Тиберий

Затем наступил черед Тиберия. Он должен перенести жену через порог, чтобы она не споткнулась, потому что споткнуться на пороге считается наихудшим предзнаменованием. Он наклонился, подхватил ее на руки. Она была легче Випсании, от нее пахло не лавандой и шерстью, а восточными духами, сладкими, приторными, чужими. Ткань оранжевого покрывала скользнула по его лицу.

— Ну же, Клавдий, — прошептала она ему на ухо, так, чтобы не услышали гости. — Улыбнись, мы ведь так счастливы.

Тяжелые дубовые двери закрылись за ними, гул толпы отрезало, как ножом. В атриуме было тихо, темно и пусто. Только светильники на алтаре ларов мерцали, отражаясь в мозаичном полу. Он опустил ее на ноги, и она, не удержавшись, чуть качнулась вперед, опершись ладонью о его грудь. Мгновение они стояли так, в тишине, нарушаемой только их дыханием. Потом Юлия выпрямилась и отступила на шаг, в круг света от масляной лампы.

— Ну, — сказала она, и голос ее прозвучал глухо из-под покрывала, — давай уже покончим с этим.

Она не спрашивала, она приказывала. Тиберий не ответил. Он подошел к ней, его руки поднялись к ее голове.

Первым был фламмеум. Оранжевая ткань, плотная, чуть шершавая на ощупь, скрывала ее лицо. Он взялся за край покрывала и медленно потянул его назад. Ткань заскользила по волосам, цепляясь за невидимые заколки, и, наконец, упала на плечи, открывая ее лицо. Юлия смотрела на него в упор. В полумраке атриума глаза ее казались почти черными. Она не улыбалась, но в уголках губ таилась все та же усмешка, не веселая, не злая, а какая-то оценивающая, как будто она все еще проверяла его на прочность.

Теперь витты. Шерстяные ленты, стягивающие волосы в замысловатый свадебный узел, шесть прядей, уложенных вокруг головы, полагается расплетать мужу. Тиберий поднял руки снова. Его пальцы, грубые и мозолистые, казались чужими в этих шелковых прядях. Он нашел конец первой ленты и потянул. Узел не поддавался.

— Осторожнее, — сказала Юлия. — Если порвешь, быть беде.

— Я знаю.

Он распутывал витты медленно, одну за другой, стараясь не дергать. Ленты ложились на пол, змеясь по мозаике. Ее волосы, освобожденные, рассыпались по плечам — светлые, почти золотые в дрожащем свете лампы, и от них поднимался запах восточных масел, густой и приторный. Не такой, как у Випсании, чужой. Тогда, с Випсанией, они не стали их расплетать до конца, решили наплевать на предзнаменование. Зря.

Осталось последнее, геркулесов узел. Юлия усмехнулась:

— Ну же, Клавдий. Ты брал альпийские крепости, неужели этот узел тебя остановит?

Он не стал отвечать. Нашел нужную петлю, потянул в сторону, узел ослаб, пояс упал на пол, обвив ее тунику свободным кольцом.

Они стояли лицом к лицу. Ее туника, освобожденная от пояса, теперь свободно ниспадала, обрисовывая фигуру. Она была красива, он не мог этого не признать, даже сейчас. Он протянул руку и взял край ее туники, ткань была тонкой, почти прозрачной. Потянул ее вниз, медленно, давая ей время остановить его. Она не остановила. Туника соскользнула с одного плеча, потом с другого, упала к ногам.

Все, ритуал завершен. Перед ним стояла его жена, и никакие боги, никакие законы, никакие отцы уже не могли этого изменить. Юлия стояла перед ним, не прикрываясь, не стыдясь, и смотрела на него все так же пристально.

— Какой ты красавец, — сказала она. — Я мечтала о тебе с детства.

"Навряд ли найдется патриций, о котором ты не мечтала", подумал Тиберий. Но вслух ничего не сказал, он ведь не такой тупой солдафон, как думают некоторые, он понимает, что говорить можно, а что лучше не надо. А она привлекательна, очень даже, и смотрит эдак, типа, делай со мной что хочешь, супружеский долг не сложно будет исполнить.

31 год

Триклиний утопал в золоте и дыму. Десятки масляных светильников, подвешенных на бронзовых цепях, заливали зал дрожащим янтарным светом, в котором все казалось ненастоящим: лица гостей — масками, вино в кубках — кровью, улыбки — оскалами. Воздух был густым и сладким от благовоний, которые рабы подливали в курильницы, и от запахов жареного мяса, пряных соусов, пролитого фалернского. Греческие кифаристы в углу перебирали струны, их музыка, тягучая, приторная, смешивалась с гулом голосов, звоном кубков и взрывами смеха.

Тиберий возлежал на почетном месте, на нем был пиршественный наряд пурпурного цвета, на голове — венок из плюща, сползший набок. Он держал в руке серебряный кубок и делал вид, что слушает старого сенатора, распинавшегося о налоговых сборах в Азии. Он кивал, даже что-то отвечал, коротко, односложно, но достаточно, чтобы соблюсти приличия.

Юлия возлежала на соседнем ложе. Она была в своей стихии. Полупрозрачный шелк струился по ее плечам, в прическе сверкал жемчуг, на щеках играл румянец, не от жары, а от вина и возбуждения. Вокруг нее кружились молодые патриции, сыновья сенаторов, всадники, поэты. Они наперебой острили, подливали ей вино, ловили каждый ее взгляд. Она смеялась, громко, заливисто, но ее взгляд то и дело возвращался к мужу. Она дразнила его, принимала знаки внимания от других, смеялась чуть громче, чем следовало, наклонялась к собеседникам чуть ближе, чем позволяли приличия. Она не пыталась его унизить, она пыталась его задеть.

Семпроний Гракх остановился у ложа Юлии, наклонился, чуть ближе, чем позволяли приличия, и что-то прошептал. Юлия взорвалась смехом, но на этот раз ее смех был наигранным. Она ударила Гракха веером по плечу и бросила быстрый взгляд на Тиберия. Тот сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Юлия нахмурилась, едва заметно, и снова повернулась к Гракху.

Тиберий отставил кубок. Медленно поднялся. Старый сенатор осекся на полуслове.

— Прошу простить, — сказал Тиберий. — Мне нужно переговорить с Гракхом.

Он подошел к ложу Юлии. Гракх, заметив его приближение, выпрямился, его улыбка стала чуть напряженной.

— Гракх, — произнес Тиберий негромко. — Пройдемся.

Он не спрашивал, не предлагал, он просто положил руку на плечо Гракха, тяжело, по-солдатски, и увлек его в сторону, подальше от гостей, к колонне, где было темнее.

— Ты сегодня в ударе, — сказал Тиберий, глядя ему прямо в глаза. — Остроты, шепот на ухо, смех, Юлия счастлива. Я рад.

Гракх открыл рот, чтобы ответить, но Тиберий не дал ему сказать. Его пальцы чуть сжались на плече собеседника, ровно настолько, чтобы тот почувствовал силу.

— Но ты, кажется, забыл, чья она жена, — продолжил Тиберий все тем же ровным, почти ленивым тоном. — Я не устраиваю сцен, я не кричу, я просто запоминаю. Мне может показаться, что ты переступил черту...

— Ничего такого не было! — воскликнул Гракх. — Юлия — прекрасная женщина, но я уважаю твой дом и никогда...

— Вот и хорошо, — Тиберий отпустил его плечо. — Рад, что мы друг друга поняли.

Гракх кивнул и быстро, почти бегом, удалился. Тиберий проводил его взглядом и медленно, размеренным шагом вернулся на свое ложе.

— Что ты ему сказал? — спросила Юлия, когда он снова взял кубок.

— Ничего особенного, — ответил Тиберий. — Просто поговорили.

Она хотела что-то добавить, но он уже отвернулся к старому сенатору, который снова забубнил о налоговых сборах.

Перистиль был тих и пуст. Старые оливы, посаженные еще дедом, тянулись узловатыми ветвями к темнеющему небу. Фонтан журчал едва слышно, вода сочилась из мраморной маски фавна тонкой, усталой струйкой. Сухие листья шуршали по мозаике, сбивались в кучки у колонн, пахли прелью и близкой зимой.

Друз вошел шумно, не потому что хотел нарушить тишину, а потому что иначе не умел. Его лицо, обветренное германскими ветрами, сияло здоровьем и той особой, легкой радостью, которая бывает только у людей, живущих в ладу с собой. На днях он вернулся с Ренуса, разбил хаттов и сугамбров, расширил империум до реки Монус, Август не дал ему ни триумфа, ни овации, но утвердил звание императора — полководца-победителя, в этом он обошел Тиберия, тот этой почести пока не удостоился. Сенат рукоплескал, Август обнимал его как родного сына, Друз был на вершине славы.

Тиберий сидел на каменной скамье в тени колоннады, и смотрел, как увядают цветы на клумбе. На нем была темная шерстяная туника без пояса, он сидел, ссутулившись, уперев локти в колени.

— Брат! — Друз подошел и без церемоний плюхнулся рядом, хлопнув его по плечу. — Ты выглядишь так, словно скучаешь по болотам Паннонии!

Тиберий не ответил, промолчал. Друз перестал улыбаться.

— Какие-то новости из Паннонии? — спросил он осторожно, меняя тему. — Там все спокойно?

— Спокойно. Легионы стоят. Варвары укрощены.

— Хорошо, — Друз помолчал. Потом осторожно спросил: — Как Юлия?

Тиберий повернул голову и посмотрел на него. В этом взгляде было что-то такое, от чего Друз осекся.

— Прости, — сказал он тише. — Я не хотел...

— Она такая же, как всегда, — Тиберий отвернулся. — Веселая, общительная, щедрая на ласки. Неглупая, как ни странно. Только я ее не люблю.

Друз опустил глаза, он не знал, что сказать. Его собственный брак с Антонией младшей был тихим, ровным, счастливым. Он никогда не понимал, что значит жить с женщиной, которая тебе безразлична. Но он хотел помочь.

— Ты знаешь, — сказал он, — я не очень красиво говорю, я солдат, а не философ. Но я вижу, что тебе больно. И я хочу, чтобы ты знал: я рядом. Ты мой брат, самый близкий человек на свете. Если я могу что-то сделать...

— Ты не можешь.

— Но я могу хотя бы выслушать.

Тиберий молчал. Потом встал, медленно, тяжело, словно на плечах у него лежала невидимая лорика.

— Ты не знаешь, что такое потерять себя, — сказал он тихо.

— Что?

— Ты не знаешь, что такое потерять себя, — Тиберий говорил спокойно, почти буднично. — Ты успешен, любим, ты император, гордость Рима. Тебя не заставляли предать женщину, которая была твоей душой. Ты не стоял перед алтарем и не клялся в верности той, к которой тебя привели на случку, как пса. У меня после свадьбы стало плохо с головой. Иногда плачу, когда никто не видит. Иногда кажется, что я — это не я, будто все, что со мной происходит, происходит не со мной, будто я герой поэмы, которую сочинил кто-то другой. Возможно, я схожу с ума.

Друз поднялся следом, его лицо было растерянным.

— Тиберий, я только хотел...

— Я знаю, — Тиберий обернулся. Его глаза, светлые, клавдиевские, смотрели на брата с болью, но без ярости. — Ты хотел помочь. Ты всегда хотел мне помочь. Я тебя за это люблю, — он помолчал. — Но ты не можешь помочь. Никто уже не может.

Тиберий отвернулся, прислонился лбом к колонне и закрыл глаза. Плечи его задрожали, но не от слез, это было что-то вроде судороги.

— Я тебе не завидую, — сказал он глухо. — Понимаешь? Не завидую. Ты сполна заслужил все, что у тебя есть, ты лучший из нас. Я горжусь тобой. Но когда я смотрю на тебя, счастливого, любимого, цельного, я вижу то, чего у меня никогда больше не будет. Это не твоя вина.

— Тиберий...

— Уйди, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Я сейчас буду рыдать, тебе не стоит этого видеть. Завтра снова стану нормальным. А сейчас уйди.

— Я люблю тебя, — сказал Друз. — Что бы ни случилось, каким бы ты ни стал. Ты мой брат.

Тиберий не ответил. Друз развернулся и пошел к выходу.

Детская была единственным местом в его доме, где пахло мирно. Теплым молоком, которое кормилица только что подогрела на жаровне. Пчелиным воском, которым рабы натирали деревянные панели. Кедровым маслом, защищавшим мебель от жучков. Эти запахи были из другой жизни, той, которой больше не стало. Где была она.

Тиберий вошел без стука и жестом отослал кормилицу. Та поклонилась и исчезла за дверью.

В колыбели спал его сын. Друзу младшему было два года. Он лежал на боку, поджав колени к животу, и дышал ровно и тихо. Темные кудри, точь-в-точь как у Випсании, разметались по подушке. Маленький кулачок сжимал игрушечный деревянный гладиус, который ему подарил дед Агриппа незадолго до смерти. Настоящий меч, только крошечный.

Тиберий опустился на колено у края колыбели. Протянул руку и провел пальцем по мягкой щеке мальчика, едва касаясь. Кожа была теплой, бархатистой. Друз сморщил нос во сне, точь-в-точь как она, когда сердилась, и что-то пробормотал. Тиберий замер, боясь разбудить, сердце сжалось от невыносимой, удушающей нежности.

И тут же он одернул себя. Нежность — это слабость. Слабость погубит его.

Он убрал руку. Посмотрел на мальчика, на беззащитное лицо, мягкие кудри, пухлые пальцы, сжимающие игрушечный меч, и внутри у него что-то перевернулось. Осторожно, двумя пальцами, вытянул деревянный гладиус из кулачка спящего сына. Мальчик не проснулся, только вздохнул и перевернулся на другой бок. Тиберий держал игрушку на ладони и смотрел на нее. Маленький меч. Маленький воин. Маленький Клавдий.

— Они забрали у нас твою мать, — сказал он тихо. — Но тебя они не получат. В твоих жилах течет кровь Клавдиев. Ты выживешь. Вопреки им всем.

Мальчик во сне потянулся, его маленькая рука нашарила отцовский палец, вцепилась в него с неожиданной, цепкой силой. Тиберий замер. Он боялся пошевелиться, боялся разбудить, боялся разрушить это мгновение.

Тени от светильника на стене сделали их фигуры похожими на древний, высеченный из базальта монумент: огромный воин, склонившийся над ребенком, и крошечная рука, сжимающая его палец.

Он не знал, сколько времени прошло. Минута, час или вечность, какая разница? Потом он медленно, осторожно высвободил палец. Укрыл сына до плеч. Положил деревянный гладиус рядом с подушкой, под правую руку.

Встал и вышел из детской так же бесшумно, как вошел. Кормилица ждала за дверью. Он не сказал ей ни слова, только кивнул, разрешая вернуться.

Крепость стояла на вершине холма, стены ее были сложены по варварскому обычаю — бревенчатые срубы, забитые землей и камнями. Такую стену трудно поджечь, трудно разбить тараном. Бревки знают толк в обороне.

Тиберий стоял на трибунале, насыпном командном пункте. Вокруг крепости, словно кольца змеи, обвились римские контрвалационные линии. Месяц легионеры рыли землю и таскали бревна. Месяц баллисты методично молотили по стенам и за стенами.

Рядом с Тиберием стоял молодой трибун Гай Веллей.

— Дукс, — сказал он, не сводя глаз с крепости, — разреши мне повести людей на штурм. Две соседние башни повреждены, мы возьмем стену за час.

Тиберий не обернулся.

— Отказано.

— Но дукс...

— Посмотри на стену, Веллей, — Тиберий говорил тихо, но отчетливо. — Ты хочешь положить когорту ради эффектного жеста?

— Я хочу победить.

— Победа — это не эффектный жест. Победа — это когда враг сдается, потому что у него нет другого выхода.

Он указал на крепость.

— Через три дня они начнут резать лошадей. Через пять — друг друга. Время — наш лучший легион, трибун. Ждать.

Веллей сжал челюсти, но промолчал. Он знал, что спорить с Тиберием бесполезно.

На третий день варвары решились на прорыв. Ворота крепости внезапно распахнулись, огромная, воющая масса воинов лавиной скатилась с холма. Они были вооружены мечами и топорами, их лица были покрыты специально нанесенными шрамами, их глотки издавали боевой клич. Они выбрали местом атаки недостроенный форпост четвертой когорты, где линия обороны была слабее всего.