надо было видеть изумленное лицо де Рокфёя в этот момент:

— Сударыни, я потрясен! Я думал, что его светлость фехтует с учителем фехтования и наемными партнерами. Но видеть дам, столь ловко владеющих шпагой, мне еще никогда не доводилось.

Да, Элиза не дворянка, она младшая дочь моего управляющего Монфланкеном. Элиза умна и красива, родители хорошо обучили ее грамоте и счету, и манерам. И я уверена, раньше или позже Господь пошлет ей достойного супруга, возможно и шевалье, тем более что с этим можно не торопиться — ей всего четырнадцать лет и она еще растет, думаю, она вырастет не менее красивой чем я. А владение оружием — навык более чем полезный для всех.

Джордж — он шевалье лет двадцати пяти, младший сын джентри, рано оставшийся сиротой и унаследовавший только фамилию. Как говорится он такой же дворянин, как и король, только немного беднее короля. Еще ребенком его отдали в пажи одной из маминых английских подруг, а когда он вырос из возраста пажей, назначили помощником управляющего. Но со временем, когда он еще подрос, лорд-хозяин стал ревновать его к супруге. Джорджу пришлось уйти, но по рекомендации мама приняла его на службу и назначила его управляющим в Винтер Холл, в котором сама бывала крайне редко. Джордж хорошо вел дела, но не пожелал оставаться в Винтер Холле после того как мама продала его и решил последовать за хозяйкой в надежде на удачу на континенте. Мне кажется, родители не против, если он женится на мне, но мне он совсем не нравится. Он милый и надежный, но мне не нравится.

Тем временем за мной прибыла карета Его Преосвященства.

Меня привезли в Кардинальский дворец, Ришелье встретил меня в своем кабинете, в который заранее принесли мольберт и холст.

— Располагайтесь как вам будет удобнее для работы, виконтесса... Если позволите, я буду обращаться к вам по имени? Вы прекрасны и талантливы, и я бы очень хотел, чтобы у меня была такая внучка, но в силу данных мною обетов сие невозможно. Так вот, Мари, у меня уже есть несколько парадных портретов и я хочу, что вы запечатлели меня за работой, в такой вот, можно сказать, домашней обстановке — за рабочим столом, с документами и моими любимыми котами... Я буду работать, в основном молча, а вы будете рисовать, тоже не отвлекая меня разговором. Договорились?

— Да, Ваше Преосвященство, это идеальные условия.

И мы занялись работой, каждый своей. Четыре часа пролетели как один миг, за это время Ришелье изредка кого-то вызывал, отдавал подписанные бумаги, и продолжал шуршать новыми документами.

— А сейчас, дитя мое, я вас покидаю, я обязан прибыть с докладом к Его Величеству. Продолжим завтра.

Так продолжалось еще три дня. Моя работа приближалась к завершению, оставалось совсем не много, но в тот день, после часа в тишине Его Преосвященство нарушил молчание:

— Мари, дитя мое, я вижу, что вы трудолюбивы, в том деле, которое вам нравится, во всяком случае, отлично образованы и находчивы, решительны и смелы. То есть вы обладаете всеми теми качествами, которые требуются на дипломатической службе. И я хочу предложить вам такую. Что скажете?

— Это очень неожиданно, Ваше Преосвященство. Я никогда о таком не думала, и абсолютно не представляю себе, что это такое.

— Но вы же знаете о службе вашей матушки?

— Да, конечно, она Сюринтендант, Хозяйка двора Ее Величества... Но это она, а не я.

— Это так, но главное что ваша матушка — постоянный и реально главный представитель Франции при Английском дворе. Кроме того именно ваша матушка организовала безупречную охрану Дочери Франции.

— Безусловно, это все важно, но я все еще не понимаю.

— Ваш отец, наверное, уже сказал, что вскоре он отправится с важной миссией в Испанию.

— Нет, не говорил... Но как в Испанию? С ней же у нас война?

— Да, уже несколько лет тянется эта ужасная война. К счастью, бои практически прекратились еще три года тому, и сейчас ситуацию можно назвать коротко "ни мира, ни войны". Так бесконечно продолжаться не может, и требуется завершить эту войну. Или хотя бы добиться перемирия максимальной длительности.

— Я понимаю, что мир лучше войны для всех. Но я не понимаю, чем я могу помочь в установлении мира между Испанией и Францией.

— Официально для переговоров направляется ваш отец, он повезет письма с предложениями мира их католическим величествам. А вы будете его сопровождать, просто потому, что вы занимаетесь живописью, и направляетесь в Испанию, дабы взять несколько уроков живописи у знаменитых испанских художников, например, у Веласкеса.

— Это очень лестное предложение, Ваше Преосвященство. Но все же, я не понимаю...

— Уверен, вы уже смогли заметить, что шевалье и джентльмены делают очень многое, чтобы заслужить всего лишь маленький, совершенно пустяковый благодарственный кивок прекрасной дамы, такой как вы или ваша матушка. Испанские идальго в этом вопросе точно такие же. От вас потребуется сущие пустяки.

— И какие именно?

— Постараюсь пояснить подробнее. Я вынужден прибегать к таким вот необычным способам, потому что для официальных переговоров позиция Франции очень слаба. Нет, мы достаточно сильны в военном плане, мы быстро остановили испанское вторжение. Но мне ужасно не хочется проливать кровь. Ведь от войны между двумя католическими странами выигрывает исключительно только третья сторона, а именно протестанты, причем самые фанатичные из них. Пуритане в Англии и всякие лютеране и кальвинисты в германских землях. Воюя между собой, католики не могут помочь братьям по вере в других странах, нуждающихся в нашей помощи. Я говорю о том, что позиции Франции весьма слабы потому, что при заключении мира обычно заключают династические браки. Но это давно сделано — наш король Луи женат на испанской принцессе, а Дочь Франции давно замужем за королем Испании, их даже венчали в один день. Так что новый брак сейчас предложить невозможно. Разве что сговариваться о возможности такового для недавно родившегося Дофина и столь же юной инфанты Марии Терезии в будущем.

— Я правильно вас понимаю Ваше Преосвященство: в разговорах с испанцами необходимо подчеркивать и всячески развивать мысль о вредности войны между католическими Францией и Испанией, от которой в выигрыше вовсе не они, а фанатики-протестанты-пуритане? И возможно, кто-то из власть испанских имущих согласится с этим ради моего одобрения? Или портрета написанного мной? Я ведь могу говорить, что написала ваш портрет?

— Да, дитя мое, вы все поняли правильно. И еще одно, я не настаиваю, безусловно, но это может статься полезным для всех. Вы ведь еще не замужем и жениха у вас нет? Так вот если вам придется по душе какой-либо испанский гранд, то этот брак...

— Я вас понимаю, Ваше Преосвященство, но в этом вопросе я ничего даже обещать не буду. Как говорят, браки свершаются в небесах, так что все в руках Господа нашего. А обо всем остальном я еще подумаю.

— Да, конечно, для размышления у вас есть еще время, но в любом случае я хочу, чтобы вы направились в Испанию вместе с вашим отцом немедленно, после завершения работы над портретом. Как я могу видеть это уже скоро.

— Нет, Ваше Преосвященство! Я не могу отправиться в Испании немедленно! Я уже дала слово одному шевалье, что после завершения работы над вашим портретом я уделю ему свое время, — я твердо возразила Ришелье

— Вы дали слово шевалье? Вы выходите замуж? Я поздравляю вас!

— Нет, Ваше Преосвященство, я не выхожу замуж! Я дала слово, что мы совместно займемся важными делами в моем Монфланкене! И я обязана сдержать свое слово, иначе какая же я баронесса де Монфланкен?

— Понимаю и поддерживаю. Данные обещания всегда требуется выполнять. А можно полюбопытствовать, какого рода это важное дело?

— Это дело касается парфюмерной лаборатории и производства парфюмов, начатое пару лет тому моим соседом шевалье Франсуа де Рокфёй в замке недавно умершего старого маркиза Антуана де Рокфёй. Наследникам не нравится эта лаборатория, и они изгоняют Франсуа, дав ему всего три месяца на переезд. Перевозить все работы далеко крайне сложно и разорительно. У меня неподалеку есть некоторые пустующие старые замки, возможно один из них подойдет для такого производства, если его немного перестроить. Я обещала Франсуа, что после завершения работы над вашим портретом, мы отправимся в Монфланкен и решим все на месте, и это парфюмерное дело станет нашим совместным делом.

— Хммм.... Это интересно, очень интересно, это просто прекрасно, что молодые люди заняты делом, а не прожигают жизнь, транжиря наследство предков. Завтра, приведите этого шевалье, я хочу увидеть такого оригинального юношу. А теперь продолжим наши работы.

Новость о приглашении Франсуа к Ришелье была воспринята им с восторгом, сменившимся опасениями, которые я быстро рассеяла. Но я не стала пока говорить ему о том, что вскоре я уеду в Испанию, об этом я рассказала только родителям, чем весьма их удивила.

Я не прислушивалась к разговору Его Преосвященства с Франсуа де Рокфёем, который и был то не особо долгим. Я работала, стараясь изо всех своих сил и способностей завершить свою работу как можно лучше. Поговорив, Ришелье разрешил де Рокфёю удалиться, а я продолжала свою работу.

Прошло еще несколько часов, Его Преосвященство подписал очередной документ, сложил все в папку, встал из-за стола, подошел ко мне и первый раз в моем присутствии посмотрел на портрет. Смотрел он долго, но ничего не говорил, прошелся по кабинету, погладил одного из своих котов, подошел снова, посмотрел на портрет и сказал:

— Мне нравится! Даже очень, у вас получилось все именно так как я и хочу. Я доволен. Как по мне, то ваша работа тут завершена. Я даю вам месяц на обустройство ваших парфюмерных дел, а затем вы присоединитесь к миссии вашего отца. Монфланкен он ведь на юге, так что вам даже возвращаться в Париж не потребуется, вы встретитесь еще до границы, у вас в Монфланкене или в По, и оттуда уже проследуете в Испанию. Благодарю за чудесную работу. Вот, возьмите это! Откроете его уже у себя в Монфланкене. Не ранее. Мари, более я вас не задерживаю сегодня. Но помните — отныне вы на службе!

Комментарий на полях этой рукописи, написанный почти стершимся карандашом, едва заметный:

"Я много лет пытался разыскать картины, написанные моей пра-пра-пра-...бабушкой, но все тщетно. Большинство из них погибли в огне пожаров после революций, в ходе гражданских войн и в Англии и у нас, во Франции, а те, что остались, и подходят под описание в ее манускрипте, или приписываются кому-то знаменитому, или атрибутируются как "неизвестный художник 17 века". Датировано, 23-тье, кажется мая 1939 года. Цифра V, а может и VI или IV.

Ришелье передал мне запечатанный тубус, в каких обычно возят некоторые документы. Я собрала все свои художественные принадлежности и покинула Кардинальский дворец в смешанных чувствах.

В Монфланкен я решила отправиться верхом для быстроты — мы с Элизой уже проделали такой путь, только в обратном порядке, именно верхом. Но мои родители воспротивились, особенно мама:

— Мари, безусловно, ты ездишь верхом лучше, чем я в твоем возрасте! Но сейчас ты будешь путешествовать не одна, а с молодыми людьми. С тобой отправится не только Франсуа, но и Джордж. И не возражай, Джордж еще в Англии принес мне оммаж, так что он будет охранять тебя! Да-да, это для твоей безопасности и не спорь! Посему вы с Элизой будете путешествовать как дамы, в карете, а не как мальчишки верхом.

— Мама, — я рассмеялась, — Я не потеряла голову, я вовсе не собираюсь Fêter Pâques avant les Rameaux (буквально: праздновать Пасху до Вербного воскресенья), и тем более я не хочу Avoir un enfant dans mon tablier (буквально: обрести ребенка в моем фартуке). Но я хочу сказать вам и другое! Если вы, не дай Бог, за моей спиной сговоритесь о моем замужестве и будущие родственнички будут настаивать на соблюдении традиции темных веков о консумации моего брака в присутствии свидетелей, то так и знайте — я еще в соборе вместо венчания пристрелю таких родственничков и их свидетелей!

Да, дорогие мои сиблинги, были и такие варварские традиции, говорят совсем недавно, на свадьбе Их Величеств. Говорят что и не только Их Величеств. Когда вы будете это читать, вы уже будете достаточно большими чтобы понимать, о чем идет речь. Ну-ну, не краснейте!

Услышав этот мой спич, родители рассмеялись, а отец сказал маме:

— Вот видишь, Анна, ты правильно воспитала дочь! Мари, ты права, нам уже поступали предложения выдать тебя замуж, и некоторые выдвигали и такие условия.

— И что вы им ответили? — мне стало любопытно.

— Что если они решили устроить суицид, то пусть делают это сами, не вовлекая в этот грех нашу семью.

Я рассмеялась и обрадовалась, пусть я обрела родителей достаточно поздно, но они у меня замечательные.

Путешествовать в карете удобнее чем верхом, но несколько медленнее и приходится заботится не только о себе, но и об окружающих тебя твоих людях. Наши с Элизой лошади были с нами, в основном шли в поводу, но иногда я разминалась и ехала пару-тройку миль верхом. Франсуа и Джордж все время были верхом, ехали рядом, в основном молчали, но постепенно стали разговаривать между собой все больше и больше. Я даже начала ревновать немного, и подумала грешным делом — а не содомиты ли они?

Но нет, присмотревшись внимательно, я поняла, что Джордж весьма неравнодушен к Элизе и постоянно оказывает ей внимание — то цветок полевой ей принесет, то поможет сесть в седло, то еще что. И на последней нашей остановке перед Монфланкеном, в постоялом дворе, после ужина, Джордж долго краснел, тяжко вздыхал, но все же обратился ко мне:

— Ваша милость, я полюбил вашу камеристку и готов на ней жениться. Но я знаю ваше крайне отрицательное отношение к бракам в столь юном возрасте, и к тому же вы наш сюзерен, поэтому и обращаюсь к вам. Мы поженимся, да, не сейчас, а через пару лет,... За это время Элиза подрастет... Я понимаю, что сейчас я никто, и не могу заботиться о ней так, как бы мне этого хотелось и как Элиза этого заслуживает. Я потому и говорю об отсрочке, что надеюсь за эти годы добиться многого, состояния в первую очередь. Может быть, вы будете столь любезны, и подскажете, как я мог бы отличиться?

Вопросы Джорджа застали меня врасплох, но я не подала виду:

— Это хорошо, что вы так думаете и поступаете. Если Элиза любит вас и будет любить, то поступайте, как вы говорите. Насчет вашего состояния.... Думаю, моего согласия вам будет мало, вам следует поговорить с отцом Элизы. Уверена, он вам не откажет и найдет, как преумножить ваши деньги, если вы их ему доверите. Будущего мужа своей любимой дочери он точно не обидит. Я могу вас познакомить, если конечно Элиза постесняется это сделать. А отличиться... Здесь, в провинции это крайне сложно. Если вы этого действительно хотите, то после того как будет улажено дело шевалье де Рокфёя, я и мама, мы сможем дать вам рекомендации с которыми вы сможете поступить на службу к Его Преосвященству. Эта служба может быть опасна, но я не знаю другого пути отличиться. Отец мог бы рекомендовать вас в королевскую гвардию, но вас, как англичанина, могут и не принять, а кардинал судит о людях больше по их делам, а не по происхождению. Подумайте об этом, у вас есть время.

— Да, my Lady, я благодарю вас.

В последний день путешествия, после полудня, я подозвала к карете де Рокфёя:

— Шевалье, вскоре мы увидим один из тех замков, о которых мы с вами говорили. Он сейчас примерно милях в пяти от нас, в паре миль от этой дороги, справа, на холме. Вы верхом и увидите его раньше меня. Поедем сразу его смотреть, не заезжая в Монфланкен?

— Конечно же сразу! — де Рокфёй обрадовался, — Зачем какие-то отсрочки? Может он подойдет, и мы не будем тратить время! Едем же, скорее! Едем туда!

— Ну, ну, не торопитесь, нет никакой необходимости загнать коней, ради каких-то получаса времени, которые ничего не изменят.

И я приказала кучеру:

— Анри, когда справа на перекрестке дорог увидите руины замка, сворачивайте к ним. Это и есть цель нашей поездки.

Через два часа мы были на месте. Вблизи этот заброшенный замок оказался вовсе не полной руиной. Да, цепей на подъемном мосту нет, и его не поднять, но сам мост, собранный из толстых лиственничных бревен вполне цел и вовсе не сгнил. Окружающий его ров частично осыпался. Ворота есть, на месте одна створка, открыта, вторая давно сорвана, валяется в стороне, но тоже крепкая. Нет герсы и подъемного механизма, нет дверей и части окон. Это то, что видно снаружи. Но крыши, особенно над жилыми покоями выглядят целыми, возможно, потребуется добавить или заменить часть черепицы, и однозначно требуется вставить новые окна и двери. Но это мелочи. Стены крепкие, без проломов, только, кажется, деревья растут вплотную к ним. Надо будет их всех срубить. Колодец в центре двора с водой, и странно, на нем даже есть ведро. Теперь посмотрим что внутри помещений. Мы въехали во двор замка, кучер Анри остался сидеть на козлах, а Элиза в карете, я, в сопровождении Джорджа зашла в донжон, де Рокфёй побежал осматривать другие помещения. Здесь, безусловно, запустение, но вовсе не руины. Надо вставлять окна, восстанавливать ставни, но камины и печи выглядят целыми. Требуется трубочист для детальной проверки, не мне же самой все делать. Безусловно требуется уборка, новая мебель и так далее... Но во всем, что я тут вижу, есть некоторая странность, которую я понять пока не могу.

— Ваша милость, мне кажется, но в этом замке кто-то живет. В конюшне свежий навоз, в зале остатки трапезы, да и печи на кухне топили совсем недавно. А из подвала слышны странные звуки, там, кажется, кого-то заперли...

Вот оно что, тут кто-то поселился. Втайне от меня! И кто же этот нахал?

— Ваша милость! К нам едут гости! Мне кажется это разбойники, уж очень они похожи на тех! — закричал кучер Анри, которому с высоты его места было лучше видно, что творится на дороге, по которой мы приехали.

— Анри, заводи карету в конюшню. Господа, к оружию! Жаль нельзя закрыть ворота, но мы их встретим, и разберемся кто этот нахал, что посмел поселиться в моем замке, не уведомив меня!

Все были спокойны, Анри достал из-под сиденья пистолеты и положил их рядом с собой. Я достала из своего саквояжика для путешествий бригандину и еще одну пару пистолетов, а первая всегда на мне, под юбкой. А вот юбку, пожалуй, придется снять. Ну да это мелочи, под моей дорожной юбкой в путешествии у меня всегда кюлоты и сапоги для верховой езды. Мало ли что. Тогда прыгать в юбке было очень неудобно. Хорошо хоть обошлось без необходимости драться, а то не известно еще как бы дело повернулось. Де Рокфёй тоже достал пистолеты и передвинул шпагу поудобнее. А вот Джордж меня удивил — он достал из дорожной поклажи длинный чехол.

— Это что, мушкет?

— Нет, my Lady, это гораздо лучше, это винтовой штуцер!

— Да? Он хоть заряжен? Как говорят, в такие штуцеры пулю надо битый час завинчивать. Может, я просто отдам вам пистолеты, если у вас нет своих?

— Может быть, в другие и надо битый час что-то завинчивать. Но не в мой! Этот заряжается за секунды. Вот смотрите. Это, хммм... cartridge case, заряжается вот так, с казенной стороны! Вот, готов стрелять!

— Ух ты! Действительно быстро. Необычно. И все остальное столь же необычно. Сколько у вас таких вот cartridge case?

— Дюжина, my Lady. И еще пуль, пороха и всего остального на две дюжины. Но вот их снаряжать действительно долго.

— И далеко он бьет?

— На дистанции в полторы сотни ярдов снижение от горизонтальной линии прицеливания не более пяти дюймов, my Lady!

— Вот как? Тогда займите позицию на верху донжона, и оттуда будете их отстреливать. А мы встретим их у ворот.

— Yes, my Lady!

Я заметила — Элиза очень волнуется и нервничает. Ну еще бы! Я бы тоже тогда нервничала, но все тогда произошло столь быстро, что я просто не успела испугаться.

— Так, Элиза, не волнуйтесь! С нами ничего не случится! Вот, возьмите пистолет и шпагу, и ступайте за Джорджем наверх! Будете смотреть по сторонам, и прикрывать ему спину! Чтобы нас не обошли. Понятно?

— Ой! Да, ваша милость, понятно! — подхватив оружие, обрадованная Элиза вприпрыжку побежала за молодым человеком.

— Ну что ж, господа! Когда эти проедут ворота, мы встретим их здесь дюжиной выстрелов. Ну а если им этого будет мало, у нас есть еще и шпаги, которыми, как я убедилась, вы недурно владеете.

Мы разместились в надвратной башне, дабы стрелять сверху и в спины тех, кто въедет во двор замка. Я принялась расстегивать свою дорожную юбку.

— Что вы делаете, ваша милость? — удивленно вскричал Франсуа, краснея и отворачиваясь при этом.

— Как что? Готовлюсь к драке! Фехтовать в юбке весьма неудобно! Вы не пробовали? Нет? Вот и не пробуйте! А чего вы краснеете? Вы же видели меня в мужском костюме и не раз. Неужели вы побоялись увидеть девичьи панталончики? Уверяю вас, вы их еще увидите, и не раз, но только позже, и не у меня.

Я рассмеялась, хотя самой было отнюдь не весело, затем все же сняла дорожную юбку, оставшись в кюлотах, и таким образом продемонстрировав наличие у меня еще одной пары пистолетов, до того скрытых от всех.

— Ого! — еще больше удивился Франсуа.

Долго ожидать нам не пришлось. И это действительно оказалась банда грабителей. Когда они не торопясь въехали во двор заброшенного замка, это стало очевидно. Ибо кто еще кроме грабителей может привязать людей к седлу и гнать их таким образом? Или везти, перекинув вниз головой через седло и привязав к нему? Тем более женщину? Нет, безусловно, стража тоже излишней мягкостью и милосердием не страдает. Но стража не будет прятаться здесь, в заброшенном замке, и арестованных сразу приведет в городскую тюрьму в Монфланкене для того что бы я их судила. Ранее мне таких уже приводили на суд. Большинство своих стражников я знаю в лицо, а эти вовсе не моя стража. Вдохнув как можно глубже, я заорала:

— Я, баронесса де Монфланкен! И вы на моей земле! Бросьте оружие, отпустите пленников и сдавайтесь! Я гарантирую вам справедливый и беспристрастный суд!

Оказывается, я могу очень-очень громко кричать. Сама от себя не ожидала такого. В ответ кто-то попытался выстрелить на звук, но из-за эха от стен, стреляли в противоположную сторону от меня. Мы выстрелили в ответ одновременно из трех стволов, затем еще раз, и еще раз. Двор заволокло дымом, никто не стрелял в ответ, мы ждали чтобы дым рассеялся.

— Господа, перезарядите ваши пистолеты, они еще понадобятся.

— My Lady, это была не вся шайка! — закричал с площадки донжона Джордж, — Вон на дороге еще с полдюжины, скачут сюда!

— Джордж, стреляйте в них немедля!

— Yes, my Lady!

За считанные секунды Джордж выстрелил четыре раза и закричал:

— Двое спрятались под деревьями! Я их не вижу! Скорее всего, они удирают через лес.

— Так, господа! Проявите милосердие, прекратите муки этих несчастных и освободите пленников. Затем возьмите их коней и посмотрите что там, на дороге, но будьте осторожны.

Анри и Франсуа выполнили мои приказы, добили раненых грабителей, освободили пленников — трех женщин разного возраста, но еще достаточно молодых и симпатичных, и одного мужчину. Зажиточных горожан как мне кажется. Ладно, они живы, побиты и уставшие от бега за лошадью, или в не вполне вменяемом состоянии от долгого висения вниз головой, конечно. Но это уже мелочи. Главное что живы, и им уже ничто не угрожает. Отлежатся, отдохнут, а синяки и ссадины заживут. Пока я разбиралась с пленницами, вернулись Анри и Франсуа ведя в поводу четырех лошадей и одного пленника.

— Ваша милость, двое действительно сбежали, один из сбежавших ранен — есть следы крови на обочине, в лес мы не рискнули соваться. А вот этот не был ни ранен, ни связан, но и оружия при нем не было. Он упал на землю сам, когда Джордж начал по ним стрелять, на земле мы его и нашли. В этот момент раздался еще один выстрел, затем мы услышали треск ломаемых веток и звук удара от чего-то тяжелого, упавшего на землю.

— Ваша милость! Это я стреляла! — закричала Элиза, — Там еще один был на дереве! Ой, кажется я его подстрелила....

— Ты молодец, Элиза! Великолепно справилась! Ты прекрасно помогла! Наблюдайте там оба, чтобы нам никто не зашел за спину! Джордж, зарядите Элизе ее пистолет!

— Yes, my Lady!

— А вы, господа, свяжите этого, с ним позже будем разбираться. И обследуйте еще раз все тут, особенно подвалы. Возможно, там еще кто-то есть. И будьте осторожны.

Вернулись они приблизительно через полчаса и привели еще четырех женщин разного возраста, лет от десяти до двадцати как мне показалось, и вряд ли старше. Скорее моложе, но уж очень они замученные. Женщины несли одного мужчину, сам он идти не мог — был сильно избит, и у него, кажется, сломана нога, и я не уверена что он был в сознании.

— Ваша милость! Там действительно в подвале были люди, вот они!

Дамы, поначалу державшиеся очень напряженно и скорее испуганно, увидев трупы во дворе, обрадовались и оживились. Старшая из них, (так мне показалось) подошла к одному из трупов, посмотрела на него, плюнула на его рожу и пнула его ногами несколько раз, приговаривая:

— Он сдох, он сдох, он сдох! Сдох, слава тебе Господи! Ты услышал мои молитвы!

— Так, дамы, я — Мари де Ла Фер, баронесса де Монфланкен! Здесь моя земля и мой суд! Рассказывайте, что с вами случилось? Я так понимаю что это грабители? И они вас где-то похитили? Насилие чинили? Что хотели? Выкуп? Или продать вас кому-то?

— Да, ваша светлость! Похитили, — дамы зачастили все разом. — Говорили, что продадут нас, арабам или еще кому, или в Париж в бордели, или еще куда. А этот, которого пинали мертвого, сильничал. Ой! А вот тот, который у вас связанный — он всегда с ними был, говорит не по-нашему! Вроде как их атаман. Сам-то он ничего не делал. Но всегда с ними был.

— Вот как? А много их вообще?

— Много, я им есть готовила, я знаю, — ответила другая девушка, и стала показывать на пальцах. Три раза открыв полную ладонь, и в четвертый раз показала только четыре пальца. — Их вот столько было.

Хммм, выходит всего девятнадцать их было. Здесь девять трупов, трое на дороге, еще одного застрелила Элиза. Значит, шестеро еще где-то бродят.

— А этого заприте в подвале!

Пока разбирались что и как, день и закончился. Ночь пришлось провести в этом замке. Я и Элиза — в моей карете, Анри — как обычно на своем кучерском месте, а Джордж и Франсуа сменяясь, несли вахту на донжоне. Девушки приготовили ужин из запасов грабителей, но мы не рискнули это есть — мало ли что. Элиза уснула мгновенно, а мне не спалось, несмотря на то, что карета приспособлена и для сна. Рано утром я вновь полностью оделась (то есть уже в юбку поверх кюлотов), взяла плащ, шпагу и поднялась на донжон к Франсуа.

— Доброе утро, ваша светлость!

— Доброе утро, Франсуа.

Я подошла к краю площадки, и посмотрела вниз сквозь зубцы, венчающие стену. Красивый вид, особенно на рассвете летом, мне понравился. Сама бы тут поселилась...

— Ваша светлость, я всю ночь думал и решил — этот замок мне подходит. Здесь все можно разместить и расширить мою лабораторию. А вот на этом пустыре, — Франсуа указал на землю под стенами замка, — Можно посадить мои цветы. Выкорчевать все эти кустарники и мелкие деревца, которыми он местами зарос, и посадить.

— Вот и прекрасно. Можете начинать обустраиваться, люди у вас уже есть....

— Какие люди? — удивился Франсуа.

— Да те, кого мы освободили. Боюсь, что после случившегося, семьи могут их обратно не принять, считая обесчещенными. Так что кто-то может и будет у вас работать. Но надо конечно всех спросить. Я поеду в Монфланкен, за стражей, надо изловить и повестить остатки этой шайки, а вы тут наводите порядок, замок теперь ваш. Поздравляю!

— Как поедете?

— Очень просто, в карете вместе с Элизой. Заодно отвезу к лекарю этого несчастного. Джордж пока останется здесь. Я пришлю сюда кюре и стражу, пусть похоронят этих, и поищут по окрестным лесам сбежавших.

— Это опасно!

— Жизнь вообще опасная штука, и самое печальное она всегда оканчивается смертью, — я грустно улыбнулась, — Но я не думаю, что сегодня нам грозит большая опасность, грабителей этих осталось мало, а мы прекрасно умеем пользоваться пистолетами. Даже Элиза. Да и дороги тут менее трех часов. К полудню ждите стражников и кюре. Они конечно грешники, но все же, и им требуется христианское погребение. До свидания, Франсуа.

Я спустилась вниз, Анри уже запряг лошадей, Элизу я пока не стала будить, пусть поспит. Но пистолеты и я и Анри расположили под руками. Погрузили раненого, который так толком и не пришел в сознание, и поехали. Доехали быстро и без всяких происшествий.

День прошел в сумбурной суете, в необходимости приказывать ( это быстро, капитан стражи и сама стража у меня вышколенные!) и долго убеждать сначала кюре, затем аптекаря. Уговаривать аптекаря продать нужное снадобье мне надоело, и я просто пообещала повесить его как пособника разбойников. Когда кюре поначалу возражал, то я спросила его: "Падре, вы хотите сказать, что родить ребенка от насильника — это доброе дело?" Кюре наконец-то понял, о чем идет речь, и согласился со мной. И только после того, как все стали выполнять мои приказы, я пришла к себе домой и позаботилась о себе, для начала приказав слугам подготовить мне ванну.

На следующее утро капитан моей стражи доложил, что удалось поймать еще троих грабителей, и там же на месте их и повесили, а один труп они нашли в лесу — это был подстреленный Джорджем, он ушел от дороги совсем не далеко. Еще двух продолжают искать, но шансы на их поимку ничтожны. В другом заброшенном замке никого не оказалось, он пуст, разбойники не успели там обосноваться, но капитан оставил в нем полдюжины стражников на всякий случай. Для поисков он набрал волонтеров из тех, кто промышляет охотой, им пообещали вознаграждение за каждого разбойника. Приказала ловить живыми — девушки их потом опознают, и мы их повесим в Монфланкене (народ надо иногда развлекать такими зрелищами, да и для острастки не помешает). А ежели сопротивляются — убивать на месте.

Ума не приложу, что мне делать с еще одной руиной? Снести полностью, дав разрешение людям разобрать его на камни для новых строек? Восстановить и поставить в нем небольшой гарнизон? А за счет чего содержать? Непонятно сколько это все будет стоить... Ладно, надо съездить и самой посмотреть на месте, что лучше.

Вместе с кюре в моей карете приехали освобожденные нами девушки, но не все. Одна решила остаться и работать у Франсуа — ей некуда возвращаться. Остальные к счастью вернутся в свои семьи, которые уже и не надеялись их найти. Оказывается, люди пропадали и раньше, и с этим все как-то смирились. Не знаю, все ли пропажи на совести этой уничтоженной нами шайки или нет.

Джордж, быстро приведя себя в красивый вид, умчался вместе с Элизой к ее родителям. Свататься. Вернулись они счастливые.

— Рада за вас, друзья мои. Но службу вашу никто не отменял. И главное — на радостях не празднуйте Пасху до Вербного воскресенья!

Элиза не сразу поняла, о чем я говорю, затем покраснела, заплакала и убежала. После ее ухода я сказала Джорджу:

— Я все понимаю, и я не тиран или деспот, так что ежели вы и отпразднуете раньше, то не тяните, сразу хватайте Элизу за руку и ведите к кюре венчаться немедленно. Но я все же полагаюсь на ваше благоразумие. А завтра мы отправимся с утра смотреть другой заброшенный замок, я никак не могу решить, что с ним делать. Возможно, мне придется снести его полностью, дабы и в нем никакая шайка не угнездилась.

— Да, my Lady, слушаюсь.

Эта короткая — всего день пути — поездка стала приятной поездкой на охоту с вечерним пикником — по пути Джордж подстрелил оленя, пасшегося весьма далеко от дороги.

Эти руины были действительно руинами, этот замок, точнее бастида из одного донжона, жилой пристройки к нему и небольшого двора, был не только меньше, но и намного более разрушенным. В нем оставались только стены, ни крыши, ни ворот, ни окон, ни дверей не осталось. Все что можно было отломать и унести, давно было отломано и унесено. Но стены крепкие, еще века могут простоять. Что с ним делать ума не приложу. Сносить жалко... Да и вид с вершины донжона красивый, и сам он с дороги выглядит живописно.

Джордж с Элизой поднялись вместе вслед за мной, походили, посмотрели, о чем-то долго шептались и подошли ко мне.

— Ваша милость, пожалуйста, подарите этот замок нам! — сказали они в один голос, — Мы его восстановим, наймем сервов, земли вокруг обиходим. И налоги вам платить будем, не сразу конечно...

Это уже Элиза добавила.

А почему бы и нет? Я и так думала подарить ей на свадьбу некоторую сумму на обзаведение, так сказать. Вот они эти деньги на этот замок и потратят, на все не хватит, конечно, пусть жених об этом думает, коль захотел. Из этого может получиться уютное семейное гнездышко. Был Джордж английским джентри, станет шевалье де... О черт, я не помню как эта руина называется. А, не важно, уточню у себя дома по планам моей баронии.

Эти мысли нагнали на меня тоску. Дома для семьи у меня есть, а вот семьи... Я не про родителей, братьев и сестру. Я про своего мужа и детей. Мама моя в моем возрасте уже была замужем и у нее уже была я.... Хотя, мда...., так как родители первых десять лет "совместно" прожили, никому не пожелаешь.... И я так не хочу...

Стража привезла в Монфланкен этого непонятного мужчину, который был с грабителями. Шевалье — не шевалье, горожанин — не горожанин. Молчит, на вопросы не отвечает, упорно делает вид, что французский язык не понимает. Английский тоже. В моих краях говорят на разных языках — гасконском, окситанском, французском, даже каталонском. Я могу вспомнить кое-что по-нормански, но он ничего не понимает. Или только делает вид, что не понимает?

— Может он мавр переодетый, ваша светлость? — предположил капитан.

— Хммм... Мавр, говорите? — я задумалась и вспомнила старую мамину шутку, улыбнулась и сказала, — Если он мавр, это легко проверить... Капитан, будьте любезны, распорядитесь принести с конюшни большие ножницы.

— Какие ножницы, ваша светлость? — Капитан не понял поначалу, что я придумала.

— Те, которыми жеребцов превращают в меринов...

— Ага! Вы предлагаете завершить операцию, начатую его муллой много лет тому?

— Именно, — и я вновь кровожадно ухмыльнулась.

Это предложение что называется незнакомца "добило". Незнакомец упал не колени и взмолился по-французски. С очень сильным акцентом, но по-французски.

— Так кто вы такой? И что делали с грабителями? Рассказывайте все, и тогда, может быть, вы умрете быстро на плахе, а не будете долго мучатся, танцуя с веселой вдовой. Капитан, вы разберитесь и потом доложите мне ваше решение, что с ним делать — повесить или четвертовать? А у меня еще слишком много дел...

— Слушаюсь, ваша милость!

Я ушла, у меня действительно много дел — поручить управляющему подготовить документы на оба замка — один в аренду для де Рокфёя, и второй в подарок для его будущего зятя Джорджа. Затем.... Ах да! Господи! Я же совсем забыла про документы, полученные от Ришелье! Я, наконец, у себя, и могу спокойно посмотреть, что в этом тубусе. А где он, кстати?

Так, вот же он, на моем столе. Пока я была занята, Элиза навела порядок в моих вещах, спасибо тебе.

Итак, посмотрим.

Я сломала печать, открыла этот тубус и нашла в нем три пергамента.

Первый, самый маленький, на нем всего три строки скрепленных печатью и подписью Его Преосвященства:

"То, что сделала предъявительница сего, баронесса Мари де Монфланкен, сделано по моему повелению и на благо Франции.

Ришелье"

Такой же документ, как десяток лет тому он выдал моей маме, вот только теперь Ришелье сделал этот документ именным, дабы исключить его передачу. Хммм... Вероятно отец тогда сделал что-то такое, что не понравилось Его Преосвященству, но у отца был документ, переданный ему мамой... Ладно, чего тут гадать. Спрошу потом у отца, может быть, он расскажет.

На втором пергаменте, побольше, и увенчанном королевской короной, было написано:

"Настоящим актом передается Мари Клотильде Изабель Жюли, баронессе де Монфланкен, урожденной виконтессе де Ла Фер, участок земли площадью девяносто шесть арпанов вод и лесов, примыкающий к ее баронии Монфланкен, в границах ( далее длинное описание всех межей, которое я пропустила), в соответствии с приложенным планом.

Луи."

Подпись Его Величества

Этот пергамент сине-белым шелковым шнуром был сброшюрован с упомянутым планом (самым большим пергаментом) и шнур сей скреплен свинцовой королевской печатью.

Вот это да! Такого я не ожидала! Особенно удивило меня одно обстоятельство — даты на всех документах! Все эти документы Ришелье заготовил заранее, задолго до того как я написала его портрет! А если бы портрет ему не понравился, что было бы? Или он точно также заранее заготовил приказ о моем заключении в Бастилию или еще куда?

Ну да ладно, чего тут гадать. И я отвлеклась, где там план моей баронии? Надо все же выяснить, как назывались эти замки, когда они еще не были руинами...

Август 1639 — март 1640.

Монфланкен — Мадрид — Монфланкен — Париж.

В начале августа приехал отец, не один, как обычно, сопровождаемый только его старым камердинером молчуном Гримо, а с охраной из дюжины мушкетеров, и не верхом, как он всегда путешествует, а в карете с королевскими гербами. И мы отправились на юг. На границе особых проблем не возникло, вопреки моим опасениям — война ведь не закончена. Но имеющиеся у отца дипломатические бумаги сделали свое дело, формальности были быстро улажены и мы отправились дальше на юг, в Мадрид. Разве что охрана наша увеличилась — к дюжине французских мушкетеров испанцы добавили еще две дюжины своих.

Горы. Пиренеи потрясающие. Я привыкла, что Франция в целом вовсе не плоская как стол равнина, а весьма гористая страна. Но Пиренеи превосходят все, что я до сих пор видела. Мне не хватает слов, чтобы описать эту красоту, но я запечатлела ее в нескольких пейзажах.

Мадрид. Город как город. В чем-то лучше Парижа и Лондона, в чем-то хуже. Впечатление, причем незабываемое на меня произвела необъятная ширина юбок испанских дам.

( пример здесь : https://portrets.ru/izvestnye-hudozhniki/ispaniya-zhivopis-17-vek.html)

Первая мысль, возникшая у меня, когда я увидела сие чудо, была простой :

"Это же какой арсенал в нем можно спрятать!"

А вторая "Как в этом ходить???".

А еще забавна претензия некоторых идальго зваться "грандами", зачастую такой вот гранд ниже ростом, чем ширина юбки его супруги или дочери, мне до плеча (а я вовсе на самого высокого роста, всего 5 с половиной футов). Но возможно это во мне говорит галльский юмор: "grand" по-французски это "большой или великий".

Так вот еще немного про испанские юбки. В одежде я следую образцу нашей мамы, которая, как вам прекрасно известно, сюринтендант двора Ее Величества в протестантской стране. То есть она обязана одеваться, так что бы, не затмевать королеву и соблюсти строгие требования английской церкви, не терпящей показной роскоши, но и не выглядеть бедной простолюдинкой. Поэтому наша мама выработала для себя стиль элегантный, строгий, но изящный, весьма не дешевый, но при этом и удобный. Я делаю так же. Испанцы сочли мои платья слишком бедными. Пришлось потратиться на повторение их глупостей. Что поделать, встречают по одежде. — "El hábito no hace al monje, pero lo disimula". Как ни странно, но в этой внешне широченной юбке спрятать мои пистолеты и тем более быстро их доставать оказалось очень сложно — весь объем занят тяжеленным каркасом, который его собственно и создает. Он очень тяжелый, ходить в нем тяжелее, чем в кирасе и доспехе. Я пробовала, так что знаю это по опыту. Но к счастью, постоянно ходить в этой жутко неудобной тяжелой конструкции мне не пришлось. Так, всего пара официальных визитов к Их Испанским Величествам. А после того, как Ее Величество попросила (в тоне приказа, естественно) написать ее портрет, я вновь стала одеваться так, как мне удобно и как мне нравится. Разве что добавила к своему платью небольшое украшение, размещаемое сзади, пониже спины. Нет, это вовсе не то о чем вы подумали. Это две даги на моей талии — для правой и левой руки. Рукояти и гарды этих даг образуют красивый золотой бант, изрядно украшенный рубинами и сапфирами.

Безусловно, у нас во Франции многие щеголи и модницы тратят на наряды совершенно безумные деньги, влезая ради новых платьев и камзолов в неоплатные долги, что вынуждает их в итоге продавать свои поместья. Некоторые такие разоренные поместья, к счастью без шато, наши родители покупали. Да и не только родители. Я сама уже купила у соседки, разорившейся на платьях, ее поместье. Свой замок она не продавала, чем я и воспользовалась, изрядно сбив цену. Глупышка не понимает, что шато или мэйнор без поместья и работающих в нем крестьян, и соответственно приносящих доход, это обуза и причина полного разорения тщеславца. Но испанцы в своем тщеславии превосходят и англичан и французов вместе взятых.

Только в Мадриде я поняла, почему моего отца сопровождала дюжина мушкетеров — в нашей карете было слишком много того, что предназначалось как pot-de-vin для испанских монархов и чиновников. Ладно, ладно, pot-de-vin (взятка — ВП)— это слишком грубо, хотя и точно, скажем вежливее — это cadeau (подарок — ВП). Но главным pot-de-vin оказалось вовсе не золото, золота в Испании, благодаря колониям в Америке много. Главным pot-de-vin для испанской знати стали написанные мною портреты. После того, как я написала портреты Их Величеств, многим грандам тоже захотелось заполучить портрет моей работы. Для меня выполнение этих заказов было ужасно утомительным и скучным занятием — их всех интересовало вовсе не портретное сходство, или комплимент ( только одна дама лет пятидесяти попросила изобразить ее девчонкой лет двадцати, похожей на ее дочь), а точность изображения кружев их воротников или узора вышивки на платье и камзоле. Слава Богу, таких портретов, включая портреты Их Величеств, я написала не полную дюжину — всего одиннадцать. Это было ужасно скучно и чертовски утомительно — выписывать узоры вышивок на камзолах и платьях, целыми днями выслушивая глупые сентенции тех, на ком эти платья с камзолами надеты. Но я справилась и с этим, вежливо поддакивая и вставляя в разговор слова о том, что война между двумя католическими странами выгодна исключительно германским еретикам и маврам по ту сторону Средиземного моря.

Потому, когда одна дама заговорила со мной о своем желании заказать мне свой портрет, я поначалу не стала ее слушать и отказалась — к тому времени я смертельно устала от возни с кружевами и вышивками. Но ей удалось убедить меня взяться за эту работу, сказав всего одну фразу "Я не хочу портрет, такой как у всех. Я хочу очень не обычный портрет!"

— И в чем же вы хотите увидеть эту необычность? — я не буду называть ее имени и титула, по одной простой причине — испанская инквизиция весьма неодобрительно относится к теме язычества, особенно такого язычества. А именно о язычестве и речь — как оказалось, эта дама хотела, что бы я изобразила ее в виде римской языческой богини Венеры.

— Надеюсь, вы слышали легенду о золотом яблоке раздора и суде Париса? — спросила она вместо ответа.

— Да, я читала эту легенду, в "Иллиаде" старого греческого поэта Гомера. На чьей-то свадьбе, на стол, за которым сидели три прекрасные богини — Венера, Минерва и Юнона, богиня раздора подбросила золотое яблоко с надписью "Прекраснейшей". Прекрасные богини поссорились из-за этого яблока, и пошли с ним к Юпитеру, дабы главный бог их рассудил. Но Юпитер не рискнул ссориться с супругой и дочерьми, и сбросил яблоко раздора с Олимпа на землю. Яблоко попало к троянскому царевичу Парису, и он отдал это яблоко Венере. Так кажется...

— Да, именно так. Парис отдал золотое яблоко Венере, потому что Венера предстала перед ним во всей своей красе, неприкрытой ничем, и пообещала ему в жены самую красивую женщину, такую же прекрасную как она сама...

— А, понимаю, вы хотите предстать перед зрителем этого портрета в ничем не прикрытой красоте?

— Да, в момент получения из рук Париса этого золотого яблока. Он должен быть изображен немного сбоку, со спины. Его лицо изображать не требуется. Я должна быть изображена в центре, с яблоком в поднятой вверх правой руке, левой рукой, опущенной вниз, держу упавший хитон. А на заднем плане должны быть изображены две другие богини, с выражением зависти на лицах. Одной из них вы должны предать сходство с герцогиней Х.

— Кажется, я понимаю ваш замысел..., сейчас, погодите пару минут.... — я взяла свой дорожный альбом и набросала эскиз. — Вот так, как мне кажется, вы хотите увидеть себя?

— Да, именно так! Только не маленький рисунок, я хочу большую, очень большую картину. Ярдов пять в размахе, что бы я была во весь рост, да и остальные тоже, как это сказать... Все должны быть таких размеров как в жизни. Холст такой я уже заказала, он будет ждать вас у меня во дворце.

— Отлично! Можем начать завтра с утра.

Я справилась с этой работой, изобразив и заказчицу и ее конкурентку, именно так как заказчица и хотела — она осталась довольна. Но я не смогла удержаться от маленькой невинной шутки — в виде Минервы на заднем плане, в полутени платанов и кипарисов, я изобразила себя, не только полностью одетой, включая "Эгиду", и с копьем в руке, но и язвительно улыбающуюся весьма саркастической улыбкой (Comme on fait son lit, on se couche), а не с выражением зависти, как хотела заказчица изначально.

Тем временем, главная цель нашего путешествия в Мадрид была достигнута — перемирие сроком на пятнадцать лет было подписано Его Величеством Филиппом IV. Мы уже начали собираться в обратный путь, но к нам в гости, неожиданно и без приглашения, пожаловала та самая герцогиня Х., изображенная на упомянутой картине как Юнона. Я была заинтригована сим визитом — до сих пор эта дама относилась ко мне более чем прохладно (это я очень мягко говорю) и я решила ее принять.

Герцогиня Х., была более чем вежлива, но настроена предельно решительно.

— Ваша светлость, госпожа виконтесса, я знаю, что вы пишете чудесные картины. Не далее как третьего дня я имела счастье любоваться одной из них.

— И какой именно картиной вы любовались, ваше сиятельство?

— Той, на которой вы изволили изобразить меня как Юнону.

— Таково было желание заказчицы, ваше сиятельство, которой я не смогла отказать в этом милом пустячке, — я улыбнулась.

— Да, я это понимаю. Мне понравилась эта картина, особенно мне понравилась ваша хитра улыбка в образе Минервы. И я хочу что бы вы изобразили и меня, и изобразили красивее чем эту уродину! (герцогиня изволила высказаться ужасно грубо) Я хочу что бы вы изобразили меня во всей красе и со всех сторон в одной картине!

— Это как, ваше сиятельство? — я сразу не поняла, что требуется.

— Дорогая виконтесса, если вы соизволите посетить мое palacio, поймете без долгих объяснений. Es mejor ver una vez que oír cien veces. (Лучше один раз увидеть, что сто раз услышать).

— Ну что ж, едем к вам, — подумав немного, я решилась.

В ее дворце я была потрясена увиденным — у нее во дворце было волшебное, просто зачаровывающее чудо! Это волшебное, невероятное чудо — зеркало! Громадное! Высотой не меньше трех ярдов! Только подойдя поближе, я поняла, что сия громадина собрана из трех частей, но собрана так искусно, что стыки почти не заметны, их можно рассмотреть только вблизи! Каждая из этих трех частей стоит если не как моя барония, то как очень и очень большое и весьма доходное поместье. У многих герцогов и маркизов все имущество стоит намного дешевле. Даже мне пришлось бы несколько лет копить деньги на такую покупку. Мдаа...

Пока я рассматривала это чудо, герцогиня приготовилась позировать ( ее камеристка быстро избавила герцогиню от платья, оставив в костюме нашей праматери Евы) и сказала:

— Я буду стоять и причесываться перед этим зеркалом, а вы рисуйте меня одновременно и с лица и со спины!

Я не знаю, кто именно был тем самым "яблоком раздора" у этих двух дам — они обе замужем. Да и знать я это не желаю. Но это "яблоко раздора" явно не муж одной из них и оно, это "яблоко", было где-то очень далеко от Мадрида. Говорю так, потому что причесывающуюся герцогиню по ее просьбе я изобразила дважды — и во весь ее природный рост, и в маленьком размере — на картине всего два фута высотой. И маленькая картина была тут же запакована и отправлена в подарок кому-то в испанскую армию, в Испанские Нидерланды. Ну и ладно, это ее каприз и ее грех. Или это вовсе не грех?

Я думаю, а не стала ли эта картина той самой соломинкой, что ломает спину верблюду? Ведь именно эта герцогиня больше всего сокрушалась при упоминании войны между нашими странами?

Кроме написания портретов испанской знати и рисования разных картин, в основном пейзажей, для собственного развлечения, я занималась в Мадриде еще множеством самых разных дел, о которых не имею права не только оставить какие-либо записи, но и говорить о них с кем-то, кроме моего отца, Его Преосвященства и Его Величества Луи XIII, не имею права.

Увы, во время моего путешествия в Испанию и Мадрид, не все было прекрасно и безоблачно. Были и крайне неприятные события, и все из-за несдержанных языков местных дурно воспитанных шевалье, ах, простите, идальго и грандов. Первый раз с толпой этих идальго разного возраста, в основном молодых бездельников и шалопаев, я столкнулась в королевском дворце, когда писала портреты Их Величеств. В один из дней, закончив работу, я выходила из дворца, а толпа этих шалопаев шла мне навстречу. Один из них, Диего-Энрике де Гусман-де-Эспиноза-де... и еще дюжину раз "де-" чего-то там. Во Франции у нас титулы весьма и весьма длинные и витиеватые, но в Испании витиеватость титулов превосходит все, что я слышала ранее. Так вот этот дон Энрике весьма вольно (это дипломатично выражаясь) высказывался обо мне, о всех женщинах и о всех кто работает. Мне было лень связываться, и я, сделав вид, что не понимаю по-испански, проигнорировала их.

А в этот раз, когда расположившись на площади, я рисовала пейзаж со дворцом, толпа этих шалопаев окружила меня и принялась злословить на разные темы. Мешая мне рисовать не только словами. Я терпела их шуточки и выходки довольно долго, даже очень долго, но когда этот поддонок оскорбил уже не только всех женщин в мире, лично меня, но и нашу маму, я буквально взорвалась. Я отложила рисование, молча улыбаясь я подошла к зарвавшемуся хаму, чем сбила его столку, и молниеносно выхватив свои даги, нанесла ему два удара — в пах и в локоть правой руки, затем добавила еще один, третий, удар в локоть левой руки. В Испании дуэли запрещены еще более строго, чем во Франции, но никто не запретит мне наказать мерзавца. Если Господь пощадит негодяя, то он умрет быстро, хотя и в муках. Если решит наказать — то этот мерзавец еще поживет, не только не имея возможности завести потомство (и это прекрасно!), но даже поднести ложку ко рту! Не говоря уже про то чтобы взяться за шпагу. Его спутники не сразу поняли, что случилось с их приятелем, а когда поняли, начали хвататься за свои шпаги. Не давая им сделать это, я резанула еще двоих, кто оказался рядом, затем вернула одну дагу в ножны и достала свой револьвер. Но выстрелить я не успела ни разу — вмешались охраняющие меня мушкетеры Их Величеств, и французские и испанские. Задирам быстро и просто объяснили всю пагубную ошибочность их поведения, и что за оскорбления всех, особенно женщин, включая матерей, сестер, жен, дочерей и возлюбленных, мушкетеры просто повесят всю эту шайку, в полном соответствии с Указами Его Величества!

Наверное, я совершила ошибку, и мне следовало сразу, после первых же слов этих шалопаев, отдать приказ моей охране?

Этот случай навел меня на следующую мысль, показавшуюся мне странной, но возможно полезной. Проверить ее я сама не могу — я не ношу шпагу постоянно, как шевалье. Так вот мысль такая: если вместо бросания перчатки в лицо, долгих разговоров с объяснениями и требований извинений, сразу, одним— единственным круговым движением выхватывать шпагу вверх и продолжая это движение довернуть кисть так чтобы тут же нанести удар в лицо врагу — в глаз, или в нос? Враг не успеет среагировать, окажется обескураженным или даже изрядно раненым, и его будет легче добивать, не так ли? Объяснила эту свою мысль отцу, чем привела его в изрядное смущение. Но подумав, он со мной согласился:

— Да, Мари, ты права, если драка неизбежна, то так начинать ее лучше, хотя это нарушение традиций. Но к черту традиции, когда речь идет о своей жизни или жизни того, кого защищаешь... Надо бы попробовать на чучеле отработать такой удар.

Через день, после того как мы покинули Мадрид направляясь домой, во Францию, нас догнала запряженная восьмеркой красиво изукрашенная карета с охраной из дюжины гвардейцев. Когда нас догнала эта карета, и один из охранявших ее гвардейцев потребовал остановиться, дело едва не дошло до большой драки. Но по счастью все обошлось — из догнавшей нас кареты вышла пожилая дама, и я узнала ее. Это была одна из самых главных дам при дворе королевы Испании.

— Ваша милость, госпожа виконтесса. Покорнейше прошу простить меня, за столь бесцеремонное поведение. Вчера меня обрадовали хорошей новостью, коей вы явились причиной.

— Простите, ваше сиятельство, но я не понимаю вас. Что случилось? К чему такая спешка? — я вышла из своей кареты навстречу такой важной гостье. Если она бросилась вот так, сломя голову за нами вдогонку, то произошло нечто действительно очень важное, — Ваше сиятельство, может быть, лучше расположимся у меня в карете? И вы спокойно все объясните?

— Да, так будет лучше....Еще раз прошу меня простить. Я все объясню. Недавно у вас была, хммм... стычка с неким, хм.. шевалье, как вы говорите. И вы ранили его.

— Да, было и что из этого? Он что какой-то ваш родственник?

— Что вы!!! Упаси Господь от таких родственников! Он был моим врагом! Несколько лет тому этот мерзавец убил моего младшего сына, моему мальчику тогда было всего тринадцать лет, и он был не вооружен. И его подло убили. У нас не получилось сразу отомстить, а дуэли запрещены, — она расплакалась.

— Я сочувствую вашему горю, но...

— Дело в том, что этот мерзавец, убивший моего сына, сдох позавчера от раны, которую вы ему нанесли! Господь услышал мои молитвы и послал вас как ангела мщения. Я благодарна вам за это. Я привезла вам подарок — это отличные толедские клинки, когда-то давно, я заказала их для сына. Путь они послужат вам! И помните, у вас теперь есть верные друзья в Мадриде!

Ее слуги принесли футляр с этими самыми клинками, я открыла его и посмотрела — в нем оказались две шпаги и две даги.

— Прощайте, дитя мое, и простите старуху за эту небольшую остановку...

На этом мы расстались.

Мда... вот как оно обернулось. А ведь когда мы сталкивались во дворце, она меня не замечала. Ну да ладно...

Все дни пути домой отец пребывал в грустной меланхолии, молчал, отвечал невпопад, а чаще не отвечал вовсе. Не выдержав его молчания, я растормошила отца и спросила о причинах его тоски:

— Отец, я чего-то не могу понять? Мы успешно завершили порученное дело, везем в Париж договор о перемирии. Война хоть и не закончена полностью, но погибать больше никто не будет. Можно спокойно продолжать переговоры о мире. Так почему ты столь печален? Из-за мамы? Из-за того что ее нет с нами?

— Видишь ли, Мари, — отец тяжко вздохнул, — Все не так просто и радужно как кажется на первый взгляд. Король и герцог Оливарес подписали перемирие, но сами накапливают войска в Каталонии, на границе с нами. Войска эти в основном из кастильцев, а кастильцы и каталонцы давно враждуют между собой, более того, кастильцы в Каталонии ведут себя как захватчики — грабят, убивают, насилуют, даже оскверняют церкви. Я думаю, что уже летом в Каталонии из-за всего этого может начаться бунт. Очень сходная ситуация и в Португалии, и не только там, но и во всех странах захваченных Испанией. Я уверен, что когда бунты в Каталонии и Португалии начнутся, Ришелье решит поддержать восставших, дабы ослабить Испанию еще больше. Война продолжится. Но уже не во Франции.

— Да, я знаю и все это понимаю. Но если война будет не во Франции, и в ней будут участвовать каталонцы и кастильцы, а не французы, то это хорошо, и выгодно Франции, не так ли?

— Хммм... Ситуативно, именно сегодня — да, это выгодно Франции. Но для всего христианского мира внутренняя война католиков с католиками — это страшный грех, это извращенное самоубийство. Стратегически эта война должна быть закончена немедленно. Но слишком много идиотов хотят ее продолжения, ради удовлетворения своих мелочных амбиций...И мы ничего не можем в этом изменить. Разве что ликвидировать некоторых из этих идиотов? Но я не уверен что места убитых не займут еще бОльшие глупцы, и война разгорится с еще большей силой и станет еще ужаснее... А это печально... И когда каталонцы восстанут, а Мадрид делает все что бы это случилось, каталонцы будут готовы принять наши войска и стать вассалами Франции....

Комментарии на полях рукописи карандашом:

"Однажды наша королева Анна Австрийская, мать Луи XIV, во времена своего регентства, появилась на балу в платье, усыпанном кусочками зеркал. Это зеркальное платье стоило государственной казне огромных денег, и министр финансов — месье Кольбер — решил, что необходимо что-то срочно сделать, иначе страна разорится. Возможно, именно от этого платья и идут легенды про так называемые "алмазные подвески королевы Анны"?"

"В те годы доходы казны составляли 22 миллиона ливров, а расходы превысили 32 миллиона".

Апрель 1640 года.

Мадрид — Монфланкен.

Наше посольство закончено, документ о перемирии подписан Их Испанским Величеством и его министром Оливаресом, мы возвращаемся во Францию. Отец как всегда ехал верхом, а я с моей камеристкой Элизой путешествовала в нашей карете. До границы нас сопроводили испанские мушкетеры (мы везем ответные дары), а после нее остались только дюжина французских. К счастью все путешествие прошло спокойно.

Но неспокойно было у меня на душе. Меня терзали мысли о любви. Я пыталась представить свою встречу с Франсуа де Рокфёем и о том, скажет ли он мне то, на что я так надеюсь? Или мы останемся только сюзереном и вассалом и партнерами в парфюмерном деле?

Элиза была спокойнее, чем я, и только считала дни и мили, остающиеся до встречи с ее возлюбленным Джорджем. Элизе проще — они с Джорджем давно объяснились. Этот неполный год пошел Элизе на пользу — она подросла на три с половиной дюйма, и сформировалась, так что ее платья стали ей и коротки и малы. За это время Элиза превратилась из угловатого подростка с красивую девушку. Ей всего пятнадцать лет, она продолжает расти, я думаю, что еще через пару лет она полностью расцветет и превратится из просто красивой девушки в очень красивую. Скорее всего, даже красивее меня...

А Джордж... Джордж стал шевалье, Жоржем Ла Бастид (La Bastide). Я так решила еще до отъезда в Мадрид. Эти руины, которые он с Элизой уговорили меня им подарить, ранее никак особо не назывались. Бастида и бастида, и все, при том, что стать традиционной для Юга Франции полноценной "бастидой" эта крепостица не успела. Но коль это название прижилось, я и решила сохранить его и присвоить живущему в ней титул "шевалье Ла Бастид". А второй замок, в котором мой Франсуа разместил свою парфюмерную лабораторию, все быстро стали называть по его фамилии — шато де Рокфёй. Так написано в адресе письма, полученного мной в Мадриде. Вот приеду и посмотрю, что они сделали с обоими замками...

Мдаа... "мой Франсуа".... что-то я размечталась...

Тем временем в Англии происходило множество важных событий, за которыми мы всей семьей внимательно наблюдали. Особенно мама, находящаяся в Лондоне, в самой гуще этих событий и рассказывающая нам подробности, не известные широкой публике.

28 февраля 1638 года в Эдинбурге представителями шотландской аристократии, дворянства, духовенства и городов был подписан Национальный ковенант — манифест оппозиции, осуждавший попытки реформирования пресвитерианской церкви и предусматривающий совместные действия шотландской нации для защиты шотландского варианта христианской религии. Ковенант также утвердил супрематию парламента Шотландии в законодательной сфере, сохранив, однако, лояльность королю. Копии этого манифеста были разосланы в основные города и графства Шотландии, и по всей стране подписание и клятвы верности Ковенанту приняли массовый характер. Шотландский народ сплотился вокруг Национального Ковенанта на защиту своей веры.

На переговоры с ковенантерами король направил маркиза Гамильтона и предложил приостановить действие новых канонов и литургии. Однако это уже не могло удовлетворить шотландцев, требующих теперь полной ликвидации епископата. Провал миссии Гамильтона заставил Чарльза I расширить свои уступки: 10 сентября 1638 года было отменено действие "Пяти статей", всех новаций в богослужении и подтверждено "Негативное исповедание" введенное отцом Чарльза, королем Джеймсом. Король Чарльз также согласился на созыв генеральной ассамблеи шотландской церкви в Глазго. На выборах ковенантеры одержали полную победу. В результате ассамблея, отменив все церковные реформы короля, приняла решение об упразднении епископата. Это означало разрыв с королём и начало войн между Чарльзом I и его шотландскими подданными, вошедших в историю под названием "Епископские войны".

В это же время вспыхнуло восстание в Ирландии, где Чарльз собрал деньги у католиков, обещав им льготы, но не исполнил обещанного. Окружённому восстаниями и не имея средств к их подавлению, королю ничего не оставалось, как вновь собрать в Лондоне Парламент, (который потом получит название "Долгого парламента", поскольку заседал в течение 13 лет, с 1640 по 1653 год — ВП.) Парламент отменил все незаконные указы короля, упразднил "корабельную подать", распустил Звёздную палату, исключил из Палаты лордов епископов, а также принял Трёхгодичный билль, который обязывал короля созывать парламент каждые три года. Кроме того, депутаты потребовали суда над новым фаворитом Чарльза — министром Страффордом, которому был вынесен смертный приговор. Король вынужден был со всем этим смириться. Парламент настаивал, чтобы король признал за ним право назначать и смещать министров, а также контролировать все действия короля. Чарльз с негодованием отказался, заявив Парламенту:

— Если бы я согласился на это, то стал бы только призраком, пустой тенью короля.

Это заявление еще больше усилило конфликт, который пока, до поры, до времени протекал под спудом, но ни у кого не осталось уже никаких сомнений — скоро все рванет. Стороны просто копят силы и формируют союзы для решающей схватки.

Когда я читаю обо всем этом в маминых письмах, я очень беспокоюсь за маму — в Лондоне становится слишком опасно и ей самое время покинуть Англию, пока не стало слишком поздно. Или наоборот, нам всей семьей следует пересечь Канал и помочь англичанам и шотландцам отправить неблагодарного Чарли на плаху? Или и то и другое? Мама вернется во Францию и останется в Ла Фер с малышами, а я, отец, Жан Франсуа и возможно Жорж и мой Франсуа, мы отправимся в Англию вершить справедливость?

Ох, опять я говорю "мой Франсуа"... Не следует торопиться! Следует взять себя в руки и думать. Мда... Думать... "Думать об Англии"? Забавно получается. Как раз тот случай, причем дважды. Нет, это невыносимо мучительно, так думать. Скорее бы объясниться, и тогда решить окончательно.

Попробую думать о другом, не об Англии, а об Испании, которую я только что покинула, и куда мне не хочется возвращаться. Если конечно не последует прямого приказа Его Преосвященства. В Испании я ведь не только живописью и разговорами занималась. Я обзавелась многими полезными связями в кругу дам и монахинь -урсулинок — и это для меня, пожалуй, было самым полезным. А еще я потратила немало времени и средств на изучение на месте и в реальности испанского искусства фехтования — La Destreza. Книгу Жерара Тибо об этом искусстве я еще в монастырской школе изучила. Высокомерные идальго женщин в такие школы не пускают принципиально, так что пришлось маскироваться и потратить некоторые средства на pot-de-vin. Как известно, осёл груженый золотом войдет в любую крепость. Что я хочу сказать по итогу — дестреза вещь полезная, но ее слава изрядно преувеличена. И тоже самое я могу сказать обо всех известных мне фехтовальных школах — ни одна из них не является абсолютом, у каждой есть свои достоинства и, увы, недостатки. Но синтез всех систем, это да, это очень полезно. В итоговых поединках я победила, главным образом используя навыки фехтования, приобретенные во Франции и в Англии. По традиции, отсалютовав побежденным, я сняла маску и шляпу. Побежденные идальго тут же начали кричать, мол, они поддались даме из вежливости, и что в реальной драке все будет иначе. Я не стала их разубеждать и, улыбаясь, согласилась. Безусловно, в реальной драке все будет иначе. Но зачем мне рассказывать всем, что в реальной драке я сначала отстреливаю врага, а после добиваю подранков? Пусть это остается моей маленькой военной тайной. Но для себя я сделала главный вывод — наша аббатиса была права. И мама, утверждающая что стилет и пистолет гораздо полезнее шпаги, права абсолютно.

В Монфланкене, я отпустила Элизу повидаться с родителями, а отец, отдохнув пару дней у меня, отправился в Париж для доклада Его Преосвященству и королю. На следующее утро после приезда, на меня свалилась уйма дел, накопившихся в моих владениях за то время пока я отсутствовала.

Первым отчитался капитан моей стражи — ему удалось поймать еще одну шайку разбойников, предотвратив грабеж на ярмарке. Но больше всего он в замешательстве — он не знает, что делать с двумя юными воришками — братом, которому девять лет и сестрой, которой семь, оставшихся сиротами у которых алчные соседи растащили имущество родителей и потому вынужденных заняться воровством еды для выживания. Он не может решить, что с ними делать. В соответствии с кутюмами их следует казнить, но они дети, не по своей вине оказавшиеся в тяжкой ситуации. Как моя мама когда-то. Капитан не хочет брать грех убийства детей на душу. Я тоже. И что делать? Отдать девочку в монастырь урсулинок, как меня когда-то? В моих владениях есть такой, меньше и скромнее чем тот, в котором я жила. Но он есть, и школа при этом монастыре тоже имеется. А с мальчиком что делать? Кажется, есть монастырские школы для мальчиков. Поговорю я для начала с аббатисой и кюре. Может кюре о нем позаботится?

Вторым с докладом прибыл мой управляющий. Его отчет меня порадовал — дела идут хорошо, урожай в прошлом году был прекрасный, все налоги выплачены без недоимок, сделан запас зерна на будущее, виды на урожай в этом году тоже очень не плохие, мануфактуры работают как обычно. Все положенное мне он как обычно хранит до моего приказа. Что касается дел шевалье де Рокфёя, то и там все прекрасно, хотя и несколько позже, чем планировалось первоначально, но он выплатил условленные арендные платежи и мою долю в прибыли его парфюмерного дела. Дело сие расширяется, у него работает уже больше четырех дюжин людей обоего пола. Ну что ж, разберусь со срочными и важными делами в Монфланкене, и поеду в шато де Рокфёй, посмотрю на все сама.

Сказано — сделано. Мне оставалось менее часа пути до шато де Рокфёй, как на дороге я встретила самого шевалье Франсуа де Рокфёя. Я приказала остановить карету.

— Добро пожаловать домой, ваша милость! Я рад видеть вас в добром здравии. Вы стали еще прекраснее с тех пор как мы были вынуждены расстаться. Как только весть о вашем возвращении прилетела ко мне, я поспешил в Монфланкен что бы лично рассказать о том, как идут дела. Но я не надеялся встретить вас здесь...

Франсуа впервые высказал мне комплимент — это несколько удивило меня, обычно он молчун.

— Я тоже несказанно рада видеть вас, Франсуа. Сойдите с лошади и садитесь ко мне в карету — расскажете, как идут дела. А ты, Элиза, пока поедешь верхом.

Сия рокировка не заняла много времени. Франсуа прервал молчание первым:

— Ваша милость, госпожа виконтесса, я хочу отчитаться о том, как идет наше совместное дело...

— Франсуа, мы же давно договорились обращаться на "ты". А о том, как идут дела, мне уже все доложил мой управляющий. Нам следует объясниться в другом....

Я покраснела, я сама от себя не ожидала такого, давно, еще в монастыре я научилась не выражать эмоций. А тут, ну да что тут, момент такой единственный раз в жизни бывает.

— Франсуа, я понимаю, что я нарушаю все и всяческие традиции, и что девушкам не пристало первыми говорить об этом. Но я не могу больше поступать иначе и молчать, я все же скажу, потому как не могу более оставаться в неведении и томиться неизвестностью... Франсуа, я люблю тебя. Я влюбилась в тебя, наверное, с первого взгляда, но ты... — я едва не разрыдалась, но я взяла себя в руки и продолжила, — Ты меня не замечаешь, и теперь ты волен отвергнуть меня...

— Мари, о Господи! Вы любите меня! Господи, это же счастье! Видит Бог, я не смел даже мечтать о таком, я боялся заговорить с вами, с тобой, о любви. Но я тоже люблю вас! Я люблю тебя, Мари. Наверное, все произошло в нашу самую первую встречу, когда старый маркиз уговорил меня съездить к вам в гости вместе с ним ради портрета малышки кузины. Я однозначно понял, что люблю вас, когда ты располагалась с живописью под окнами моей лаборатории. Я любовался тобой, твоей работой, я был настолько увлечен всем этим, забывшись, я даже нарушил режим одной дистилляции, что едва не привело к пожару. Но свершилось чудо — я получил новый прелестный аромат, и назвал его в вашу честь. Я не смел заговорить с тобой о любви, потому что я был беден, и я знал что ты, одна из самых богатых невест в стране, уже отвергла несколько женихов, которых привлекали не ты, а твое имущество. Я боялся, что ты сочтешь меня точно таким же. Но сейчас, когда мое дело начало приносить стабильный доход, я уже мечтал о том времени, когда смогу посвататься к тебе не выглядя при этом нищим побирушкой. Но раз ты говоришь о любви уже сегодня, то...

Франсуа опустился на колено передо мной, что в карете чертовски неудобно, взял меня за руку, и спросил:

— Ваша милость, виконтесса Мари де Ла Фер, баронесса де Монфланкен, я, шевалье Франсуа де Рокфёй, я люблю вас всем сердцем и прошу вас стать моей женой. Клянусь любить и заботиться о тебе и наших детях всю жизнь, и быть тебе верным мужем пока смерть не разлучит нас!

— Да, Франсуа, да, любимый мой, я согласна стать твоей верной и любящей женой, любить тебя и заботиться о тебе и наших детях пока смерть не разлучит нас.

Он поцеловал мою руку — это безумно приятно, оказывается, а я поцеловала его в затылок. Его волосы пахнут волшебно и опьяняюще. Так мы ехали довольно долго, пока кучер Анри не крикнул:

— Мы прибыли в шато де Рокфёй, ваши милости.

Мне было ужасно тяжело удержаться от того, что бы не отпраздновать Пасху до Вербного Воскресенья. Но я смогла. В тот же вечер, скорее даже ночью, мы вернулись в Монфланкен. Франсуа стал гостем нашего кюре — приличия обязаны быть выполнены! И они будут выполнены! Как бы тяжко мне от этого не было!

А на следующее утро после мессы мы объявили о нашей помолвке. Еще до мессы, написав письма маме и отцу, я отправила с ними гонцов в Лондон и Париж. Надеясь, что отца гонец догонит еще по дороге. А сама полностью погрузилась подготовку к свадьбе, которую назначили на 9 июля. В суете и круговерти разных дел и забот незаметно прлетело две недели, и ко мне в Монфланен прибыл королевский курьер:

— Ваша милость, госпожа виконтесса Мари де Ла Фер?

— Да, шевалье, это я. Чем обязана?

— Вам приказ Его Величества! — торжественно объявил он, а передав мне пакет добавил, — Будьте любезны, распишитесь вот здесь!

— Отдохните с дороги, шевалье, скоро подадут обед, за обедом расскажете заодно и свежие парижские новости.

— Благодарю за приглашение, ваша милость, но я спешу на юг, там неспокойно и я обязан доставить и другие приказы.

Он откланялся и покинул Монфланкен, а я в полном смятении чувств вскрыла пакет. Первое письмо было увенчано королевской короной:

"Виконтессе Мари де Ла Фер, баронессе де Монфланкен, и шевалье Франсуа де Рокфёю с получением сего надлежит немедля прибыть в Париж в распоряжение Его Преосвященства кардинала Ришелье.

Луи"

А вторым письмом была простая записка от Его Преосвященства:

"Мари, дитя мое, я поздравляю вас и вашего избранника.

Увы, мое здоровье и государственные дела не оставляют мне ни малейшей возможности дабы обвенчать вас в вашем Монфланкене, как мне бы того хотелось.

Посему Вы с женихом прибудете в Париж, дабы я мог лично обвенчать вас в соборе Нотр-Дам, 9 июля. Ваша родители уже извещены об этом, и ваша матушка тоже прибудет в Париж к дню вашей свадьбы. Поторопитесь!

Ришелье"

Я показала эти письма Франсуа. Интересно, как Ришелье угадал с датой? Хотя о чем это я? Отец рассказал...

— Что будем делать?

— Выполнять приказ, у нас нет выбора, милый мой. Такое венчание — это высшая честь. Нам будут многие завидовать. Очень многие. Но это, хммм, троянский конь. Я не удивлюсь, если после церемонии нас разлучат, любимый мой.

— Как разлучат??? Арестуют и запрут в Бастилию???

— Нет, ничего столь ужасного не случится. Я так думаю, что тебе придется забыть о парфюмах и познакомиться с ароматом сгоревшего пороха. Скорее всего, после венчания ты получишь королевский приказ, который улыбаясь, передаст тебе Ришелье со словами: "Дорогой барон, ваша рота ждет вас под стенами Арраса, доставьте его нам!". А меня отправят в Испанию снова, там становится очень не спокойно...

— Понятно, армия так армия... Если я не люблю убивать то это вовсе не значит что я не умею это делать. Впрочем, ты тогда все видела....

— Твой управляющий сможет вести дело без тебя? Я ведь ничего не смыслю во всех этих процессах дистилляция и экстрактации...

— Хммм... Пожалуй сможет. Но не все. Некоторые рецепты — мой секрет. Я запишу их для тебя. А ты зашифруешь все, как ты это обычно делаешь...

— Хорошо... Я думаю нам надо обвенчаться немедленно, тайно, без оглашений, только ты, я и кюре. Дабы перед Господом нашим быть законными мужем и женой. А церемония в Нотр-Дам, это безусловно престижно. Сделать так, потому что.... Я боюсь, что у нас не будет медового месяца после нее. Зато у нас будет большое путешествие в Париж, хммм... свадебное путешествие! Пару недель у нас будет для счастья!

— Пару недель в пути? Мы можем и быстрее добраться! — возразил Франсуа.

— Пожалуй ты прав, мой любимый, лучше быстрее. Наш дом на Королевской площади гораздо удобнее всех гостиниц и постоялых дворов всего мира! И не забывай, в дороге нам придется делать вид, что мы все еще только жених и невеста!

Мы так и сделали. Кюре, прочитав полученные мною письма, и выслушав мое короткое объяснение, обвенчал нас немедленно. А венчание в Нотр-Дам, которое проведет Ришелье? Будет еще одним! В конце концов, Дочь Франции венчали дважды!

А чем я хуже????

9 июля 1640 года.

Нотр-Дам, Париж.

Так и вышло. Нас с Франсуа обвенчали в Нотр-Дам. Причем обвенчали в самом соборе, а не на специально построенном помосте подле него, как пятнадцать лет тому первый раз венчали Дочь Франции Генриетту-Марию, выходящую замуж за короля Англии Чарльза I. Ради такого события моя семья впервые за многие годы собралась вся, приехала не только мама из Лондона, но и все мои младшие братья и сестра — отец привез их из Ла Фер. Отец выглядел просто потрясающе — на его темносинем бархатном камзоле сиял крест Ордена Святого Духа, а шею украшал испанский орден Золотого Руна. Мужчины явно завидовали, а дамы...., а дамы, я бы сказала, были готовы выпрыгнуть из своих платьев только ради одного его благосклонного взгляда.

Мама выглядела прекраснее отца, скорее как моя сестра, а не моя мама. На ее платье, сшитом из того же бархата что и камзол отца, на летнем солнце сиял усыпанный бриллиантами, медальон с портретом Генриетты-Марии. Блеск камней слепил настолько, что казалось бы, еще немного и алчные придворные жадины не удержатся и попробуют украсть эту драгоценность, бросившись в экстазе на шпаги отца и брата.

Церемонию действительно проводил сам Ришелье. Более того, произошло даже то, чего я и во сне представить себе не могла — мою свадьбу почтили своим присутствием Их Величества — король Франции Луи XIII, а королева Анна Австрийская вела за руку малыша Дофина Луи-Дьедонне. Мой Франсуа, (теперь уже действительно мой!), хотя и был очень давно сиротой, но сегодня его сопровождали невесть откуда появившиеся дальние родственники, среди которых немало с титулами маркизов и герцогов. Теперь, когда Франсуа стал моим супругом, они все вспомнили о своем родстве. Обе роты мушкетеров и гвардейцев выстроились у входа в собор, не столько для охраны Их Величеств, сколько для того что бы оказать почести дочери своего товарища. Были на моей свадьбе и мои подруги — Матильда с супругом и сыном, и наша аббатиса, Луиза де Вонж со своим супругом капитаном де Вонж. Были и друзья отца — Арамис, Портос с супругой и даже д"Артаньян, с какой-то новой пассией.

Я долго думала, какое же платье мне сшить на свою свадьбу? Мне совершенно не нравятся ни английские, ни французские, ни испанские моды и традиции, свадебные тем более. Посему я решила основать свою собственную традицию — я сшила (не сама, а руками лучших портных Парижа, конечно же!) белое платье. Да-да, именно белое! Совершенно не практичное, как говорят, белое платье из бархата и шелка, почти без вышивки, только с синими сапфировыми пуговицами, идеально гармонирующими с цветом моих глаз. И с таким же, сапфирового цвета, костюмом моего Франсуа. Золотым, украшенным сапфирами, был бант из рукоятей и гард моих даг, с которыми я не расстаюсь никогда, на моей талии, под шлейфом. Моя прическа была украшена флердоранжем — белоснежными цветами апельсинового дерева. Идеальное сочетание с платьем! Мой шлейф несла моя камеристка Элиза, для которой тоже сшили сходное белое платье, только намного скромнее, без шлейфа. Все же сегодня не она выходит замуж. Рядом с Элизой, за моим Франсуа шел его best man — Джордж, жених Элизы, одетый в костюм почти такой же, как и Франсуа.

Я не стала брать с собой традиционный букет из лука, чеснока и прочих пряных трав с резким запахом для отпугивания злых духов и охраны от них. Для охраны есть мушкетеры, и мы ведь парфюмеры, не так ли? Посему у меня был скромный букет из разных полевых цветов, запах которых был усилен эссенциями, сделанными моим Франсуа. Все же в Париже летом благоухают вовсе не розы. Хорошо хоть в соборе пахнет только ладаном и воском, а не уличной грязью. После венчания, выходя из собора и проходя под рядами шпаг, поднятых мушкетерами и гвардейцами над нашими головами, я немного оступилась на неровной мостовой, и едва не упала — мой Франсуа подхватил меня — но я выронила свой букет. Его тут же подобрала какая-то девочка, стоявшая в строю мушкетеров и прижимавшаяся к своему отцу — одному из мушкетеров. Детей позади строя мушкетеров было много... Я выпрямилась, погладила ее по голове и сказала — "Оставь себе и пусть он передаст тебе немного счастья и удачи, девочка!".

Говорят, что мое белоснежное платье так сияло на летнем солнце, что вскоре после свадьбы по Парижу распространилась легенда — якобы ангел небесный сошел на землю, и охранял меня от сил зла своим ангельским сиянием!

После венчания, когда все уже начали расходиться, Элиза о чем-то пошепталась с Джорджем, и ведя его за руку, подошла к Ришелье, уже собирающемуся сесть в свою карету и покинуть торжество. Элиза присела в реверансе перед кардиналом, а Джордж, сняв шляпу, опустился рядом на правое колено.

— Ваше Высокопреосвященство! Явите еще одну милость, молю вас! Обвенчайте и нас, ну пожалуйста! — быстро сказав все это детским голоском, Элиза разрыдалась.

Ришелье был потрясен этой сценой и спросил меня довольно строго:

— Мадам де Рокфёй, сделайте милость, представьте мне сие очаровательное дитя и... и ее жениха, я так понимаю?

— Ваше Высокопреосвященство! Да, это мои добрые и верные вассалы. Элиза, дочь моего управляющего, моя верная и надежная спутница и помощница в моих путешествиях, в том числе в недавнем, в Испанию. Элиза прекрасно владеет и пером и шпагой — она обучалась у лучших мастеров дестрезы, но, как и я, предпочитает пистолеты! И ее жених, еще недавно сэр Джордж Кастл (от волнения я забыла английскую фамилию Джорджа, и перевела его нынешнюю французскую на английский язык), а с недавних пор шевалье Жорж Ла Бастид! Он самый меткий стрелок на большие дистанции из всех кого я знаю! Из своего мушкета, с двух сотен ярдов он попадает в подброшенный фартинг!

— Вот как, спутница в Испании? Прекрасно, прекрасно... А, Джордж, я так понимаю, он из друзей вашего брата?

— Не совсем так, Ваше Высокопреосвященство. Джордж несколько лет служил у моей матери в Англии, но после известных вам событий был вынужден покинуть эту страну, и обрел свое счастье здесь, в Париже! Джордж не богат, но беззаветно верен и храбр, и он ищет возможности отличиться на поле брани!

— Хммм... Вот как?! Понимаю, понимаю... Хорошо, дети мои..., ради ваших прекрасные глаза, юная мадмуазель, что бы они не проливали слезы, и вашего мужественного жениха, я обвенчаю вас. Завтра... Нет, увы, только после завтра. Но не здесь, в соборе, а моей часовне в Пале-Кардиналь!

Когда Ришелье уехал, я подошла к Элизе, обняла ее и Джорджа, сказала им тихо, так, что бы посторонние не слышали:

— Мои верные и добрые вассалы! Я разрешаю вам, нет, я приказываю вам немедленно праздновать Пасху! Еще до Рождества! Сегодня же ночью! Или даже прямо сейчас, в соборе за алтарем или на его колокольне! (я немного пошутила насчет алтаря и колокольни, чтобы привести в чувства растерявшихся друзей).

— Но почему??? — глаза Джорджа, прекрасно знающего мое отношение к нарушению брачных традиций (скажем так!) едва не вылезли из орбит. Элиза вытерла слезы и тоже недоуменно уставилась на меня.

— Потому что медового месяца у вас не будет, друзья моя! А первая брачная ночь может быть отложена неизвестно на сколько!

— Но почему??? — они оба еще ничего не понимали.

— Потому, Элиза, что ты только что отказалась от всего этого, уговорив Его Преосвященство венчать вас. Ришелье ничего не делает просто так! Если он кого-то венчает, то только за какие-то выдающиеся заслуги! А вы еще ничего не сделали! Мое венчание здесь — это благодарность моему отцу и аванс мне на будущее. И даже я, с ужасом ожидала, что сразу после венчания он отдаст приказ моему Франсуа немедленно отправиться в армию. Вас ждет тоже самое! Эту высочайшую милость с вашим венчанием вам придется отслужить! И очень скоро! Я уверена, послезавтра, после вашего венчания мы все получим новые королевские приказы, и отправимся неизвестно куда. Так что не теряйте времени зря!

— Отслужить? Мне??? Мне что придется разделить с ним?... — испуганно спросила Элиза.

— Нет, Элиза, эта не такая служба, как ты только что подумала! — я рассмеялась, — На этой службе тебе придется проявить твой ум, решительность и смелость ради Франции. Проявить все это так же смело и решительно, как ты только что сделала, упросив Ришелье. А в остальном... Вспомни Испанию и наши дела там?!

— Ах, вот оно что!... — Элиза несколько успокоилась, — С таким я справлюсь...

— Если бы на нас все не глазели, я бы и сама с Франсуа прямо сейчас забралась на колокольню собора! — шепнула я на ушко все еще пребывающей в растерянности Элизе, — Но ваше отсутствие никто не заметит! Так что не теряйся! Смелее!

Я угадала все. Или если быть честной с самой собой до конца, то почти все. Его Преосвященство оказался невероятно милосерден и щедр. Он подарил Элизе с Джорджем три дня, а нам с Франсуа целую неделю после венчания. 17 июля утром, к нам прибыл один из гвардейцев и сказал:

— Ваши милости, вам надлежит немедленно прибыть в Пале-Кардинал для получения дальнейших приказов Его Преосвященства. Карета у подъезда уже ждет вас!

И вот я с Элизой возвращаюсь на Юг, отец отбыл туда еще утром после моей свадьбы. Каталония восстала, как отец и предсказывал, и нам предстоят трудные переговоры с вождями восставших. Мама с братьями и сестрой пока еще побудет в Ла Фер и вскоре вернется в Лондон, там тоже все очень сложно, но про это я уже говорила. Мой Франсуа, пока еще не барон, уже отбыл в армию, на осаду Арраса, командовать ротой. Всего-то час тому.... А куда отбыл Джордж, получив свой приказ, осталось тайной даже для Элизы.

Расставаясь с любимым не известно на сколько, я пересказала ему совет отца, прошедшего много военных компаний: "Никогда не рискуйте понапрасну, не лезьте на рожон, и никогда не посылайте своих людей и не лезьте сами туда, куда следует посылать ядра и пули!"

После моего венчания Ришелье сказал отцу:

— Вы совершили невозможное, мой друг. Вы привезли мне страх Мадрида, скрепленный королевской печатью. Теперь мы знаем их цену. Я очень хочу мира! Но мира уже не будет, как мне того хотелось — каталонцы восстали. Поэтому мы ударим сейчас, чтобы помочь и им и Франции.

— Ваше Высокопреосвященство, Мадрид уже горит с двух концов. Уверен, уже очень скоро каталонцы будут готовы впустить наши войска, а еще есть Португалия...

А еще перед свадьбой мама сказала мне:

— Помнишь историю моего суда? Мушкетеры до сих пор пьют в тавернах, празднуя, как они изящно избавились от претендента на титул лорда Винтера, и верят, что они совершили подвиг ради прекрасных дам. А бедняжка Бонасье, ради которой всё изначально затевалось, едва не осталась у разбитого корыта, как только вертопрах гасконец наигрался в любовь и умчался за очередной юбкой или чинами. Ей несказанно повезло с мужем, так очень редко с кем бывает.... Никогда не мешай мужчинам верить в их красивые трагедии и совершать глупости ради нас, особенно если эти красиво поставленные нами трагедии помогают нам замести следы наших дел! Но всегда помни: шпага шевалье хороша на войне, а твою судьбу должен решать только твой собственный ум!

Перед венчанием Элизы мы поменялись нашими платьями — ведь теперь моя роль скромнее, я теперь подруга невесты. К моему удивлению, у цветочника не оказалось более флердоранжа, а из всех белых цветов у него оставались только белые лилии. И эти лилии, (королевские белые лилии!) украсили наши прически.

После свадьбы Элизы, которую видело очень мало народу, в отличие от моей, в Париже появилась новая легенда — Кардинал Ришелье венчал внучку короля Анри IV!

Но как по мне, я предпочитаю быть единственной и неповторимой мадам Мари де Рокфёй, виконтессой де Ла Фер и баронессой де Монфланкен в своем праве, чем одной из многочисленных бастардесс веселого короля!

Хроника событий и факты:

• Арпан Парижа (Arpent de Paris): Один из стандартов измерения площадей земельных угодий, составлял около 3419 кв.м, или около 0,84 акра.

• Арпан вод и лесов (Arpent des eaux et forêts): Был больше, около 5100 кв.м.

• jus primae noctis, droit de prélibation, gésir soubs le seigneur — букв.: "лежать под господином" — т.н. "право первой ночи", чего опасались даже дворянки.

Вопрос не однозначен, возможно мифичен почти полностью, хотя сохранились некоторые документы.