Усни в Магдале. Том 1

Кусура был поражён осознанием того, что он мог испытывать такие чувства.

— Больше не понадобится действовать силой вдвоём, — небрежно бросил Веланду Кусура.

Не было особой нужды угрожать Веланду.

Глаза Фенесис даже изумлённо округлились от тональности слов Кусуры.

Собственно, возможности неприятного развития событий он отвергать не мог. Фенесис всё ещё подчинялась приказаниям начальства и приходила в мастерскую, всё ещё надеясь заслужить его расположение. Чтобы её признали как свою, чтобы жить в товариществе с остальными.

— Ты такая же глупышка, как и мы, — сказал Кусура.

Фенесис, не возразив, опустила голову.

Глава пятая

Немного выпив, Кусура, спотыкаясь от волнения, поднялся в гостиную по лестницы такой глубокой ночью, когда спали уже и деревья. До того он, уложив Фенесис спать в комнатке надземного этажа, разговаривал с Веландом внизу у печи.

Кусуру и Веланда в их намерении поработать этой ночью перебили в самый неожиданный момент. Пост ни в коем случае не стал бы что-то сообщать противостоявшей ему группе веры, так что, вероятно, просто так совпало.

Именно отсутствие сведений было главной загвоздкой для группы веры. Будь у них что-то о злонамеренных действиях подопечных Поста, были бы основания для переговоров. Группа веры, вероятно, была сильно обеспокоена тем, что не могла до конца установить, где именно Томас оставил в своих записях нужные им сведения. В то же время Пост служил слишком серьёзной преградой для использования совсем уже грубых мер, для оправдания которых у группы веры не было серьёзных доводов. Если бы они силой ворвались в мастерскую и ничего бы не нашли, кто знает, какое возмездие могло бы последовать.

А Кусура с Веланлом располагали сейчас лишь копиями последних двух пергаментов Томаса. До исследования выплавления железа из пирита разгадать эти листы было невозможно, так что никаких зацепок к тому, какие злодеяния мог совершить Томас, не существовало.

И как раз, когда Кусура с Веландом решили ночью провести это исследование, в мастерской появилась Фенесис.

Теперь ночное использование меха и водяного колеса наверняка было бы замечено.

Обманывать Фенесис можно было лишь до определённого предела, а, учитывая её простодушную честность, с которой она призналась в том, как её увлекло участие в работе алхимиков, можно было не сомневаться, что она, скорее всего, расскажет начальству всю правду без утайки.

Конечно, оставалась ещё возможность продолжить исследование Томаса потом, когда станет спокойней.

Однако Кусура и Веланд были настоящей занозой в боку Поста, так как могли располагать сведениями, которые были способны спихнуть Поста с его места. Он, может, и не станет убивать Кусуру с Веландом, как группа веры Томаса, но перекрыть им доступ в мастерскую, вероятно, постарается. А если такое случится, уверенности в том, что им удастся вынести из мастерской копии пергаментов Томаса, не было. При своей проницательности Пост должен был наверняка опасаться такого.

И это могло произойти в любой момент, даже прямо сейчас.

Вот почему Кусура и Веланд были так встревожены.

Великое достижение Томаса не должно быть предано забвению лишь потому, что кто-то найдёт в нём несоответствие вере.

И тем более это достижение нельзя было хоронить на основании образцово-здравомысленного "надо же думать обо всех алхимиках".

А ведь это чистое железо могло быть страной Магдала для Томаса. Одна эта мысль не позволила бы Кусуре забыть о нём. Пусть он не мог по-настоящему дорожить кем бы то ни было, но его честь алхимика такого бы не допустила.

Следовательно, набор возможностей был крайне узок. Не повторить исследование Томаса было невозможно, но и уговорить Поста было немыслимо.

И ещё что-то решить с Фенесис.

Взглянув на этот набор, Веланд небрежно бросил колебавшемуся Кусуре:

— Просто пойди и хорошенько потискай её. Хороший способ заткнуть рот.

Зная, что к этому они рано или поздно придут, Кусура уже сжимал в руке чашу с вином.

— Раз уж ей так одиноко, думается, это лучше будет сделать ради неё же самоой, — добавил Веланд обыденным, небрежным тоном.

Может, мне сделать это вместо тебя?

Возможно то, что Веланд не стал этого добавлять, было способом проявить своеобразную деликатность к Кусуре. Веланд был проницателен и сразу почувствовал, что Кусура необычно для него беспокоился о Фенесис.

Итак, Кусура, спотыкаясь, поднялся по лестнице, проскользнул через гостиную, открыл дверь комнатки, где он оставил Фенесис, и слегка нахмурился.

Он сказал ей ложиться спать в постель, но она свернулась калачиком у стены. Так, словно она делала так всегда, будто именно это ей походило.

Однако было слишком холодно. Спать на почти ледяном полу, не будучи опытным путешественником, совсем непросто. И, несмотря на темноту, Кусура ощутил, что девушка дрожала.

Вернувшись в гостиную, Кусура вскипятил воды в очаге и, прихватив свечу, снова пошёл в комнатку.

— Простудишься так.

Услышав его, Фенесис подняла голову таким движением, словно совсем закоченела. dd>

Они сидели, прислонившись спиной к стене, укрывшись одним одеялом.

Прислонились к стене, потому что стена была тёплой от печи. Укрылись одеялом, потому что Фенесис дрожала, словно увязла в снегу на горе.

Кусура решил, что вино ей сейчас не поможет, поэтому он заварил ей травяного отвара.

Через какое-то время тепло одеяла, стены и отвара возымели действие, и Фенесис зашмыгала носом, словно он оттаял.

— Тебе лучше? — раздражённо вздохнув, спросил Кусура, и Фенесис кивнула. — Тебе бы стоило чуть лучше к себе относиться.

В слова "лучше к себе относиться" Кусура вложил больше одного значения. Фенесис ответила не сразу. Потом, наконец, из её уст прозвучало лишь следующее:

— Не хочу слышать это именно от тебя.

Действительно, такой упрёк меньше всего хотелось бы услышать от алхимика, отбросившего всё ради Магдалы.

— Ладно, теперь, когда ты немного пришла в себя, ты, может быть, поспишь там? — спросил Кусура, указывая на кровать.

Фенесис посмотрела туда, помрачнела и потупилась.

— Не волнуйся. Я буду спать внизу, — поспешил добавить Кусура.

— Э?

— От печи ещё идёт тепло. Если ты привычен к храпу Веланда, то можно спать внизу, там теплее.

Это не было ложью.

Но Фенесис, вглядывавшаяся в лицо Кусуры, быстро отвела взгляд и снова потупилась.

Тогда Кусура шутливым тоном спросил:

— Или хочешь, чтобы я спал с тобой?

Он обнял Фенесис за плечи, и её миниатюрное тело напряглось сильнее.

Любая еда станет мягче и ароматнее, если её подогреть. Отогревшееся тело Фенесис, прежде холодное и закоченевшее, тоже стало мягче, и от него стал исходить какой-то сладковатый запах. Может, её кожа впитала в себя аромат ладана, который священнослужители жгли во время молитв.

Фенесис молчала и не поднимала головы.

Кусура не смог сдержать лёгкой улыбки:

— Мне это следует воспринимать как подтверждение?

Он слегка ущипнул аккуратный подбородочек Фенесис и повернул её лицо к себе, улыбка на его лице застыла.

Растерянность?

Напротив, подумал Кусура.

Почти бесстрастное, почти лишённое чувств лицо Фенесис было выражением смеси смирения, сомнения и чего-то ещё.

В отличие от колебавшегося Кусуры, Фенесис давно приняла решение.

Кусура невольно отпустил её подбородок, и её голова стала медленно опускаться, пока её щека не упёрлась в его плечо.

— Заходишь так далеко?.. Почему?.. — пробормотал Кусура.

— Я же объяснила причину... — ответила Фенесис, прижимаясь к нему, словно возлюбленная.

Но и звучание её ответа, и дыхание, и податливость тела оставляли впечатление трупа, у которого только-только остановилось сердце.

— Тебе что, сказали, раз дело не движется, пожертвовать своим телом, но найти у нас преступление?

Кусура не знал, было ли ей это сказано. Но мог легко представить, что её начальство не стало бы возражать, если дело дошло то такого. Этакая ловушка с красоткой.

Покуситься на монахиню — уже преступление в глазах людей. Оно стало бы поводом тщательного расследования в мастерской, чтобы добыть желаемый результат. Наверное, в этом замысел и состоял.

И всё-таки отправить посреди ночи в мастерскую с двумя алхимиками юную девушку...

Фенесис всё ещё не отвечала на предположение Кусуры. Она была незрелой не только телом, но и опытом, и, вероятно, не вполне осознавала, где находилась и что собиралась делать.

Я пришла, потому что мне сказали прийти. Я сделаю это, потому что мне сказали сделать это.

Кусура попытался убрать руку, обнимавшую плечи Фенесис. Но она тут же схватила его руку.

— Я слышала, что твою возлюбленную убили рыцари ордена.

Кусура почти похоронил Фенесис, но из могилы донёсся ей голос. Улыбка сама собой появилась на его губах.

— Почему после этого ты такой спокойный?

— Я ж говорил... — произнёс Кусура.

— Про землю Магдала?

— Точно.

— Но я... — подняла голову Фенесис, её лицо, почти укрытое мраком, казалось мёртвым, вымазанным могильной землёй. — Я не могу представить, как ты можешь оставаться спокойным.

Кусура внимательно посмотрел в её глаза, они будто просили последнего подношения. И осторожно отвёл взгляд. Такое случалось нередко. Кусура не первый раз видел стоявших на пороге смерти. Жизнь или смерть — это не только бьётся или не бьётся сердце. В этом мире есть много способов умереть.

Например, когда алхимик отказывается от земли Магдала, или когда монахиня продаёт своё тело.

И тогда, в качестве этого подношения, Кусура произнёс:

— Это всё железо.

— Железо?

— Только не просто железо. Это вообще-то просто смехотворно, — сказал Кусура, вздрагивая и невесело усмехаясь.

Фенесис пристально посмотрела на него, потом снова деликатно прижалась щекой к его плечу, словно возлюбленная, желавшая услышать сказку перед сном.

Однако, как Кусура ощутил родство с Фенесис при виде её полной зависимости от группы веры, так же, возможно, ощутила с ним родство и она.

— Не смейся, хорошо? — попросил Кусура, стараясь говорить легко, словно шутя.

Фенесис крепче прижалась к плечу Кусуры и, глядя перед собой, тихо сказала:

— Смотря что ты скажешь.

— Орихалк, — без колебаний, почти скороговоркой, сказал он, потому что действительно важные слова труднее всего произнести. — Металл из легенды. Или, может быть, божественный металл. Легендарное железо, утраченное, согласно сказанию, вместе с огромным островом, погрузившимся в пучину моря. Ещё название "орихалк" можно встретить в рассказах, которые так любят мальчишки: о рыцарях, убивающих драконов.

Что бы там ни ответила Фенесис, сам бы он на её месте просто бы промолчал.

Даже алхимик усомнился бы, стоит ли нести такую чушь, вернее, в первую очередь алхимик.

Ты готов ради чего-то такого подвергать опасности саму жизнь?

Любой разумный, взрослый человек округлил бы глаза от изумления и покачал бы головой.

— Рассказывают, что чистый орихалк звенит при ударе приятнее золота. Звон чистого золота тоже необыкновенен, эхо его не затухает очень долго. Ещё я слышал, что звук орихалка способен своей дрожью растопить горный хрусталь. Тот самый хрусталь, цвет которого сложно уловить, для этого надо найти большой кусок хрусталя, в глубине которого различишь нежный зеленовато-синий оттенок.

Фенесис молча слушала. Она словно боялась шевельнуться, чтобы ничего не пропустить.

— Орихалк поразительно упругий, как ивовая ветвь, и в то же время он твёрже любого металла. Меч из него никогда не согнётся, не сломается, когда древний бог войны Ардигирос расколол мечом из орихалка землю, меч вернулся в ножны без единой. И я...

Кусура сжал пальцы руки, которую держала Фенесис, теперь уже он держал её за руку. Это было невероятно глупо, но сейчас он не хотел, чтобы она хоть на миг усомнилась в его искренности. Он хотел, чтобы она поверила ему хотя бы в этом. Он подумал, что будет выглядеть искренней, если будет держать её за руку.

Почему-то ему так подумалось.

— Я хочу создать орихалк.

— Зачем? — впервые подала голос Фенесис.

Кусура вздрогнул, ощутив, что с этого момента он вступил в мир правды, в котором не могло быть лжи.

Но он взял Фенесис за руку не в ответ на то, что это сначала сделала она. Было то, что он хотел ей передать этим жестом.

— Я тогда сделаю из него меч.

Фенесис подняла голову и встретилась взглядом с Кусурой.

— С какой целью?

Прекрасные глаза, словно у кошки, идущей в лунном свете.

Утверждали, что кошки часто сопровождали ведьм, тогда он мог сказать это такой кошке, — такая странная мысль пришла ему в голову.

— Я не могу выбросить из головы героические истории, что слышал в детстве.

Фенесис ждала продолжения.

— Самая обычная история о битве с использованием легендарного меча из орихалка.

Фенесис продолжала молчать, на её губах заиграла слабая улыбка. Как будто она нашла родственную душу.

То, ради чего кто-то может поставить всё, для других может выглядеть ошеломительно нелепым.

Фенесис медленно закрыла и открыла глаза, а потом тихо спросила:

— Это приключенческая история, в которой победили легендарное чудовище?

— Было б так, ещё куда ни шло. Но даже не это. Когда мы с Веландом были учениками, и я рассказал ему эту историю, он поднял меня на смех, и мы подрались.

Фенесис отвела взгляд чуть в сторону и произнесла:

— Что это может быть... Даже представить не могу...

Кусура пожал плечами, снова усмехнулся и, вздохнув, рассказал:

— Я хотел сражаться, чтобы защитить принцессу. Где легендарный меч и храбрый рыцарь, должна быть и принцесса, так ведь?

Когда человек не может решить, смеяться ему или восхищаться, его выражение лица было очень узнаваемым. Но у Кусуры немного отлегло от сердца, когда он посмотрел на лицо Фенесис.

Эта мечта появилась у него, когда в детстве сожгли его деревню. А из девочки, которая жила по другую сторону холма и с которой до вчерашнего дня он ходил, взявшись за руки, устроили мишень, и она погибла.

И тогда Кусуре отчаянно захотелось обрести силу, способную защитить другого.

В этом мире, где сила одного настолько мало значила, подобная мечта была бессмысленной, просто нелепой.

Однако Фенесис улыбалась, хотя в её улыбке присутствовала горечь. Словно она хотела сказать: я слишком хорошо понимаю эту боль.

— Однако эта земля Магдала в действительности не существует.

— Э?

— Не знаю, насколько хорошо ты знаешь о нашем прошлом... Вероятно, довольно точно. Мою возлюбленную убили в прошлом городе, где я был. Я ненадолго выскочил за вином. Я думал просто поболтать с ней, даже просто побыть с ней вместе. Было поздно, я подумал, что будет неплохо выпить немного сладкой медовухи перед сном, и пошёл принести пару чаш. До сих пор помню улыбку, подаренную мне Фриче, когда я выходил. Когда же я вернулся, она уже была, словно свинья на забое в мясной лавке.