Упокоиться в Магдале. Том 1

— Если я провалю это задание, меня выгонят из монастыря, — лёгким тоном сказала она и деликатно, почти беззвучно сделала ещё глоток вина.

Кусура не мог подобрать слов, настолько серьёзность слов не совпадала с её тоном.

— И из-за такой ерунды лезть в мастерскую алхимиков? Так ты, наверное, думаешь?

Она казалась совершенно беззащитной, всего лишь предметом для насмешек, но сейчас она попала в самую точку, и Кусура несколько растерялся.

— Я и сама так думаю. Но даже если я попаду в другой монастырь, меня, наверное, выгонят и оттуда. Так было всегда и, как ты говорил... всегда, наверное, будет.

Кусура по-прежнему ничего не мог сказать.

Впрочем, и Фенесис, похоже, не собиралась останавливаться.

— Я родом из мест, которые здешние люди называют "землёй обетованной".

Кусура был искренне удивлён. На лице Фенесис, наблюдавшей за уличной суетой, всё ещё держалась улыбка.

— В самом деле... мне никогда не доводилось слышать имя Фенесис.

— Это далёкая-далёкая страна на востоке, — прищурившись, заговорила Фенесис, и по её лицу пробежало выражение тоски.

Однако от этой короткой фразы для Кусуры словно был сорван слой покровов с тайн этой девушки.

— Ты приняла веру?

Чуть пожав плечами, Фенесис с лёгкой ухмылкой посмотрела на Кусуру.

— Бывшая язычница, которой нет доверия. Так меня воспринимают, куда бы я ни пошла.

Вон оно как, подумал Кусура, на сей раз уже он отвёл взгляд.

— Но я даже не была язычницей. Мой род десятилетиями кочевал на той, опустошённой войной земле. Проклятый род, ненавидимый, презираемый. Даже в мирное время нас, кажется, казнили за преступления, которых мы не совершали. Тем более во время войны во имя веры, наш род терял одного за другим в постоянном бегстве, пока я, единственной выжившей, не добралась до города, где остановилась.

В каждой стране, в каждом крае и в каждом городе всегда есть такие люди. Причин тому нет счёта: кто-то что-то сделал в прошлом, кто-то занимался нежелательной деятельностью. А к этому были привезённые с востока, их всех объединяли как бывших неверных. Этого уже больше чем достаточно для подозрений.

Фенесис попала в монастырь, вероятно, в результате ещё одного расчёта рыцарей о прибыли и убытке. Подобных ей было легко использовать как расходный материал.

Но раз так, истории таких людей имели общие закономерности. Кусура нахмурился и отпил вина, уже догадываясь, что последует дальше.

— А потом и в этом городе, куда я добралась, меня снова чуть не убили. До тех пор нашему роду никто не помогал, и я даже не думала бежать. Но...

— Тебя спасли рыцари, — закончил Кусура.

Лёгкое удивление скользнуло по лицу Фенесис. Но через миг на её губах появилась мягкая улыбка, вероятно, она увидела в Кусуре того, кто её понимает.

Как человек, которого тоже отвергало общество.

— Да, — решительно ответила она, как отвечают юные девушки, подтверждая слова того, кем они восхищаются.

И это сравнение, несомненно, не было ошибкой.

— Даже узнав о моём происхождении из проклятого рода, они не переменили своего отношения ко мне. Обращались они со мной хорошо и сделали всё возможное, чтобы я благополучно вышла из того положения. Со мной никогда прежде и никогда после не обращались так хорошо.

Прямо благородные рыцари из героической легенды...

Однако Кусура прекрасно знал, каковы рыцари ордена на самом деле.

Вероятно, они относились к Фенесис как к своего рода добыче. Они, конечно, оберегали её. Чем чище товар, чем меньше на нём повреждений, тем выше цена.

— Так что я впервые в жизни почувствовала, что меня кто-то принял к себе.

Однако, вероятно, восприятие Фенесис сильно разнилось с действительностью.

И всё же Кусура не осмелился сказать ей правду.

— Потом меня приняли в монастырь ордена, и я была счастлива стать одной из сообщества этих замечательных людей. Всё для меня было таким новым. Я была так счастлива, так радовалась...

Фенесис вспоминала, и её взгляд постепенно скользил вниз.

Лицо Кусуры постепенно каменело. Не из-за наивного недопонимания Фенесис. Она сама прекрасно понимала, что это, к сожалению, ей было недоступно.

— Но в действительности было всё иначе; так просто было удобно следить за мной.

После таких слов на её лице появилась непринуждённая, нормальная улыбка.

Могло ли быть что-либо более ненормальным, чем это?

— Но если я смогла бы добиться успеха, выполняя это задание... может быть... тогда...

— Ты никогда не думала сбежать? — спросил Кусура.

Фенесис грустно улыбнулась. На её лице было написано, что она хорошо понимала, почему он спросил такую глупость.

— Я уже говорила, что не понимаю алхимиков, так и ты, думаю, не поймёшь меня. Я хочу, чтобы меня приняли в орден. Хочу, чтобы меня признали одной из них. Это всё, что у меня осталось в жизни. Только рыцари мне помогли. Если меня изгонят, я останусь в полном одиночестве.

Говорила она негромко, но с таким напряжением, что задрожала чаша, которую она держала обеими руками, и часть вина даже выплеснулась. Она была явно пьяна, всё лицо раскраснелось. Когда Фенесис подняла глаза, её взгляд был настолько странным, что уже внушал опасения.

Однако она, возможно, смогла выговориться именно потому, что опьянела.

Кусура вырвал чашу из её рук и выплеснул её содержимое на дорогу. Фенесис смотрела на его действия ошеломлённо и жалобно, потом перевела взгляд на Кусуру.

— Прости, что спросил, — произнёс Кусура, Фенесис нахмурилась, словно ей было сложно что-либо различить перед собой. — Не стоит спрашивать о том, с чем всё равно ничего не поделаешь.

Фенесис снова жалобно посмотрела на Кусуру, и потому его не удивили слова, которые пробормотали, словно в бреду, её маленькие губы:

— Даже алхимик, способный превращать свинец в золото, кажется, ничего не может с этим поделать.

Алхимик куда более опытный, чем Кусура, знал бы как сейчас поступить.

Возможно, Фенесис пошла в мастерскую алхимиков, зная, насколько это опасно, питая в душе эту слабую надежду.

Но лишь наивная юная девушка могла следовать такой надежде.

— Превращение свинца в золото — сказка. Правда в том, свинец от природы содержит немного золота.

Осторожно огибать преграды и отыскивать впереди щёлки, чтобы проскользнуть в них. Так всегда поступали единомышленники Кусуры, и так будут поступать и впредь. Как только им не удастся проскользнуть в свободный промежуток, они или умрут, остановится биение их сердец, или утратят свободу двигаться к стране Магдала.

В их мире не существует страны золота, только страна Магдала.

— Пошли в мастерскую, — Кусура похлопал по спине девушку и поднялся, словно и не было этого непростого разговора. — Там хотя бы найдётся что-нибудь интересное.

Фенесис посмотрела на Кусуру так, словно решила, что он бессердечный человек, пытавшийся от неё избавиться. Но потом опустила взгляд и неуверенно поднялась. Наверное, она так же отправлялась из одного города, где её предавали, ложно обвиняли, где убивали кого-то из её рода, чтобы скитаться в поисках другого. И что самое грустное, даже после всего этого Фенесис так и не обрела змеиной хитрости, сохранив чистоту души.

— Значит, превращение свинца в золото — всего лишь сказка, так?

— Да. Это знает каждый алхимик. Так что это, скорее, "ложь", а не "сказка".

Вино оказало влияние на ноги Фенесис, она не могла ровно идти. Кусура предложил ей руку, и девушка с поразительной, почти пугающей лёгкостью ухватилась за неё. Для неё, привыкшей быть подозреваемой и отвергаемой, это движение выглядело отражением полной беззащитности.

Кусура знал, что Фенесис была не из тех девушек, которые прибегали к хитрым уловкам. Вероятно, вино, тревожность и неопределённость слишком давили на неё сейчас.

А её беззаботные высказывания, несмотря на лёгкость формы, а может, именно из-за этой лёгкости, порой пронзали душу содержавшейся в них жестокостью.

— Лжец, это только ты, да?.. — пробормотала Фенесис.

Именно так.

Кусура шёл по дороге, придерживая рукой Фенесис. Её тело ощущалось мягким и как будто горячим. Лёгкое и мягкое, оно всё же сохраняло внутри какую-то хрупкую твёрдость, и, казалось, нажми сильнее — сломается.

Скажи он ту единственную фразу из записей Томаса по работе с металлами, Фенесис справилась бы со своим заданием.

Изменило бы это мнение рыцарей о Фенесис?

Изменило бы.

Орден рыцарей отличал больший прагматизм, чем у кого-либо ещё. Орден и к алхимикам хорошо относился, пока те приносили пользу. Фенесис по шею была заточена в глыбу свинца, которую можно было превратить для неё в золотой трон одним заклинанием, и Кусура владел им.

Но Кусура промолчал. Если взвесить записи Томаса и обстоятельства Фенесис, выбор был очевиден. Юность Фенесис, её беззащитность и стремление выглядеть взрослой вызывали невольное желание защитить её, но этого было мало, чтобы поколебать весы, склонявшиеся в сторону записей.

С позиции и разума, и чувств Кусуры это было так.

Конечно, если бы он помог Фенесис, она с лёгкостью упала бы в его объятья. Желая облегчить леденившее её одиночество, она прижалась бы к Кусуре. И сделать из этого желания привязанность было бы удивительно легко.

Да и сама Фенесис была неплохой девушкой. Хотя она слишком резко реагировала на детские подначки, но наверняка стала бы воспринимать его, пусть и алхимика, всерьёз, если бы он проявил искренность. Она была слишком юна, однако в мире, где жизнь так коротка, это не было слишком большим препятствием.

И не то чтобы у Кусуры совсем не было желания помочь ей и оставить рядом с собой.

Но при этой мысли перед ним предстала картинка рыцарей, что-то выискивавших в изуродованном теле Фриче. В тот момент за их наводившими ужас спинами Кусура увидел рёбра Фриче. В сравнении с белым цветом человеческих рёбер, её рёбра были особенно белыми.

В тот момент он не ощутил ни печали, ни гнева. В его голове вместо этого мелькало нечто вроде: "Если так отличается цвет костей, может, кости людей иначе скажутся на очистке металла, чем собачьи?" Вспомнив эту мысль, Кусура в глубине души ощутил, что что-то не так с ним. Так быть не должно.

Но тогда он был горд. И рад. Ведь он был алхимиком высшего сорта. Он мог присягнуть пред самим Богом, что всегда будет думать только о работе с металлами, раз он продолжал думать об этом, даже когда его возлюбленную убили почти на его глазах.

И потому он не хотел помогать Фенесис. И даже думал, что ему не следует ей помогать.

В таком случае ему, вероятно, рано или поздно придётся что-то делать с Фенесис, сомневаться в этом не приходилось. У Веланда была дурная репутация в его отношениях с женщинами, но он убил настоятеля монастыря, спасая от него монахинь. В отличие от него, Кусура действовал лишь ради своих интересов, дойдя даже до сжигания в печи костей святого.

Он не испытывал никакого желания любить кого-то. Он смотрел на всё лишь с позиции, годится ли это как инструмент или как материал для работы с металлами.

Он не прекращал ни днём, ни ночью продвигаться к стране Магдала.

И имя Кусура — Лихва — дал ему никто иной как его противный учитель, глядя на поведение своего ученика.

"Ты — как лихва ростовщика. Ростовщик безжалостно отсчитывает время и, высасывая живую кровь у невинных людей, обременённых долгами, получает большую лихву... Однако ты лучше подходишь для стези алхимика".

Когда Веланд установил, кто из них будет "добрым", а кто "злым" в отношении Фенесис, Кусура придумал отвратительную, порочившую Веланда историю, от которой девушке стало дурно. Однако именно Кусура, на которого, страшась Веланда, положилась Фенесис, являлся злодеем, который смог бы извлечь плод из чрева женщины для использования в своих исследованиях.

Свинец стал золотом, а золото — свинцом.

В этом неустойчивом мире нет ничего строго определённого. И потому люди ради продвижения вперёд должны за что-то цепляться. И как Фенесис цеплялась за рыцарей, чтобы притупить своё одиночество, так и Кусура цеплялся за страну Магдала. Возможно, этим они были похожи друг на друга. И потому, как бы он ни хотел ей помочь, но совершенно не мог сделать это.

В конце концов, он даже сам ещё толком не спасся. Так зачем ему было беспокоиться о других?

К тому времени, как они добрались до мастерской, вино одержало над Фенесис безоговорочную победу, и Кусура почти что нёс её на руках. Он уложил её на кровать и укрыл одеялом. Страдание на её лице, возможно, было вызвано не только выпитым.

Кусура подумал, что у неё красивое лицо, когда она спала. Если честно, то она выглядела очень даже милой. Но с той же Фриче было так же. Так что у Кусуры не было причин, по которым он должен был бы относиться к Фенесис особенно хорошо.

Она сейчас походила на раненного котёнка, подобранного на обочине дороги. Он хотел бы ей помочь, если б мог, но это было неосуществимо.

Кусура легонько провёл по щеке Фенесис обратной стороной пальца и вышел в гостиную. Веланд сидел на стуле, поджав ноги, и рассматривал пергамент.

— Вот чем мне нравится Кусураа...

— А?

— Тем, что могу смотреть на него, никогда не уставаая.

И он повернулся к Кусуре и подарил ему улыбку, которую дружеской не назовёшь.

Этот минерал проявляет интересные особенности, было написано на его лице.

— Интересно — это то, что приносит пользу, — отозвался Кусура.

— А польза — смысл существования, — сказал со смешком Веланд, пристально вглядываясь в пергамент, выглядевший так же, как и тот, что забрал Пост.

— Справишься с этим? — спросил он.

— Правлюсь, — заверил Кусура.

— Видимо, так и есть. Каково бы ни было положение этой девушки, Кусура в людях людей не видит, — и в глазах Веланда даже мелькнуло что-то вроде зависти. — Священник говорил: эти шестерёнки погубят тебя. Всё разрушается рассудком и шестерёнками.

— Люди — всего лишь свод материалов. Сложное водяное колесо, не более.

— Видел как-то в мастерской на юге часы на шестерёнках. Самый настоящий... — сказал Веланд, — ...Кусура.

Алхимик, известный под именем "Кусура" — "Лихва", пожал плечами и посмотрел в пергамент с ещё не просохшими чернилами.

— Нам лучше скорей добиться результата. Есть опасность, что нас раскроют.

— Веерно. Это чудо слишком ценное, чтобы упустиить.

— И это станет нашей данью уважения нашему предшественнику Томасу, — произнёс Кусура.

Веланд посмотрел на него и усмехнулся. И Кусура понял почему.

Понял и потому не рассердился.

— Святой Риццио, богослов, говорил, что грешникам суждено страдать. Но страдают они не оттого, что утратили человеческое сердце... — произнёс Кусура.

— А именно оттого, что от него осталась лишь малая часть.

Глаза Веланда загорелись, как у ребёнка, понявшего, как лучше всего играть со своей игрушкой. Вид терзаний Кусуры доставлял ему удовольствие.

Вероятно, и монахинь Веланд добивался, испытывая непреодолимое удовольствие наблюдать за терзаниями их, разрывавшихся между верой и плотским желанием.