Упокоиться в Магдале. Том 1

— Ты чистое железо, — сказал Кусура.

— Да, твёрдое, красивое, но не слиишком полеезное, — откликнулся Веланд, вставая со стула и потягиваясь, чтобы размять спину.

Здесь была не мастерская ремесленников, где ученики дежурили по очереди в течение суток. И всё же Веланд не проявлял никаких признаков усталости, напротив, он казался несколько взбудораженным.

— Чтобы из железа сделать меч или топор, к нему надо добавить приимесей. Но что тогда получится из Кусуры со всеми его примесями?

— Когда что-то получится, испробую это первым делом на тебе.

— Ху-ху, — издал смешок Веланд. — Буду ждать с нетерпением.

И, прихватив копию записей Томаса, спустился вниз. Кусура вздохнул и последовал за ним.

Вскоре после полудня проснулась Фенесис. Она ещё не пришла полностью в порядок, но её молчание, вероятно, было вызвано смущением.

Кусура принёс ей пшенично-овсяную кашу с добавлением сыра, и она медленно принялась за еду.

Не сказав ей ничего особенного, Кусура вернулся к работе и полностью в неё погрузился. Это, конечно, было связано с расшифровкой записей Томаса.

Кусура с Веландом не скрывали от Фенесис, над чем работали, поскольку она и те, кто её послал, скорее всего, не догадывались, что то, что они искали, заключалось в записях Томаса. Если бы они это знали, то вряд ли бы оставили записи на месте. Им, скорее, следовало тогда унести записи или сделать что-то ещё, прежде чем Кусура с Веландом разберутся.

Иначе говоря, Фенесис и её группа веры ещё не знали, где Томас спрятал свою тайну. А потому Кусуре и Веланду надо было восстановить содержание записей, даже в обход запрета Поста, до того, как Фенесис и её начальство что-то заподозрят.

А когда Веланд с Кусурой раскроют смысл записей и запомнят их, копии можно будет сжечь, и никаких следов не останется.

В этом случае группа веры не будет мешать Посту, удастся сохранить достижения Томаса, а Кусура и Веланд приблизятся на шаг к своей стране Магдала.

Кусура беспокоился об одном. Он опасался, его могла начать мучить совесть из-за того, что он, узнав о прошлом Фенесис, не раскрывал ей тайны. Но этого не произошло. Глядя на погружённую в свои мысли Фенесис, он ничего такого не почувствовал.

Ему стало легче на душе, он иронично усмехнулся.

Кумура справлялся до сих пор.

Наверное, сможет и впредь.

— Это... — донёсся до него голос Фенесис, пока он думал об этом.

Кусура обернулся к ней. Фенесис крепко сжимала кулачками своё одеяние, её лицо было искажено болью.

— Прости меня...

Посмотрев на неё ещё мгновение, Кусура отвернулся к весам, поправил разновес и сказал:

— Тебе вино развязывает язык.

Он услышал вздох и снова повернулся к ней — Фенесис тихо плакала.

— Ты многое пережила, многое накопила на душу. По первому разу это ладно.

Ещё один вздох.

— Но если, когда снова выпьешь, опять почувствуешь непреодолимое желание излить душу... Я бы посоветовал тебе или больше не пить, или изменить свою жизнь.

Кусура вернул на чашу весов грузик, на другую поместил немного золотистой руды.

— Ну, в этом мире это, наверное, тоже непросто, — добавил он и в третий раз обернулся к Фенесис.

Девушка смотрела вниз. Напиться перед тем, за кем надлежало следить, разболтаться о своём прошлом — это, вероятно, было худшим, что могло случиться.

Конечно, если бы Фенесис лицедействовала с той или иной целью, дело иное, но она не притворялась. Если бы Кусура думал, что это притворство, он бы даже был бы готов поддаться.

— Не тревожься об этом. Я не стану доносить начальству о каждой мелочи, — усмехнулся Кусура.

Фенесис, со всё ещё опущенной головой, молчала, будто языка лишилась.

Она, которая должна была следить за другими, чтобы выявлять любые их злодеяния, должна была сейчас терпеть снисходительное отношение к собственной ошибке со стороны как раз того, за кем должна была следить. Любой добропорядочный священнослужитель счёл бы это невыносимым, а Фенесис, вероятно, была именно такой.

Её даже трясло, но ничего она поделать не могла, она сама была в этом виновата.

— Ладно, не думаю, что всё так плохо, — произнёс Кусура.

Фенесис, готовая раздавить себя самообвинением, повернула к нему свой потухший взгляд.

Кусура чуть наклонил голову и продолжил:

— Меня не раздражают страдающие девушки. И о тебе я стал думать лучше.

Фенесис не знала, что ответить и какое выражение придать лицу. В конце концов, улыбка пробилась на её губы, и она произнесла тоном девушки, обиженной проигрышем:

— Я же говорила, что больше никогда не поверю твоим глазам.

— Ага, я лжец и потому всегда лгу.

— Если сам понимаешь, зачем постоянно лжёшь тогда?

— Но вот что странно.

— Что именно?

— Почему, если я лжец, ты веришь мне, когда я говорю, что всё время лгу?

— Ч-что? — ошеломлённо пробормотала Фенесис.

Если Кусура лжец, то он всё время должен был лгать. Значит, его утверждение было справедливо, то есть, он сказал правду. Противоречие. Но если его утверждение счесть ложью, тогда Кусура не был лжецом.

— А-а... — простонала Фенесис и снова: — У-у...

Её лицо скривилось, когда поняла, что это просто смешная подначка. При виде этого Кусура усмехнулся, и Фенесис, вероятно, решила, что он смеётся над ней. Её щёки покраснели, и она вскочила со стула.

— Как ты со мной обращаешься? Что это такое?

— Свинец в золото, золото в свинец. Ложь в правду, правду в ложь.

— У-у-у... — снова застонала Фенесис.

Тем временем Кусура высыпал измельчённый пирит из чаши весов и спросил:

— Ну, и?

После долгой паузы Фенесис, будто принимая вызов Кусуры, переспросила:

— Что именно?

— Всё ещё переживаешь из-за своего промаха?

Фенесис выглядела ошеломлённой, как кошка, разбуженная щелчком по носу.

— Неприятности людей по большей части не столь уж значительны. Значительных в такой степени, как они тебе кажутся, на самом деле гораздо меньше.

Казалось, Фенесис не хотела этого признавать, но, вероятно, лишь потому, что ей было неприятно услышать это именно от Кусуры.

— Но даже если так... — продолжил Кусура.

Фенесис отшатнулась, предположив, что сейчас может открыться что-то ещё, но Кусура всё равно закончил:

— Значительные неприятности от этого не становятся менее значительными. Тяжело не иметь кого-то, кого можно было бы назвать другом.

— Э?..

— Если тебе трудно оставаться в мире молитв, можешь перейти в этот. Ты же уже испытала, как это увлекательно, ведь так?

И он так старательно улыбнулся, чтобы не оставить сомнений в том, что он улыбался.