| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
А Агаша тут и поработает, сколько получится. И младшие ее растут, как тот дяденька и сказал — оглянуться не успеешь, старший уж и к механизмам примеряется, мастером быть мечтает, научиться их чинить, а то и делать хочет. И вроде как будут его учить. И куда ей отсюда? И зачем?
Хорошее место. И люди тут хорошие.
* * *
Лафайетт в гневе швырнул письмо в угол.
Он!!!
Собирается вести войска на Париж!
Да что за бред безумный!?
Он, один из тех, кто столько боролся, чтобы принести в эту несчастную страну свободу и демократию, он, защитник равенства и братства — и он же обвиняем — кем!?
Теми, кто шпаги-то поднять не может?
А и поднимет, так обгадится от испуга при виде первого врага!
Робеспьер, Марат, Дантон... да будьте вы прокляты, негодяи!
Талейран... этого ругать не хотелось. Кое-что он все же сделал, предупредил честно, Лафайетт не любил епископа Отенского... хотя какой он там сейчас епископ, он вообще сейчас не во Франции, хотя и все знает, но вот в этот раз Талейран не соврал. Интересно, отчего так?
Или...
Лафайетт даже себе не признавался, но та встреча с гадалкой повлияла на него чуточку больше, чем стоило бы. Она — знала. Что она сказала Талейрану?
Об этом не узнает никто, но к Лафайетту, к Демулену, к Мирабо Талейран относился чуточку иначе.
Нет-нет, внешних признаков не было. Но само ощущение... ах, это так сложно описать словами, когда ты говоришь о Хромом Дьяволе! Бывает ли дьявол вообще благосклонен? И в чем это выражается?
Тебя сожрут с улыбкой и извинениями? От этого, безусловно, легче.
Лафайетт был уверен, сейчас Талейран предупреждает его не просто так. Но пишет честно. И если Жильбер вернется в Париж, ему не сносить головы. Мадам Гильотина работает без отдыха, Гильотен сотворил чудовище. Хоть целый день убивай... да, именно убивай. Не казни.
Когда Жильбер перестал верить в справедливость Национального собрания? Когда перестал доверять своим братьям? И это — не Талейран сделал. Это он сам, все сам.
Он не поедет в Париж.
Поедет его письмо.
'Министр внутренних дел уведомил меня об акте законодательного корпуса 21-го сего июля и о доносе, подписанном шестью его членами. Если бы меня спросили о моих принципах, я ответил бы, что, являясь постоянным защитником и проповедником прав человека и суверенитета народов, и всюду сопротивлялся властям, враждебным свободе и не делегированным народной волей, и всюду подчинялся властям, формы и границы которых определены свободно составленной конституцией. Но меня запрашивают о факте: предложил ли я маршалу Люкнеру итти вместе с нашими армиями к Парижу. Я отвечаю на это лишь четырьмя коротенькими словами: нет, это не правда'.*
*— Лонгви. 25 июля 1792 г. Год свободы 4-й. Реальное письмо. Прим. авт.
После получения этого письма, Собрание принялось решать самый важный и насущный вопрос. А именно: 'есть ли основание для предания Лафайетта суду'. Голосование закончилось позорным результатом: 406 голосов против. 124 за, но это уже ничего не решало.
Друзья об этом написали Лафайетту. Маркиз получил письмо, подумал — и спустя три дня просто исчез из войска. Растворился в воздухе. Уехал.
Дураком маркиз не был, и отлично понимал, если начались такие дискуссии, если не могут решить, считать его предателем или нет...
Рано или поздно будет и обратный вариант. Четыреста — за. Сто двадцать — против.
И покатится его голова по эшафоту.
А не хочется.
И на языке горьким привкусом отдаются слова: вам было бы легче умереть на скаку, умереть и не узнать...
Не узнать, в какую клоаку они превратили Францию. Не узнать, какое... что представляют из себя другие революционеры. Не лишиться своей веры и своих идеалов.
Маркиз дезертировал. Сломленный и раздавленный крушением своей мечты, он отправился обратно, в Америку. Там он и будет доживать остаток своих дней.
Так будет лучше.
Как же это больно! *
*— в реальности он бежал к австрийцам, там его посадили за шпионаж, и он пересидел в тюрьме весь террор. При Наполеоне вернулся во Францию, но порулить ему уже никто не дал, так что остаток жизни маркиз прожил вне политики. Прим. авт.
* * *
Пруссия наступала на Верден.
Если бы спросили Варю, она бы сказала, что это — ни о чем.
Город не выстоит. У него сильно разрушены укрепления, пушек там маловато, и люди... да, люди — это важно. Революционный дух, преданность своему делу, храбрость — должно быть все это и немного больше. Но это если идти стенка на стенку.
А если у тебя из сотни пушек только десять стреляет — ты патриотизм никуда не зарядишь.
Так оно и вышло.
Жестокая математика войны — три тысячи защитников и двадцать тысяч захватчиков. Потом, правда, еще шестьдесят тысяч подошли.
Кто-то сомневался, что Верден пал?
Он честно держался аж целую неделю, но силы были настолько неравны...
Всего у герцога Брауншвейгского было сто пятьдесят тысяч человек. Он бы и еще пригнал... городской совет Вердена подумал недолго, аж целых два часа, и проголосовал — сдаться. А кто их удержит?
Комендант крепости?
Он бы возразил, но был убит во время последнего обстрела.
Так что Верден благоразумно сдался, и прусские войска пошли дальше. На Париж!
Роялисты были счастливы.
Простая мысль, что победа Коалиции не несет французам ничего хорошего, в голову им не приходила.
Импортные освободительные войска?
Это вы кому другому расскажите.
Импортные миротворцы приходят только ради завоеваний. И платить за такую помощь втрое приходится. Но тогда французы были еще не в курсе.
Впереди была битва при Вальми.
Впрочем, Варе было не до того. Она как могла, делила время между домом и работой. А еще были девочки, и малыш Луи, которого не бросишь, и медленно, со скрипом и треском, разворачивалась фабрика, и требовались новые здания... деньги улетали, как в трубу, но ничего, там еще на шесть таких труб хватит, это не считая побрякушек.
А еще была светская жизнь, чтоб ее черти сожрали два раза! И всегда — не ко времени.
Хорошо еще, муж лишних проблем не доставлял. Приезжал в гости, осторожно пробовал разговаривать о том, о сем, с детьми общался, приглядывался. Хотя чего глядеть — Кешка его копия, хоть под ксерокс клади! Только что окраска Варина.
Ну, пусть ездит, пусть смотрит. Глядишь, что-то у них и наладится.
* * *
В Париже было неспокойно.
Вражеская армия на границе никому не добавляла радости. И что делать?
Для начала — избавиться от тех, кто может встать на сторону врага. Лафайетт сбежал вовремя. А летом в Париже начались страшные беспорядки.
Король умер, но есть же маленький Людовик Семнадцатый...
Именно об этом и разговаривали Марат и Робеспьер, сидя в спальне у Марата. Нет-нет, не подумайте чего, просто у Марата было сильнейшее раздражение на коже, и потому ему надо было лежать с компрессами из серы и ртути, которые ему прописывали, ну а Робеспьеру несложно поговорить именно здесь. Не в отхожем месте ведь?
— Мы можем не выдержать. Ты думаешь, они идут сюда просто так? Ни на кого не надеясь?
— Тюрьмы забиты сторонниками короля. И если Коалиция войдет в Париж... нам наверняка ударят в спину.
— Дантон просто тряпка! Этот Конвент... от этих болтунов никакой пользы, — глаза Робеспьера горели. — Надо действовать решительно, надо брать власть в свои руки.
— Свои руки... да, мы бы с тобой справились.
Кожная болезнь не щадила, чесался лидер революции, как не всякий блохастый щенок, но зато и свирепости себе начесал — на целую псарню.
Робеспьер покривился. Но надо было сказать честно.
— Ты должен быть нашим лидером. Я бы справился, но... не после того случая.
— Далась тебе та гадалка, — проворчал Марат. К его чести, не ухмылялся, и не издевался, так что Робеспьер его простил. Вот правда, знал бы, что такая вонь пойдет — не трогал бы мерзавку. Но теперь уж поздно.
— Так получилось.
— Черт с ней. Авось, она давно уже подохла где-то в уголке. Давай подумаем, как лучше сделать...
Робеспьер кивнул.
План негодяев был прост. Спровоцировать беспорядки, под шумок надавить на Национальное собрание — и создать свою 'власть над властью'. Они-то справятся с внешней угрозой. А вот весь этот балласт, все эти пекари и лекари, которые набежали на теплые кормовые местечки... меньше уворуют, кстати! Еще и на страну больше останется, опять-таки, что Марат, что Робеспьер не воровали. Им нужна была власть, а не деньги, так тоже бывает.
И их заговор увенчался успехом. В середине лета 1792 года Национальное собрание, после беспорядков, обстрелов и давления аккуратно сменилось на Конвент.
Депутат Верньо произнес трагическую речь:
'Национальное Собрание, принимая во внимание, что опасности, угрожающие отечеству, достигли высших пределов;
что священной обязанностью Законодательного Корпуса является принятие всех мер для его спасения;
что действительными мерами спасения отечества могут явиться лишь те, которые касаются самого источника зла;
что источником этим является, главным образом, чувство недоверия, вызываемое поведением главы исполнительной власти в войне, объявленной его именем конституции и национальной независимости;
что недоверие это вызвало во многих частях империи заявление в пользу отнятия у Людовика XVI делегированной ему власти; с своей стороны, постановляет следующее;
I. Французский народ приглашается к созыву Национального Конвента.
II. Глава исполнительной власти временно отстраняется от власти, пока Национальный Конвент не выскажется по поводу тех мер, какие должны быть, по его мнению, приняты для утверждения суверенных прав народа и сохранения свободы и равенства.
III. Чрезвычайная комиссия представит в однодневный срок проект организации нового министерства.
IV. Министерство, существующее в настоящее время, временно сохраняет свои функции.
V. Чрезвычайная комиссия в однодневный же срок представит проект декрета о лишении престола принца Людовика.
VI. Всякий представитель общественной власти, всякий солдат, унтер-офицер, офицер, какого-бы ни был он чина, всякий генерал, находящийся при армии, будет объявлен недостойным изменником отечества, если при настоящих тревожных обстоятельствах, покинет свой пост.
Власть полностью перешла в руки Марата и Робеспьера. И уж они-то ей распорядились — от всей широкой души.*
*— все те же мемуары Шоммета. Хотя урезанные — в нашей истории король был еще жив. И эти события состоялись в сентябре 1792 года. Прим. авт.
* * *
Охоты Варя не любила.
Что в них интересного?
Носятся себе толпой по лесу, какую-то паршивую лису гоняют вдесятером. И что?
Ну, затравишь ты ее, а зачем? Мех тебе не нужен, лисиц не кушают, так какого-растакого ты природу переводишь? Ты эту лису растил? Кормил? Они в дикой природе всяко больше нужны, чем такие горе-охотнички.
Сама Варя никого гонять не собиралась. Вы охотитесь? Вот и отлично, а она аккуратно свернет в сторону, проедет немного по лесу и найдет удобный пенек.
Спешится, лошадь к дереву привяжет, а сама на пенечке устроится и посидит себе с отчетом по фабрике. Управляющего ей Андрюша нашел хорошего, это не отнять, но проверять-то надо?
Или с набросками. Или что-то для Лавуазье запишет, что вспомнит. Да уж найдет, чем заняться!
Хотя бы просто пирожки скушает и квасом запьет, на воздухе так аппетит разыгрывается, быка бы слопала! Посидит в тишине, отдохнет...
Варе ее жизнь нравилась, но уж очень все иногда вокруг кипело и бурлило. То двор, то фабрика, то университет, то знакомые, крутишься — на небо поглядеть некогда.
А оно голубое, и облака на нем красивые, вон то вообще на павлиний хвост похоже, каждое перышко видно! Варя поудобнее устроилась на плаще, умостила голову на подходящий корень.
Хорошо!
— Вань, смотри, она уже готова!
— Вот и хорошо, останется только юбку задрать!
— Сама справишься — или помочь?
На поляну медленно, верхом, выехали Сырохнев Иван и с ним еще двое дружков. И откуда они тут взялись? Хотя... в форме? На охоте же и гвардейцев, как собак нерезаных! Варя скрипнула зубами.
Впрочем... В такой ситуации паниковать и резко дергаться смысла нет. Варя даже не шевельнулась.
— Валите отсюда куда подальше.
Мужчины переглянулись.
Иван спрыгнул с седла, медленно, наслаждаясь своей властью, сделал два рассчитанных шага к Варваре. За ним спешились и его дружки.
Привязали коней, принялись окружать, обмениваясь похабными шуточками.
Варя даже и не подумала подняться, только руку заложила за голову совершенно небрежным жестом.
Иван ухмыльнулся, глядя сверху вниз на Варвару.
Сейчас эта дрянь заносчивая ему за все ответит! За унижение, за свое поведение, за отказ... как она вообще смела ЕМУ отказать?!
Немного сбивало с толку странное поведение жертвы. Варвара не орала, не бежала, не пыталась ругаться — она просто лежала и смотрела с презрением.
Иван встал на колени рядом, провел пальцем по шее женщины, положил пятерню на вырез, туда, где начиналось роскошное кружевное жабо. Оскалился, вырывая его с корнем.
— Готова, дрянь? Ты сейчас нас всех...
Ничего нового и интересного Варя не услышала. Да и слушать не собиралась. Еще и подзадорила.
— Всего трое? Ну, может, я со скуки и не подохну, а то с тобой в постели только молиться оставалось. Ни фантазии, ни техники, чихнуть не успеешь, а все уже закончилось.
Ответом ей была ругань, но Варя не вслушивалась.
Математика была проста. Их трое — она одна. Бежать — не получится, она не такая хорошая наездница. Значит, надо драться на своих условиях.
И — убивать.
Если сразу убить одного и ранить второго, третий может и растеряться, и сбежать... жестоко?
А групповое изнасилование, оно приятнее, конечно. А потом можно поплакать. Нет уж!
Здесь нет понятия 'превышение необходимой самообороны'. Здесь есть 'не добила? А почему?'. И вот это Варе очень нравилось.
Иван полапал ее несколько секунд, но видя откровенную скуку на лице Варвары, перешел к решительным действиям. Задрал юбку, навалился сверху, руки зашарили у нее в трусах...
Вот!
Сейчас!
Пока один пытается ее изнасиловать, а двое смотрят, только что слюна не течет... и никто не руки не держит, а зачем? Она ж не сопротивляется, совсем не сопротивлялась именно поэтому.
Рука со стилетом вылетела из-под затылка, ударила Ивана в шею, под подбородок — тот и мяукнуть не успел. Таким ударом, если правильно его нанести, убиваешь мгновенно.
Мужчина обмяк. Варя дернулась, что есть сил... вылезти из-под этой туши!
НУ!!!
— Ах ты ж...!!!
Матюги, летящие по лесу, она слушала, как райскую песню. Потому что ругались не те двое.
Ругался мужчина, чей голос она знала.
Ее законный пока еще супруг, Александр Васильевич Суворов. И клинки зазвенели... ага! Суворов с ходу, оценив диспозицию, разговаривать не стал, вытащил саблю, да и рубанул сплеча. Сейчас двое дружкой отступали, один ранен, но их же двое, а Александр — один.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |