Тиберий

— Друз, — позвал он. — Друз, я здесь.

Веки брата дрогнули. Он открыл глаза, те самые светлые глаза, что всегда смеялись, и посмотрел на Тиберия. Он узнал его, улыбнулся.

— Ты приехал, — прошептал он. — Мое время вышло, брат. Послушай меня, пока боги дают мне дышать.

Он сделал знак рукой, подзывая легатов, замерших у входа в палатку. Командиры легионов беззвучно шагнули вперед.

— Вот ваш командующий, — Друз указал глазами на Тиберия. Голос его окреп. — Перед лицом богов и этих знамен передаю тебе, Тиберий, свой империум. Легаты! Слушайте его, как меня. Тиберий, уводи армию за Ренус, кампания окончена. Агенобарб! Когда я закончу говорить, построишь легионы, пусть принесут сакраментум, и провозгласи Тиберия императором, скажешь, по моему слову. Ты заслужил, брат! А теперь оставьте нас.

Через час Друз Клавдий Нерон, любимец Рима, покоритель Германии, лучший из братьев, умер.

Тиберий вышел из палатки. Армия стояла в парадном строю, под серым германским небом замерли тысячи мужчин. Луций Домиций Агенобарб, доблестный военачальник и муж сестры жены Друза, стоял впереди строя на лагерном трибунале, облаченный в парадный панцирь и пурпурный плащ. Лицо бывшего консула было суровым, словно высеченным из камня. Заметив Тиберия, Агенобарб резко вскинул правую руку от сердца к солнцу.

Тиберий шел медленно. На его плечах все еще лежал походный плащ, но теперь слева на поясе висел не обычный пугио, а паразониум, раньше принадлежавший Друзу. Двенадцать ликторов шли впереди него, с фасций уже сорвали лавровые ветви — в знак скорби. Лицо Тиберия было мертвенно, пугающе бледным. Армия мгновенно поняла все, по рядам легионеров прошел тяжелый, похожий на стон вздох.

Тиберий поднялся на трибунал и встал рядом с Агенобарбом. Обвел взглядом бескрайнее море шлемов и поднял руку, призывая к тишине. Гул стих, слышно было лишь, как потрескивает огонь в кострах и шумит ветер в кронах вековых немецких дубов.

— Легионеры! — голос Тиберия прозвучал резко и отчетливо, разносясь над замершим лагерем. — Друз Клавдий Нерон, ваш проконсул и мой брат окончил свои земные труды.

Тысячи мужчин одновременно опустили щиты, глухо ударив ими о каменистую землю лагеря. Это был знак высшей скорби. Многие ветераны не скрывали слез, катившихся по щекам.

— Но армия Рима не останется без вождя во враждебной глуши, — продолжил Тиберий. — Перед смертью Друз передал мне свой империум. Отныне я ваш командующий.

Луций Домиций Агенобарб сделал шаг вперед, обнажил меч, поднял его к небу и во всю мощь легких прокричал священную формулу, запускающую лавину:

— Император!

Центурионы подхватили клич, а за ними и рядовые легионеры. Тысячи глоток одновременно, в едином громовом порыве, сотрясая лесные чащи Германии, выкрикивали:

— Император! Император!

Погребальное ложе для Друза начали сооружать еще при его жизни. Дубовый каркас облицевали шпоном цитруса, терпентина, эбена и клена, слоновой костью, золотом. Что-то пожертвовали легаты и трибуны из личных запасов, что-то специально привезли из Рима. По углам ложа установили четырех Викторий из слоновой кости, с венками в руках. Резчики богато украсили облицовку, изобразили германские трофеи, аллегории германских рек, склонившиеся перед римским величием, Диониса с сатирами и менадами, гения и ларов, грифонов, сфинксов, фасции, дубовые венки. По бокам изголовья бронзовые головы мулов, символы Диониса. Вдоль боковых панелей — подвиги Друза, один за другим.

Тело покойного вскрыли, внутренние органы удалили и захоронили на лагерном кладбище. Полости тела промыли соленой водой, затем крепким уксусом, затем неразбавленным вином. Намазали изнутри миррой, ладаном и алоэ. Набили просмоленной соломой с опилками и паклей. Зашили. Обильно намазали дегтем, кроме головы и шеи, голову и шею намазали кедровым маслом, затем покрыли тонким слоем воска. Тело туго запеленали просмоленными полотнами. Сверху надели сенаторскую тогу, положили на ложе, укрыли пурпурным покрывалом, расшитым золотом.

Ложе несли на плечах восемь человек, по четыре с каждой стороны, они часто менялись. Легаты, трибуны, центурионы — нести тело любимого императора было привилегией. Тиберий шел впереди, величественно и скорбно.

Тиберий не рискнул идти тем же путем, каким проскакал сам, приближалась зима, высокогорные перевалы могли стать непроходимыми. Они прошли через Могонтиак и Лугдунум, перешли Альпы путем Ганнибала и пришли в Тицинум, откуда началась скачка Тиберия. Путь, который в одну сторону занял менее двух суток, в обратную сторону растянулся на два месяца. В обжитых районах ложе несли местные магистраты, это для них тоже честь. В больших городах останавливались на день или два, поминали ушедшего героя, приносили жертвы богам.

Весь путь Тиберий прошел пешком. Его лицо, осунувшееся и почерневшее от ветра, было неподвижно, как мрамор. Пыль дорог покрыла волосы седой коркой. Губы потрескались. Глаза смотрели только вперед. Каждый шаг был ударом по собственной слабости. Физическая боль, ломота в суставах от холода, была понятна и даже приятна. Ее можно было измерить, можно было терпеть. Душевная пустота — нет, она не имела дна, а боковины расходились все шире.

В Тицинуме их встретил Август. Он плакал, как ребенок, и возложил на ложе лавровый венок. Ликторы принцепса присоединились к ликторам дукса, фасции обернули траурным кипарисом, топоры перевернули. Август не пошел рядом с Тиберием, здоровье не позволяло, он ехал рядом в цизиуме. В городах жители выстраивались вдоль дорог в траурных тогах и с непокрытыми головами.

Перед входом в Рим Август присоединился к Тиберию, к Форуму они шли плечом к плечу, а за ложем шли мать, вдова и дети.

Тело Друза выставили у Ростр, в том самом месте, где четверть века назад выставили тело его отца. Тиберий поднялся на Ростры, как четверть века назад. Он начал говорить и, к всеобщему изумлению, в этот раз он не бубнил монотонно, он говорил как настоящий оратор, так, как его безуспешно учил Марк Веррий Флакк двадцать с лишним лет назад. Впервые за всю жизнь он раскрылся перед публикой, говорил искренне и страстно.

Он рассказал о том, каково было получить известие о травме брата. Как он мчался через Альпы, загоняя лошадей одну за другой, чтобы успеть застать его живым. Как Друз умер на его руках. Он рассказал о безутешном горе легионеров, для которых Друз был не только суровым командиром, но и заботливым отцом. Описал, как плакали центурионы, какой величественный монумент солдаты воздвигли в Могонтиаке, как армия на руках несла ложе. Перечислил военные заслуги Друза, упомянул покорение альпийских племен, усмирение Галлии и два похода через всю Германию от Ренуса до Альбиса. Указал, что Друз погиб не в праздности, а на передовой, исполняя священный долг перед сенатом и римским народом. Отметил стойкость Друза в последние дни. Даже страдая от смертельной болезни, Друз продолжал отдавать приказы, заботился о своих людях, сохранял ясный ум и в итоге ушел из жизни так, как подобает истинному римлянину и потомку патрицианского рода.

После Тиберия на Ростры взошел Август. Он повторно перечислил победы Друза и представил Друза как щит империи, укротивший германские племена и обезопасивший Галлию. Поставил Друза в пример всей римской молодежи, ибо Друз сочетал в себе лучшие черты героев республики. Обратился с горячей молитвой к богам, попросил небо, чтобы боги даровали ему, Августу, в будущем столь же славную кончину. Посмертно присвоил Друзу и всем его потомкам почетное имя Германик. Прочитал стихотворную эпитафию, которую сочинил сам.

Август сошел с Ростр, Друза понесли на Марсово поле. Плакальщицы-нении распевали погребальные песни, восхвалявшие покойного. Тело возложили на погребальный костер в форме пирамиды, невероятно огромный, высотой с четырехэтажный дом. Стены завесили тканями, коврами, цветочными гирляндами, на уступах установили статуи и барельефы, все залили кедровым маслом. Легионеры в начищенных доспехах трижды обошли вокруг костра, выкрикивая имя покойного. И после этого Тиберий зажег костер.

Костер горел до рассвета. Тиберий простоял у него до конца, пока последние угли не погасли.

34 года

Он совершил третий поход к Альбису, прошел всю Германию из конца в конец, ни одно племя не осмелилось бросить ему вызов, все приносили клятвы верности Риму. Впрочем, земли сугамбров он обошел, чтобы вернуться к ним на обратном пути. Вернулся, потребовал верности, получил отказ. Предложил переговоры, вожди пришли, Тиберий их арестовал. Они кричали, что он бесчестен, он не отвечал. Без вождей племя не посмело сопротивляться, легионеры Тиберия принудительно переселили их в Галлию, как Навуходоносор в свое время переселил евреев в Вавилон. Осталось провести перепись населения, основать города, проложить дороги, и можно учреждать провинцию Германия. Август написал Гнею Кальпурнию Пизону, заместителю Тиберия, что рекомендует провозгласить Тиберия императором, несмотря на то, что победа достигнута без сражений, ибо в этом и есть высшее полководческое искусство. На следующее утро Пизон построил армию, а когда Тиберий вышел из претория, первым закричал:

— Император!

Сенат и принцепс подтвердили титул императора (не как в прошлый раз) и присудили триумф. А Гаю Сентию Сатурнину, заместителю Тиберия по тылу, по настоятельной просьбе Тиберия присудили звание триумфатора без триумфа, то самое, что сам Тиберий получил за Паннонию. Тиберия и Пизона избрали консулами на следующий год, так же как после Армении, тогда его напарником был Вар, он нынче, кстати, проконсул Африки.

В день триумфа все улицы от Триумфальных ворот до Капитолийского холма были очищены, украшены гирляндами и уставлены временными деревянными трибуналами. Процессия выступила.

Первыми шли консулы, преторы и сенаторы. Строго говоря, они не входили в процессию изначально, а встречали ее у Триумфальных ворот, разворачивались и как бы вели триумфатора за собой. Далее везли трофеи на повозках, несли картины, изображающие, как германцы склоняются перед Римом. Вели пленников в цепях, около ста, самых знатных. Затем ликторы с фасциями, украшенными лавром. И затем триумфатор.

Он стоял в квадриге, тяжелой колеснице, запряженной четырьмя белыми конями, они шли шагом. Безнадежно устаревшая машина, больше не боевая, исключительно церемониальная, позолоченная и богато украшенная. Он был облачен в пурпурную тогу, расшитую золотыми пальмовыми ветвями, в одной руке держал лавровую ветвь, в другой — скипетр из слоновой кости, увенчанный маленькой фигуркой орла. Лицо Тиберия было выкрашено в красный цвет, это символизировало Юпитера, воплощением которого он сейчас стал. Позади него на колеснице стоял государственный раб, он держал над головой Тиберия золотой дубовый венок и время от времени произносил:

— Помни о смерти.

В этих словах не было глубокого смысла, просто оберег от зависти богов и сглаза. Другой оберег — под днищем колесницы установлен огромный бронзовый фаллос, посмотришь с завистью — ослепит. И еще бронзовые бляхи и колокольчики, навешенные на колесницу во множестве.

Рядом с Тиберием стоял его сын, шестилетний Друз.

Сзади ехали верхом легаты и трибуны, в первом ряду ближайшие сподвижники: Пизон, Сатурнин, Агенобарб, без доспехов и оружия, в лавровых венках. Дальше маршировала остальная армия, по обычаю легионеры распевали хулительные песни о своем императоре, это тоже оберег от сглаза. Юлия Цезаря в свое время называли лысым развратником, Тиберия сейчас называли угрюмым пьяницей. Каждому свое.

Август встретил триумфатора почти в конце пути, на Форуме. Он сидел на курульном кресле в центре трибунала, на скамеечках у его ног сидели внуки, сзади — первые женщины Рима: Ливия, Юлия и Антония, рядом с последней два мальчик и девочка, старшие дети Друза, младший, Тиберий, еще младенец. По бокам, на скамьях — весталки, фламины и понтифики. Сенаторы и магистраты на триумфе, в отличие от овации, маршировали в составе процессии.

Тиберий остановил лошадей напротив Августа. Сошел с колесницы, отсалютовал и преклонил колено. Постоял немного в такой позе и вернулся обратно, процессия продолжилась. Народ оценил жест, возликовал. Август тоже, похоже, порадовался.

Юлия сидела в своем кресле и смотрела в сторону, не улыбалась, не аплодировала. Накануне они разругались вдрызг. Пока он воевал, она снова сошлась с Семпронием, а когда он стал ее упрекать, она стала открыто насмехаться над ним. Он сказал, что презирает ее, а она сказала, что ей нет дела до его презрения. Ударить ее он не мог, это все равно, что ударить принцепса, так что он просто развернулся и ушел прочь. В прошлом он жаловался на нее Августу, тот все жалобы игнорировал и, похоже, посмеивался над могучим императором, неспособным справиться с собственной женой.

Дальше жертвоприношение, раздача наград, пир. Пир — это хорошо, выпить ему не помешает.

35 лет

Он перестал нормально спать. Сон не приходил, просто исчез, как исчезает вода в пересохшем колодце. Он лежал в постели, то с закрытыми глазами, то с открытыми, и слушал, как в тишине бьется его сердце. Иногда ему казалось, что оно вот-вот остановится, и он ждал этого с тупым, безразличным любопытством. Но оно продолжало биться. Иногда он вдруг понимал, что только что проснулся, стало быть, он все-таки спал. Но нормального здорового сна больше не было.

Он стал меньше есть, он больше не чувствовал голода. Это началось еще в Германии, он стал худеть, а Пизон заставлял его есть почти что насильно. Тогда Тиберий внял его доводам, а потом это вошло в привычку — отмерить достаточную порцию все равно чего и сжевать побыстрее, не чувствуя ни вкуса, ни радости.

Он вообще мало что чувствовал, мир стал плоским, серым, далеким, как будто он смотрел на него сквозь бычий пузырь, каким германцы затягивают окна в своих домах. Он вставал по утрам, потому что нужно было вставать. Он выходил из дома, потому что нужно было выходить. Он говорил с людьми, потому что нужно было говорить. Он принимал решения, потому сами себя они не примут. Но все это происходило будто не с ним, а с каким-то другим человеком, который жил вместо него, пока он сам лежал на дне глубокого колодца и смотрел вверх на крошечный кружок света, тусклеющий с каждым днем.

За последний год Юлия поменялась в худшую сторону. Стала крикливой, дерганой, то рыдала без причины, то смеялась слишком громко, то впадала в ярость из-за пустяков. Служанки и рабы шарахались от нее, старались не попадаться ей на глаза. Тиберий не боялся, ему было все равно.

Однажды она сказала ему в лицо, что изменяет ему с Семпронием. Он ответил, что в этом нет новости, он знает, что она переспала с половиной римских всадников. Помолчал, подумал и поинтересовался, не отдавалась ли она быку, как Европа.

— Бык хотя бы божественен, — сказала Юлия.

— Если вдруг так поступишь, не забудь включить этого быка в цензорский список, — сказал Тиберий. — Чтобы твой отец не забыл его наградить за службу его дочери.

— Они хотя бы всадники, — сказал Юлия. — А ты в постели хуже, чем судебный исполнитель.