Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

— Да, мой повелитель.

Тамарис повернулся, чтобы поискать Венакхара, но апотекарий был не более чем бледной тенью в темноте, склонившейся над телами ещё двух мёртвых Перфектус с окровавленным цепным ножом в руке.

15

Болтерный заряд сорвал огромные золотые двери с петель, отправив их кувыркаться по воздуху в огромную камеру за ними. Тамарис подождал ровно столько, чтобы убедиться, что всё внимание в здании приковано к нему, затем перешагнул через порог в присутствие своего примарха, Венакхар и Натаир — последние из его Перфектус — на полшага позади каждого плеча.

В такие моменты тайминг был всем. Заговорить слишком рано — и его голос потерялся бы в эхе взрыва и смятении его последствий. Слишком поздно — и оружие уже было бы обнажено, момент ошеломлённого молчания прошёл, и весь гнев III Легиона обрушился бы на него как на нарушителя.

Когда дым рассеялся, Тамарис оказался стоящим в колоссальной пещере, словно вырубленной из аметистового жеода. Потолок был усеян сияющими сталактитами, которые ловили свет свечей внизу и отражали его радугой оттенков сиреневого, пурпурного и индиго. Огромные гобелены, изображающие сцены из жизни лорда Фулгрима — его чудесное детство, его возвращение на Святую Терру, его триумф в битве при Исстване — свисали со стен, в то время как пол в двадцати футах ниже парапета перед ними был плотно забит телами. Некоторые были космодесантниками, готовыми к бою в броне Сияющего III. Другие были обнажёнными и извилистыми, некоторые едва ли человеческими.

— Лорд Фулгрим! — Тамарис повысил голос, заставляя себя шагнуть вперёд, в комнату, уже полную направленного на него оружия. — Ты пригласил меня в своё присутствие. Неужели ты думал, что я откажусь от такой чести?

Фулгрим сидел, развалясь на огромном троне, который мог быть вырезан из цельного пурпурного драгоценного камня, его волосы были стянуты со лба простым кожаным шнурком, его изящные конечности и торс были облечены в изысканные складки ткани-из-золота. Обнажённый серв преклонил колени у правой руки Фулгрима, проливая кровавые слёзы, которые непрерывным потоком стекали в золотой кубок с вином, который он держал. Женоподобное создание неестественной красоты застыло рядом, её руки неподвижно лежали на арфе, сделанной и снабжённой струнами из человеческой плоти. Позади него постоянно сгорбленная фигура гештальт-колдуна стояла, сжавшись в своих всеобъемлющих мантиях.

— Хорошо, что мы встретились, Тамарис Клинков. — Фулгрим поднял свой кубок в приветственном жесте. — Я уже почти начал сомневаться, явишься ли ты.

Толпа знала, как реагировать. Послушный смех пронёсся по собравшимся, замысловатый танец раздвинулся вокруг Тамариса, когда он двинулся сквозь их толпу к трону. Некоторые из танцоров были в шёлковых бальных платьях и полнолицевых масках, выкованных в виде баснословных зверей, другие — в причудливой броне или сшитых и раскрашенных человеческих шкурах, так что они несли на себе подобие жизни. А между ними скользили его собратья-космодесантники, огромные, величественные и излучающие угрозу.

Он остановился у подножия трона и опустился на одно колено.

— Я удостоен чести сверх всякой меры, повелитель.

— И какие же великие победы ты можешь повергнуть к моим стопам? — протянул Фулгрим. — Есть ли у тебя голова Чемпиона Императора для меня? Готов ли ты предложить мне ключи от могучей Цитадели для моего удовольствия? — Внимание каждого гуляки, смертного и бессмертного, было приковано к помосту и трону.

— Нет, мой повелитель.

— "Нет, мой повелитель". — Насмешливое эхо вызвало хихиканье в толпе. — Нет, действительно. И всё же ты приходишь ко мне, как с триумфом. Скажи мне, Тамарис, клинковый мастер и искатель совершенства, почему я не должен приказать содрать с тебя каждый дюйм кожи и повесить её, чтобы украсить мою комнату?

— Предательство.

Слово упало, как граната. Комната застыла.

— Предательство, мой повелитель, — продолжил Тамарис. — Колдун Мовэ действовал против нас. Покушение на нашем пути к самой этой встрече. Он был против нас с самого начала, ставя свои низменные цели выше успеха твоего завоевания.

— Это правда?

— Клянусь в этом, мой повелитель.

Тамарис наблюдал за лицом Фулгрима, ожидая удивления, возмущения, гнева от предательства Мовэ, но ничего не изменилось. Ничего, кроме расширения острой, как у кошки, улыбки и нарастающего блеска в бездонных фиолетовых глазах.

— Это серьёзное обвинение, Тамарис Клинков. Удивило бы тебя, я полагаю, узнать, что я слышу о таком предательстве не впервые?

— Это удивило бы меня, мой повелитель...

— Всё так, как я говорил тебе, лорд Фулгрим. — Мовэ двигался сквозь толпу с лёгкой грацией, его длинные, бледные волосы спадали шёлковым занавесом на его броню и мантии. — Предатель возвращается, чтобы наполнить твои уши ложью. Фантазия. Выдумка. Он пытается скрыть позор своих неудач, возложив их на мои плечи. — Колдун покачал головой с притворно-скорбным видом. — Его больше стоит жалеть, чем ненавидеть.

Бело-калёная ярость хлынула в груди Тамариса.

— Он лжёт! — Его клинок прыгнул в руку, но прежде чем он успел поразить колдуна за его дерзость, воздух вокруг него стал сиропообразным и густым, сдавливая его, как физическая сила.

— Ты... колдун... — выдавил он, но его лёгкие отказались повиноваться ему.

— Не моя работа, уверяю тебя. — Мовэ склонил голову к помосту и Триумвирату, где они сжались позади своего повелителя, тихо напевая в жутком унисоне.

— Тебе следовало бы знать, что не стоит хвататься за сталь в моём присутствии.

Тамарис попытался пошевелиться и не смог. Каждое движение требовало превосходящих усилий, каждый вздох был мукой, гравитация давила на него со всех сторон.

Гравитация.

Если это был единственный инструмент в его распоряжении, он использует его. Он разжал правую руку, высыпав пригоршню крошечных предметов из слоновой кости на полированный аметистовый пол. Мовэ издал шипение удивления и отступил назад, поднося свой посох в предвкушении.

— Мой повелитель... — выдохнул он, попытался снова и попробовал ещё раз. — Колдун...

Фулгрим нетерпеливо махнул рукой.

— Пусть говорит.

Ужасное давление, давившее на него, ослабло.

— Инструменты колдуна, — выдохнул Тамарис. — Связанные даймоны, посланные убить меня...

— Разве мне не позволено защищать себя? — Голос Мовэ был шёлковым, мгновенное смятение исчезло, спряталось под слоями самообладания. — У Тамариса есть его хвалёный клинок. Я должен защищаться теми жалкими инструментами, что есть в моём распоряжении.

Волна смеха прокатилась по комнате. Мовэ красовался под силой внимания, и в это мгновение улыбка Фулгрима сползла на долю, так мало, что только тот, кто смотрел на него в этот самый момент, мог бы заметить. Затем она вернулась, наполненная свежим, хищным голодом.

— Один из вас приходит ко мне с правдой, другой с предательством. Как я могу выбрать одного из другого? — Он широко развёл руки. — Скажите мне, мои сыновья. Должен ли я приказать отрубить им головы с плеч? Возможно, если я поглощу содержимое их черепов, мы получим ответ на их спор.

— Мой повелитель... — начал Мовэ.

— Молчать. — Фулгрим поднял властную руку, хотя он всё ещё явно играл на публику больше, чем перед колдуном. — Вы позорите меня. Вы подводите меня. Вы бесчестите дар крови, которую я вам дал.

Фулгрим поднялся на ноги. Впервые Тамарис ощутил величие примарха, его возвышающуюся сверхчеловеческую силу, мощь, излучаемую каждой линией и изгибом, каждой мышцей, каждой прядью блестящих серебристых волос. Что-то менялось в его форме, талия удлинялась, мускулистые ноги сливались в огромный змеиный хвост, черты лица становились ещё более изысканно острыми, рога струились назад в мерцающих прядях.

— Вы, кто называет себя моими сыновьями, обнажите оружие. Докажите свою ценность мне кровью. — Меч в его руке вспыхнул пламенем, отбрасывая его лицо в внезапном свете, который заострил и удлинил его черты, так что они казались едва ли человеческими. — У меня больше нет терпения к неудачам.

Меч погас. Комната погрузилась в кромешную тьму, застыла в мгновении тишины и неподвижности — затем, словно тысяча сковывающих цепей разорвалась одновременно, взорвалась яростной деятельностью. Тамарис схватил свой меч и активировал силовое поле, мерцающий аметистовый свет заиграл по камере, уже превращающейся в ад из крови и смерти. Ухмыляющееся лицо в маске бросилось к нему, и он снёс голову с плеч, только чтобы маска и шёлковая мантия под ней упали пустыми на землю. Где-то позади него нож Венакхара кричал и жужжал сквозь плоть и керамит, кровь разбрызгивалась ярко-багровыми дугами из силовых когтей Натаира.

— Мовэ! Выйди против меня!

Где он был? Огромная фигура в броне какого-то чемпиона шаталась вперёд, объятая пламенем, в то время как даймонические фигуры бросались в пределы его досягаемости. Воин рубил вокруг себя своей силовой алебардой, в то время как космодесантник с непокрытой головой, которого Тамарис не узнавал, прорубал себе путь сквозь битву к нему — сначала он подумал, чтобы прийти на помощь своему товарищу, от какового мнения он вскоре отказался, когда топор глубоко вонзился прямо между лопатками первого воина.

— Что это за колдовство? — Тамарис рассёк прыгающую стайку сгорбленных Нерождённых, которые исчезли в клубах ароматного дыма от прикосновения его клинка. — Мовэ сделал предателями всех нас!

— У них есть на это разрешение нашего повелителя. — Голос Натаира был совершенно спокоен. — Почему они должны отказывать себе в этой свободе?

— Мы должны покинуть это место! — Это был Венакхар, ещё более залитый кровью, чем обычно, поднимающийся из приседа, вытаскивая свой клинок из горла павшего серва. Арфистка начала играть, ноты, которые она извлекала из инструмента, превращались в крики.

— Нет! Я добьюсь его смерти!

Космодесантник с непокрытой головой и цепной алебардой двигался к нему, ненависть пылала в его глазах, когда он прокладывал путь сквозь колотящуюся массу тел.

— Мовэ исчез! — Венакхар двинулся перехватить вопящую даймониту, когда она бросилась на фланг Тамариса, перерезал ей горло и отправил болтерный заряд в грудь идентичной даймоните, которая последовала за ней. — Если ты хочешь отомстить, мы должны пережить этот день, чтобы встретиться с ним в другой раз!

Огромная цепная алебарда обрушилась вниз, пролетев в дюйме от него. Тамарис двинулся с дороги и ответил резким выпадом, прежде чем дикий удар заставил его отступить.

Ещё одна яркая дуга пламени вспыхнула слева от него, хвост огня задел колонну арфы и поджёг её. На краю зрения он увидел, как арфистка поднялась на ноги, её когда-то красивое лицо стало чудовищным от гнева. Сам инструмент кричал, глаза и рты открывались и закрывались наугад, когда поверхность его обугливалась и чернела, наполняя воздух запахом жареного мяса.

Ещё один резкий удар алебарды в сторону, ещё один ответный — и наконец он позволил своему клинку пронзить плоть другого космодесантника. Всё больше их приближалось, привлечённых пролитием крови, бесконечным танцем клинка с клинком. Алебарда снова развернулась, и на этот раз Тамарис был слишком медлителен. Край впился в его шлем и вырвал визжащую прореху в керамите, открыв рваную рану в плоти под ним.

Рот его противника широко раскрылся в гримасе ненависти.

— Несовершенен.

Он отвёл алебарду назад, готовясь к удару, который должен был снести голову Тамариса с плеч. Тамарис закрыл глаза, сделал глубокий вдох и погрузил свой силовой меч по рукоять в грудь другого мужчины. Он не сводил глаз с лица умирающего космодесантника, ожидая возвращения здравомыслия в дико вращающиеся глаза, ожидая, пока черты безумия на его лице смоются благословением смерти, но ничего не изменилось.

Комната наполнялась дымом, когда гобелены на стенах горели. Что-то ударило его в плечо, и он повернулся, остановив свой меч в дюйме от того, чтобы разрубить череп Венакхара надвое.

— Тамарис! Мы должны идти! — закричал апотекарий.

Натаир был у плеча Венакхара, его когти были покрыты коркой запёкшейся крови.

— Иди. Или останься и умри.

Тамарис бросил последний затяжной взгляд на камеру. Кусок аметиста размером с Дредноут оторвался от потолка и с силой обрушился на землю, раздавив своей колющейся массой корчащуюся группу даймонит. Арфистка открыла рот и издала звук, который был наполовину музыкальной нотой, наполовину криком отчаяния, и другой кусок камня обрушился вниз, чтобы раздавить её вместе с её инструментом, от удара по полу пошла трещина шириной в фут.

— Тамарис! — В голосе апотекария слышалось отчаянная настойчивость. — Если ты хочешь снова встретиться с Мовэ в другой день, мы должны идти!

Дворец в огне. Легион, разбивающийся вдребезги. Колдун бежал.

Тамарис проглотил горькую желчь стыда и позволил своим последним оставшимся в живых братьям вытащить себя из камеры.

________________________________________

— Что, если мы снова никого не найдём, капитан? — спросила стрелок Оура, когда отряд рассредоточился по улицам нижнего города.

— Тогда мы продолжим искать.

Слова Висслер висели на шее Секундер, как удавка палача. Она жила в долг, и было лишь сколько-то ещё раз, когда она могла вернуться с неудачей, прежде чем полковник пришлёт кадианцев — или, что ещё хуже, Чемпион Императора сочтёт нужным взять дело в свои руки. Тогда не будет никаких терпеливых допросов, никаких детей, забранных из их домов без родителей и отправленных к госпитальерам. Только огонь, кровь и суд Бога-Императора над виновными и невинными одинаково.

Хуже даже этого была возможность того, что слух Висслер мог оказаться правдой.

Улицы были пусты, тихи, только гудели генераторы силовых куполов над головой. Здесь были только трупы, каждая живая душа, способная передвигаться, теперь бодрствовала у ворот губернаторского дворца.

Больше аллей. Больше складов, тени плясали на закопчённой каменной кладке в мелькающем свете силовых куполов. Снаряды падали достаточно регулярно, но сокрушительный обстрел первых дней осады перешёл в нерегулярный тиканье сломанных часов, вечное напоминание о том, что враг снаружи, ждёт и никуда не денется.

"Все осады заканчиваются", — сказала она себе.

Мысль не была утешительной.

— Это там поезд разбился, да? — Капрал Бардаки указывал на свои обычным ломким энтузиазмом туда, где изогнутая железнодорожная колея выступала в пустое пространство в тридцати футах над их головами. — С этого ракурса не лучше, правда?

Секундер взглянула вверх, затем поспешно отвернулась, её желудок скрутило от тошноты. Район всё ещё пах горелым деревом, остатками прометия, затяжной горечью крови и обожжённого металла и потревоженных фундаментов. Глотка этого воздуха было достаточно, чтобы вернуть её в горящий вагон, к крикам и смерти, рёв в её ушах угрожал забить её до потери сознания. Она взяла себя в руки усилием воли и подала сигнал остальному отряду двигаться вперёд, направив свой тактический фонарь на пустой дверной проём. Луч люмена едва ли был способен пронзить тьму, играя на грязной плитке, свисающих кабелях, блеске битого стекла на пласкрите.