Мадмуазель Сорви-Голова

— Видишь ли, Мари, — отец тяжко вздохнул, — Все не так просто и радужно как кажется на первый взгляд. Король и герцог Оливарес подписали перемирие, но сами накапливают войска в Каталонии, на границе с нами. Войска эти в основном из кастильцев, а кастильцы и каталонцы давно враждуют между собой, более того, кастильцы в Каталонии ведут себя как захватчики — грабят, убивают, насилуют, даже оскверняют церкви. Я думаю, что уже летом в Каталонии из-за всего этого может начаться бунт. Очень сходная ситуация и в Португалии, и не только там, но и во всех странах захваченных Испанией. Я уверен, что когда бунты в Каталонии и Португалии начнутся, Ришелье решит поддержать восставших, дабы ослабить Испанию еще больше. Война продолжится. Но уже не во Франции.

— Да, я знаю и все это понимаю. Но если война будет не во Франции, и в ней будут участвовать каталонцы и кастильцы, а не французы, то это хорошо, и выгодно Франции, не так ли?

— Хммм... Ситуативно, именно сегодня — да, это выгодно Франции. Но для всего христианского мира внутренняя война католиков с католиками — это страшный грех, это извращенное самоубийство. Стратегически эта война должна быть закончена немедленно. Но слишком много идиотов хотят ее продолжения, ради удовлетворения своих мелочных амбиций...И мы ничего не можем в этом изменить. Разве что ликвидировать некоторых из этих идиотов? Но я не уверен что места убитых не займут еще бОльшие глупцы, и война разгорится с еще большей силой и станет еще ужаснее... А это печально... И когда каталонцы восстанут, а Мадрид делает все что бы это случилось, каталонцы будут готовы принять наши войска и стать вассалами Франции....

Комментарии на полях рукописи карандашом:

"Однажды наша королева Анна Австрийская, мать Луи XIV, во времена своего регентства, появилась на балу в платье, усыпанном кусочками зеркал. Это зеркальное платье стоило государственной казне огромных денег, и министр финансов — месье Кольбер — решил, что необходимо что-то срочно сделать, иначе страна разорится. Возможно, именно от этого платья и идут легенды про так называемые "алмазные подвески королевы Анны"?"

"В те годы доходы казны составляли 22 миллиона ливров, а расходы превысили 32 миллиона".

Апрель 1640 года.

Мадрид — Монфланкен.

Наше посольство закончено, документ о перемирии подписан Их Испанским Величеством и его министром Оливаресом, мы возвращаемся во Францию. Отец как всегда ехал верхом, а я с моей камеристкой Элизой путешествовала в нашей карете. До границы нас сопроводили испанские мушкетеры (мы везем ответные дары), а после нее остались только дюжина французских. К счастью все путешествие прошло спокойно.

Но неспокойно было у меня на душе. Меня терзали мысли о любви. Я пыталась представить свою встречу с Франсуа де Рокфёем и о том, скажет ли он мне то, на что я так надеюсь? Или мы останемся только сюзереном и вассалом и партнерами в парфюмерном деле?

Элиза была спокойнее, чем я, и только считала дни и мили, остающиеся до встречи с ее возлюбленным Джорджем. Элизе проще — они с Джорджем давно объяснились. Этот неполный год пошел Элизе на пользу — она подросла на три с половиной дюйма, и сформировалась, так что ее платья стали ей и коротки и малы. За это время Элиза превратилась из угловатого подростка с красивую девушку. Ей всего пятнадцать лет, она продолжает расти, я думаю, что еще через пару лет она полностью расцветет и превратится из просто красивой девушки в очень красивую. Скорее всего, даже красивее меня...

А Джордж... Джордж стал шевалье, Жоржем Ла Бастид (La Bastide). Я так решила еще до отъезда в Мадрид. Эти руины, которые он с Элизой уговорили меня им подарить, ранее никак особо не назывались. Бастида и бастида, и все, при том, что стать традиционной для Юга Франции полноценной "бастидой" эта крепостица не успела. Но коль это название прижилось, я и решила сохранить его и присвоить живущему в ней титул "шевалье Ла Бастид". А второй замок, в котором мой Франсуа разместил свою парфюмерную лабораторию, все быстро стали называть по его фамилии — шато де Рокфёй. Так написано в адресе письма, полученного мной в Мадриде. Вот приеду и посмотрю, что они сделали с обоими замками...

Мдаа... "мой Франсуа".... что-то я размечталась...

Тем временем в Англии происходило множество важных событий, за которыми мы всей семьей внимательно наблюдали. Особенно мама, находящаяся в Лондоне, в самой гуще этих событий и рассказывающая нам подробности, не известные широкой публике.

28 февраля 1638 года в Эдинбурге представителями шотландской аристократии, дворянства, духовенства и городов был подписан Национальный ковенант — манифест оппозиции, осуждавший попытки реформирования пресвитерианской церкви и предусматривающий совместные действия шотландской нации для защиты шотландского варианта христианской религии. Ковенант также утвердил супрематию парламента Шотландии в законодательной сфере, сохранив, однако, лояльность королю. Копии этого манифеста были разосланы в основные города и графства Шотландии, и по всей стране подписание и клятвы верности Ковенанту приняли массовый характер. Шотландский народ сплотился вокруг Национального Ковенанта на защиту своей веры.

На переговоры с ковенантерами король направил маркиза Гамильтона и предложил приостановить действие новых канонов и литургии. Однако это уже не могло удовлетворить шотландцев, требующих теперь полной ликвидации епископата. Провал миссии Гамильтона заставил Чарльза I расширить свои уступки: 10 сентября 1638 года было отменено действие "Пяти статей", всех новаций в богослужении и подтверждено "Негативное исповедание" введенное отцом Чарльза, королем Джеймсом. Король Чарльз также согласился на созыв генеральной ассамблеи шотландской церкви в Глазго. На выборах ковенантеры одержали полную победу. В результате ассамблея, отменив все церковные реформы короля, приняла решение об упразднении епископата. Это означало разрыв с королём и начало войн между Чарльзом I и его шотландскими подданными, вошедших в историю под названием "Епископские войны".

В это же время вспыхнуло восстание в Ирландии, где Чарльз собрал деньги у католиков, обещав им льготы, но не исполнил обещанного. Окружённому восстаниями и не имея средств к их подавлению, королю ничего не оставалось, как вновь собрать в Лондоне Парламент, (который потом получит название "Долгого парламента", поскольку заседал в течение 13 лет, с 1640 по 1653 год — ВП.) Парламент отменил все незаконные указы короля, упразднил "корабельную подать", распустил Звёздную палату, исключил из Палаты лордов епископов, а также принял Трёхгодичный билль, который обязывал короля созывать парламент каждые три года. Кроме того, депутаты потребовали суда над новым фаворитом Чарльза — министром Страффордом, которому был вынесен смертный приговор. Король вынужден был со всем этим смириться. Парламент настаивал, чтобы король признал за ним право назначать и смещать министров, а также контролировать все действия короля. Чарльз с негодованием отказался, заявив Парламенту:

— Если бы я согласился на это, то стал бы только призраком, пустой тенью короля.

Это заявление еще больше усилило конфликт, который пока, до поры, до времени протекал под спудом, но ни у кого не осталось уже никаких сомнений — скоро все рванет. Стороны просто копят силы и формируют союзы для решающей схватки.

Когда я читаю обо всем этом в маминых письмах, я очень беспокоюсь за маму — в Лондоне становится слишком опасно и ей самое время покинуть Англию, пока не стало слишком поздно. Или наоборот, нам всей семьей следует пересечь Канал и помочь англичанам и шотландцам отправить неблагодарного Чарли на плаху? Или и то и другое? Мама вернется во Францию и останется в Ла Фер с малышами, а я, отец, Жан Франсуа и возможно Жорж и мой Франсуа, мы отправимся в Англию вершить справедливость?

Ох, опять я говорю "мой Франсуа"... Не следует торопиться! Следует взять себя в руки и думать. Мда... Думать... "Думать об Англии"? Забавно получается. Как раз тот случай, причем дважды. Нет, это невыносимо мучительно, так думать. Скорее бы объясниться, и тогда решить окончательно.

Попробую думать о другом, не об Англии, а об Испании, которую я только что покинула, и куда мне не хочется возвращаться. Если конечно не последует прямого приказа Его Преосвященства. В Испании я ведь не только живописью и разговорами занималась. Я обзавелась многими полезными связями в кругу дам и монахинь -урсулинок — и это для меня, пожалуй, было самым полезным. А еще я потратила немало времени и средств на изучение на месте и в реальности испанского искусства фехтования — La Destreza. Книгу Жерара Тибо об этом искусстве я еще в монастырской школе изучила. Высокомерные идальго женщин в такие школы не пускают принципиально, так что пришлось маскироваться и потратить некоторые средства на pot-de-vin. Как известно, осёл груженый золотом войдет в любую крепость. Что я хочу сказать по итогу — дестреза вещь полезная, но ее слава изрядно преувеличена. И тоже самое я могу сказать обо всех известных мне фехтовальных школах — ни одна из них не является абсолютом, у каждой есть свои достоинства и, увы, недостатки. Но синтез всех систем, это да, это очень полезно. В итоговых поединках я победила, главным образом используя навыки фехтования, приобретенные во Франции и в Англии. По традиции, отсалютовав побежденным, я сняла маску и шляпу. Побежденные идальго тут же начали кричать, мол, они поддались даме из вежливости, и что в реальной драке все будет иначе. Я не стала их разубеждать и, улыбаясь, согласилась. Безусловно, в реальной драке все будет иначе. Но зачем мне рассказывать всем, что в реальной драке я сначала отстреливаю врага, а после добиваю подранков? Пусть это остается моей маленькой военной тайной. Но для себя я сделала главный вывод — наша аббатиса была права. И мама, утверждающая что стилет и пистолет гораздо полезнее шпаги, права абсолютно.

В Монфланкене, я отпустила Элизу повидаться с родителями, а отец, отдохнув пару дней у меня, отправился в Париж для доклада Его Преосвященству и королю. На следующее утро после приезда, на меня свалилась уйма дел, накопившихся в моих владениях за то время пока я отсутствовала.

Первым отчитался капитан моей стражи — ему удалось поймать еще одну шайку разбойников, предотвратив грабеж на ярмарке. Но больше всего он в замешательстве — он не знает, что делать с двумя юными воришками — братом, которому девять лет и сестрой, которой семь, оставшихся сиротами у которых алчные соседи растащили имущество родителей и потому вынужденных заняться воровством еды для выживания. Он не может решить, что с ними делать. В соответствии с кутюмами их следует казнить, но они дети, не по своей вине оказавшиеся в тяжкой ситуации. Как моя мама когда-то. Капитан не хочет брать грех убийства детей на душу. Я тоже. И что делать? Отдать девочку в монастырь урсулинок, как меня когда-то? В моих владениях есть такой, меньше и скромнее чем тот, в котором я жила. Но он есть, и школа при этом монастыре тоже имеется. А с мальчиком что делать? Кажется, есть монастырские школы для мальчиков. Поговорю я для начала с аббатисой и кюре. Может кюре о нем позаботится?

Вторым с докладом прибыл мой управляющий. Его отчет меня порадовал — дела идут хорошо, урожай в прошлом году был прекрасный, все налоги выплачены без недоимок, сделан запас зерна на будущее, виды на урожай в этом году тоже очень не плохие, мануфактуры работают как обычно. Все положенное мне он как обычно хранит до моего приказа. Что касается дел шевалье де Рокфёя, то и там все прекрасно, хотя и несколько позже, чем планировалось первоначально, но он выплатил условленные арендные платежи и мою долю в прибыли его парфюмерного дела. Дело сие расширяется, у него работает уже больше четырех дюжин людей обоего пола. Ну что ж, разберусь со срочными и важными делами в Монфланкене, и поеду в шато де Рокфёй, посмотрю на все сама.

Сказано — сделано. Мне оставалось менее часа пути до шато де Рокфёй, как на дороге я встретила самого шевалье Франсуа де Рокфёя. Я приказала остановить карету.

— Добро пожаловать домой, ваша милость! Я рад видеть вас в добром здравии. Вы стали еще прекраснее с тех пор как мы были вынуждены расстаться. Как только весть о вашем возвращении прилетела ко мне, я поспешил в Монфланкен что бы лично рассказать о том, как идут дела. Но я не надеялся встретить вас здесь...

Франсуа впервые высказал мне комплимент — это несколько удивило меня, обычно он молчун.

— Я тоже несказанно рада видеть вас, Франсуа. Сойдите с лошади и садитесь ко мне в карету — расскажете, как идут дела. А ты, Элиза, пока поедешь верхом.

Сия рокировка не заняла много времени. Франсуа прервал молчание первым:

— Ваша милость, госпожа виконтесса, я хочу отчитаться о том, как идет наше совместное дело...

— Франсуа, мы же давно договорились обращаться на "ты". А о том, как идут дела, мне уже все доложил мой управляющий. Нам следует объясниться в другом....

Я покраснела, я сама от себя не ожидала такого, давно, еще в монастыре я научилась не выражать эмоций. А тут, ну да что тут, момент такой единственный раз в жизни бывает.

— Франсуа, я понимаю, что я нарушаю все и всяческие традиции, и что девушкам не пристало первыми говорить об этом. Но я не могу больше поступать иначе и молчать, я все же скажу, потому как не могу более оставаться в неведении и томиться неизвестностью... Франсуа, я люблю тебя. Я влюбилась в тебя, наверное, с первого взгляда, но ты... — я едва не разрыдалась, но я взяла себя в руки и продолжила, — Ты меня не замечаешь, и теперь ты волен отвергнуть меня...

— Мари, о Господи! Вы любите меня! Господи, это же счастье! Видит Бог, я не смел даже мечтать о таком, я боялся заговорить с вами, с тобой, о любви. Но я тоже люблю вас! Я люблю тебя, Мари. Наверное, все произошло в нашу самую первую встречу, когда старый маркиз уговорил меня съездить к вам в гости вместе с ним ради портрета малышки кузины. Я однозначно понял, что люблю вас, когда ты располагалась с живописью под окнами моей лаборатории. Я любовался тобой, твоей работой, я был настолько увлечен всем этим, забывшись, я даже нарушил режим одной дистилляции, что едва не привело к пожару. Но свершилось чудо — я получил новый прелестный аромат, и назвал его в вашу честь. Я не смел заговорить с тобой о любви, потому что я был беден, и я знал что ты, одна из самых богатых невест в стране, уже отвергла несколько женихов, которых привлекали не ты, а твое имущество. Я боялся, что ты сочтешь меня точно таким же. Но сейчас, когда мое дело начало приносить стабильный доход, я уже мечтал о том времени, когда смогу посвататься к тебе не выглядя при этом нищим побирушкой. Но раз ты говоришь о любви уже сегодня, то...

Франсуа опустился на колено передо мной, что в карете чертовски неудобно, взял меня за руку, и спросил:

— Ваша милость, виконтесса Мари де Ла Фер, баронесса де Монфланкен, я, шевалье Франсуа де Рокфёй, я люблю вас всем сердцем и прошу вас стать моей женой. Клянусь любить и заботиться о тебе и наших детях всю жизнь, и быть тебе верным мужем пока смерть не разлучит нас!