Тиберий

Римский строй дрогнул. Передние ряды, смятые напором, начали прогибаться. Варвары, не щадя жизней, наваливались на скутумы, пытаясь разорвать стену щитов. Один из них, огромный, рыжебородый, с длинным мечом, прорубил брешь и ворвался внутрь строя. За ним хлынули другие, началась резня.

Тиберий увидел это с трибунала. Он повернулся к стоявшему рядом корницену и коротко приказал:

— Резервную когорту вниз. Закрыть брешь.

Трубач протрубил сигнал, тяжелая, отрывистая нота разнеслась над холмом. Резервная когорта, стоявшая у подножия трибунала, пришла в движение, центурионы засвистели, выстраивая ряды, щиты сомкнулись. Тиберий набросил шлем, принял скутум у ординарца и пошел позади строя, достаточно близко, чтобы его видели, достаточно далеко, чтобы сохранять хладнокровие.

— Пилумы! — скомандовал он, корницен протрубил соответствующий сигнал.

Сотни тяжелых копий слитным черным роем взмыли в воздух и обрушились на паннонцев, заходивших во фланг прорвавшимся. Железные наконечники утыкались в щиты и пробивали грудные клетки, сминая наступательный порыв. Строй двинулся вперед размеренным шагом, щиты сомкнуты. Римляне врезались в толпу варваров, они двигались как единая, идеально отлаженная машина: принять удар на скутум, сместить его в сторону, короткий выпад гладиусом в открывшийся бок. Укол, шаг, укол, шаг. Брешь запечатывали, варвары, оказавшиеся между преторианцами и четвертой когортой, были обречены.

И тут рыжебородый гигант, прорубивший брешь, снова появился. Он был весь в крови, чужой и своей, его длинный меч мотался из стороны в сторону, сбивая щиты. Он прорвался сквозь все восемь шеренг и вдруг оказался прямо перед Тиберием. Их взгляды встретились. Варвар поднял глаза и меч к небу, прокричал что-то торжественное, вызов вождя вождю, должно быть, Тиберий сделал шаг вперед и вонзил меч ему подмышку, пока тот не смотрит. Варвар захрипел, выронил меч и рухнул на колени, Тиберий добил его ударом в горло.

Через четверть часа все было кончено. Оставшиеся варвары бежали обратно к воротам, но легионеры уже сидели у них на плечах, они ворвались в крепость вместе с отступающими, и там, внутри, вылазка превратилась в штурм. Тиберий остановился у ворот. Он не участвовал в зачистке, его работа была сделана.

Подошел Веллей, лицо забрызгано кровью, на щеке красуется свежая царапина, но глаза сияют.

— Дукс, крепость наша. Мы сделали это!

Тиберий вытер меч о полу плаща и убрал в ножны.

— Хорошо.

Действительно, свою работу он делает хорошо.

Юлия ждала его. Она сидела на краю ложа, на ней была простая столла из тонкой шерсти, волосы убраны без излишней пышности. Чаша с вином стояла на столике, нетронутая. Увидев мужа, она поднялась.

— Тиберий, — сказала она тихо. — Я знаю, что тебе тяжело, мне тоже тяжело, мы потеряли ребенка. Но мы ведь попробуем снова? Я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая.

Он не ответил, он смотрел в пол. Она подошла ближе.

— Я не Випсания, — сказала она. — Я никогда ею не стану. Но я твоя жена. И я хочу быть тебе хорошей женой.

При имени Випсании Тиберий вздрогнул. Юлия заметила это, но не отступила.

— Я не жду, что ты меня полюбишь, — продолжала она. — Но я здесь, рядом. Я не делаю тебе ничего плохого.

— Да, я знаю, — кивнул Тиберий.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Он не отдернулся, но и не ответил на прикосновение. Его кожа была холодной.

— Мы будем спать раздельно, — сказал он.

Кивнул сам себе и вышел.

Рим встретил Друза овацией. Та же Виа Сакра, те же флейтисты, то же древнее "Ова! Ова!", что гремело над Форумом десять лет назад, когда Тиберий въезжал в город после Армении. Но теперь в седле сидел младший брат, и толпа ревела громче. Друз разбил хаттов и сугамбров, расширил империум до Альбиса. Он был на вершине славы. Тиберий сидел на трибунале, на общей скамье сенаторов и магистратов, и смотрел, как брат подъезжает на коне, в миртовом венке, пытаясь изобразить величие и бесстрастность. Впереди на курульных креслах сидели Август и два консула: Юл Антоний, сын Марка Антония, поэт и оратор (слишком откровенно пялится на Юлию, возможно, стоит с ним поговорить, но не хочется, наплевать), и Африкан Фабий Максим. Рядом с креслом Августа установили две маленькие скамеечки, на них сидели его любимые внуки, Гай и Луций, сыновья Агриппы и Юлии, десять и семь лет, соответственно. Сзади, на мягких женских креслах первые женщины Рима: Ливия, Юлия и Антония, жена Друза, больно смотреть на их счастье. А Октавия в прошлом году умерла, мир ее праху.

Мимо трибунала потянулись телеги, груженные трофеями. Загремели окованные железом щиты хаттов, в воздухе закачались бронзовые кабаны на шестах — захваченные знамена сугамбров. Толпа ревела от восторга, а Гай Цезарь на ступенях курульного кресла даже подпрыгнул, указывая пальцем на проходящего внизу огромного варварского вождя, скованного по рукам и ногам тяжелыми цепями. Вождь шел с гордо поднятой головой, его серые глаза с презрением осматривали ликующий Рим. Следом вели заложников, знатных германских женщин и детей, их не сковывали. Провезли в клетках туров, лосей и кабанов. Пронесли изображение старика в германских одеждах, склонившегося перед римским орлом. Дальше обычные трофеи — телеги, груженные серебром, золотом, мехами, янтарем.

Наконец, появился Друз, величественный и бесстрастный. Соскочил с коня, отсалютовал, доложил о победе, безупречно доложил, не как Тиберий в свое время. Но слишком льстиво, упомянул гений и милость Августа, это, пожалуй, излишне. Впрочем, боги ему судьи.

Вечером, когда жертву уже принесли и все награды уже раздали, братья встретились около храма Юпитера. Обнялись и надолго замерли так, слова излишни. Потом Друз сказал:

— Я слышал о твоем сыне. Мне жаль, Тиберий. Но у вас с Юлией еще будут дети, ты еще станешь отцом, и не раз.

Тиберий не ответил, он не хотел об этом думать.

На пиру Август, Тиберий и Друз возлежали за одним столом. Миртовый венок Друза съехал набок, а лицо раскраснелось от вина и бесконечных тостов. Он рассказывал о походе, быстро, энергично, пересыпая речь шутками и яркими образами. Это был не сухой доклад, а песня в прозе, это было прекрасно. Тиберий слушал и завидовал, он так не умел. Глаза Августа горели, он перебивал Друза вопросами, смеялся его шуткам, хлопал по подлокотнику от удовольствия. Десять лет назад Август слушал Тиберия с холодной, оценивающей внимательностью, никакого "великолепно", никакого "ты превзошел всех", только сухое "безупречно". А теперь Август сиял.

— Ты превзошел самого себя, — сказал Август, когда Друз закончил. — Ты истинный сын Рима.

Друз улыбнулся. И вдруг сказал:

— Я делал то, чему научил меня Тиберий. Чему он всех нас научил. Он был первым, кто научился правильно бить варваров. Без него я бы не справился.

— Я знаю, — кивнул Август. — Тиберий — лучший стратег со времен Фабия Максима. Но сегодня мы празднуем твою победу, Друз. Давай выпьем за... за Ренус! За то, чтобы его воды отныне и навсегда текли по римской земле, а хатты и сугамбры учили латынь. За новые рубежи отечества!

Когда Август покинул пир (он никогда не пил в один вечер больше трех чаш разбавленного), Друз сослался на недомогание и тоже ушел, с ним увязался и Тиберий. Они шли по ночному Риму, впереди и позади них шагали рабы-германцы, высоко поднимая над головой смоляные факелы. Огненные блики плясали на черных шестиэтажных инсул (строить выше Август запретил из-за пожароопасности). Мимо них с грохотом проезжали тяжелые телеги, груженные камнем для новых зданий (Август запретил грузовое движение в центре города днем, чтобы не было заторов), кричали погонщики мулов, из темных подворотен пахло нечистотами.

Позже, в таблинуме, он говорил брату:

— Ты видел это сегодня, Тиберий? Ты видел, как старик обнимал меня? Как он улыбался? Он разыгрывает перед Римом комедию "Отец и его любящие сыновья". Но ради чего мы проливаем кровь? Ради чего твои люди гниют в паннонских болотах, а мои замерзают на Ренусе? Ради того, чтобы этот мнимый первый гражданин передал великий Рим своим малолетним внукам, как личную усадьбу в Кампании? — он подошел к столу и оперся о него ладонями, наклоняясь к брату: — Мы увязли в чудовищной лжи, брат. Октавиан обещал нам, что принципат — это временно, что он удерживает власть лишь до тех пор, пока раны гражданских войн не затянутся. С тех пор прошло двадцать лет мира! Границы крепки как никогда! Настало время вернуть долг предкам. Настало время возродить республику.

Тиберий сидел неподвижно, его лицо оставалось темной маской, но Друза было уже не остановить:

— Сенат запуган, консулы превратились в секретарей, которые заглядывают принцепсу в рот. Рим теряет свою душу, Тиберий! Свободные квириты превращаются в рабов, славящих деспота ради хлеба и зрелищ. Но у нас есть то, чего нет у сенаторов, у нас есть армия! Солдаты верны нам, а не дряхлеющему старику и его изнеженным внукам! — Друз понизил голос до яростного, горячего шепота: — Когда мы завершим кампании следующего года, мы вернемся в Рим и больше не примем от него новые почетные побрякушки. Мы войдем в сенат и открыто потребуем от Августа сложить проконсульский империй. Мы вернем власть народным собраниям, восстановим суды, снова сделаем Рим республикой свободных людей! Клянусь духом нашего отца, Тиберий, мы обязаны это сделать, иначе имя Клавдиев навсегда останется в истории как имя цепных псов новой монархии. Скажи мне, что ты со мной!

— Я не с тобой, Друз, — тихо, почти беззвучно произнес Тиберий. — Ты бредишь призраками. Ты начитался Цицерона и возомнил, что мир устроен так, как тот его расписывает. Какую республику ты захотел возродить, Друз? Ту, где Сулла вырезал граждан тысячами? Ту, где Цезарь и Помпей рвали Италию на куски ради тщеславия? Республика сгнила, рухнула, захлебнулась в крови. Октавиан не отбирал у Рима свободу, он подобрал то, что валялось в грязи, и склеил из осколков государство, способное кормить людей и защищать границы. Ты говоришь, сенат спит и видит свободу? Сенат спит и видит, как вернуть себе право безнаказанно грабить провинции! Они хотят золота, рабов, ни за что не отвечать и чтобы их не трогали. Думаешь, легионы пойдут за тобой прогонять Августа? Солдатам плевать на народные собрания и свободу слова. Солдаты идут за тем, кто платит им жалование, дает ветеранские наделы и поставляет зерно в болота.

Он подошел к столу, взял кубок с неразбавленным вином и залпом осушил его.

— Я люблю тебя больше жизни, Друз, — сказал он. — И я не позволю тебе уничтожить дом Клавдиев ради красивой сказки. Мы цепные псы Империи? Пусть так. Но пока мы держим границы, этот город спит спокойно.

Друз помолчал и вдруг рассмеялся.

— А ты отличный оратор, брат! — воскликнул он.

— Это больше не повторится, — буркнул Тиберий. — Налей еще.

32 года

Лагерь жил своей обычной жизнью. Новобранцы занимались строевой подготовкой, центурионы выкрикивали команды, в кузнице звенели молоты. Тиберий сидел в претории и просматривал донесения о поставках фуража. Бесконечная, серая, успокаивающая рутина войны, в которой каждое действие было понятным, каждое решение — просчитываемым.

Вошел гонец.

— Дукс, — голос гонца сорвался. — Твой брат, Друз Клавдий Нерон, упал с коня. Конь придавил его и сломал ему ногу. Рана загнила. Он умирает.

Тиберий не шевельнулся, но мир вокруг него вдруг потерял звуки. Он встал.

— Лучший цизиум в лагере, — сказал он секретарю, и голос его был ровным, но чужим, будто принадлежал не ему. — И двух лучших лошадей для упряжки. Ливилей поедет со мной, он покажет, куда ехать. Немедленно.

Секретарь выбежал. Тиберий сорвал со стены тяжелый галльский плащ, набросил на плечи. Его руки двигались механически, как у куклы. Он не взял ни доспех, ни меч-спату, ни дротики, только кинжал-пугио.

Через четверть часа легкая двухколесная повозка уже выезжала за ворота лагеря. Лошадьми правил Ливилей, молодой галл из ауксилиев, служивший проводником и знавший дорогу в Могонтиак через альпийские перевалы. Дорога была хорошая, стандартная римская магистраль, мощенная каменными плитами, не прямая, но и не очень извилистая.

Они гнали так, как не гнали никогда. Тиберий не думал о том, что повозка может опрокинуться на повороте, сломать ось, убить его самого. Он думал только о брате.

Где-то там, на севере, в походной палатке, его брат умирал. Который подмигивал ему за спиной Августа, который обнимал его при встрече и смеялся, обдавая запахом вина. Который оставался единственным человеком, перед которым Тиберий мог быть слабым. Единственным.

И он умирал.

Тиберий смотрел на мелькавшие мимо поля, и его мысли неслись галопом вместе с лошадьми. Это не было связным размышлением, это был лихорадочный, прерывистый диалог со смертью и богами, которых он никогда не умел молить.

"Возьмите мои триумфы. Возьмите мои победы. Сотрите мое имя из анналов. Сделайте меня калекой. Дайте мне умереть вместо него. Только пусть он дышит".

Через час они достигли первой почтовой станции. Тиберий не вылезал из повозки, пока конюхи перепрягали лошадей — свежих, уже оседланных, ждавших наготове. Ливилей принес хлеб, сыр, оливки. Они съели их на ходу, когда цизиум снова понесся по дороге. К вечеру они миновали Медиолан и начали подниматься в предгорья Альп.

Дорога стала хуже, лошади замедлили ход. На последней станции перед горами Тиберий приказал оставить повозку. Им вывели двух верховых лошадей, низкорослых, мохнатых, привычных к горным тропам. Ливилей предложил переночевать на станции — ночью в горах опасно.

— Нет, — ответил Тиберий. — Мы продолжим путь, Тиберий Клавдий Ливилей.

Эти слова означали обещание римского гражданства. Ливилей ничего не ответил, только кивнул, и они двинулись дальше.

Они шли шагом, то и дело спешиваясь и ведя коней под уздцы, потому что тропа обледенела и петляла над пропастями. Они не спали и почти не разговаривали, просто шли, час за часом, и где-то после полуночи перевалили через хребет. Ни волки, ни медведи, ни горцы-разбойники не вышли к ним. Боги то ли хранили их, то ли просто не заметили.

На рассвете они спустились в долину и снова пустили лошадей рысью. Они меняли верховых лошадей еще несколько раз, смотрители станций смотрели на них как на призраков, но давали свежих без вопросов, узнав имя путника. Около полудня они прибыли в лагерь Друза. Двести миль за чуть более суток — невероятно.

Тиберий никогда не был религиозен. Он совершал положенные обряды, но не верил в богов по-настоящему. Он видел слишком много смертей, чтобы верить, что боги справедливы. Но сейчас он молился каждому богу, чье имя мог вспомнить. Он предлагал им сделки, одну безумнее другой: "Возьмите меня. Возьмите мою жизнь. Я отдам вам все. Только дайте ему дышать".

Он отдернул полог и вошел. Друз лежал на походной койке. Его лицо было белым, глаза закрыты, он страшно исхудал. Дыхание хриплое, неровное. Правая нога замотана в бинты.

Тиберий опустился на колени у койки. Взял руку брата — холодную, влажную, слабую.