Тиберий

— Судебный исполнитель хорош тем, — сказал Тиберий, — что он всегда приходит в конце. И когда он исполняет приговор, в комнате уже не остается места для всадников. Только для палача

— Ты мне угрожаешь? — спросила Юлия.

— Конечно, нет, — ответил Тиберий.

Подошел к столу, взял с блюда крепкое яблоко, ударил распрямленным пальцем, пробил насквозь. Отвернулся и ушел.

Однажды Август вызвал его и объявил, что дарует ему трибунскую власть, как даровал раньше Агриппе. Второй человек в государстве, фактически соправитель, выше без предательства не подняться. И приказал готовить войну с Парфией. Десять лет назад Тиберий о таком возвышении даже не мечтал. А теперь ему все равно.

Прошло несколько дней, и сенаторы решили, что Гай Цезарь, четырнадцатилетний внук Августа, станет консулом через пять лет, дескать, выборы проведем сейчас, а станет потом, почему нет. Этот мальчишка даже бриться не начал, никто не знает, что из него вырастет, а уже выбрали консулом. Тиберий, чтобы стать консулом, завоевал Рецию. Отец был прав, Друз был прав, республика умерла. Теперь ею правят не заслуги и не доблесть, а только кровь Юлиев. Кровь тиранов.

Когда он пришел домой, Юлия перехватила его в перистиле, что-то спросила, он не стал слушать, прошел мимо. Она пошла за ним.

— Ты на меня даже не смотришь! — ее голос сорвался на крик. — Спишь отдельно, ешь отдельно, ты живешь, будто меня не существует! — она схватила его за край тоги. — Я дочь Августа! Не смей обращаться со мной как с пустым местом!

Он остановился, обернулся. Мелькнула мысль: свернуть ей шею, потом вскрыть себе вены... Нет, Клавдии так не поступают.

— Езжай скорее в Парфию, — продолжала она. — Завоюй Сирию и Мессопотамию для моих сыновей. Ты для этого и нужен, пес.

Он замер.

— Что ты сказала?

— То, что ты слышал, — обрадовалась она, нашла-таки слабое место. — Ты пес моего отца, он тебя кормит и развлекает, а ты кусаешь его врагов. И мои сыновья будут править тем, что ты для них завоюешь.

— Твои сыновья — внуки Августа, — медленно произнес он. — Но ты забываешь, кто я.

— А кто ты? — она шагнула ближе, в ее глазах блеснул вызов. — Ты никто, ты всего лишь Клавдий среди божественных Юлиев. Ты чужак. Ты никогда не станешь своим в этом доме.

Он поднял руку, медленно, словно во сне. Сжал в кулак. Подумал: "Интересно, чем это кончится?"

— Давай, — прошептала она. — Ударь. Покажи всем, какой ты сильный.

Он посмотрел в ее дикие глаза и вдруг понял, что она действительно хочет этого. Она провоцирует его, чтобы он ударил. Она станет жертвой, а он — чудовищем, ее отец его накажет, а она порадуется. Она не понимает, что не переживет его удар. Он разжал пальцы, опустил руку, отвернулся и вышел.

На следующее утро он стоял перед Августом. Принцепс сидел в таблинуме перед разложенными табличками и выглядел усталым. Он всегда выглядел усталым в последнее время.

— Тиберий, — сказал он, не поднимая головы. — Я занят. Если у тебя дело — говори.

— Я больше не могу исполнять обязанности.

Август поднял голову, его глаза сузились.

— Что? Какие обязанности?

— Все. Я прошу освободить меня от командования и от трибунской власти. От всего.

— Ты болен?

— Да, я страдаю от меланхолии. Мне нужен отдых.

Август долго смотрел на него. Его лицо было непроницаемо.

— Ты получил столько же милостей, сколько Агриппа, — сказал он, наконец. — Я сделал тебя главнокомандующим и соправителем. А ты ведешь себя как капризный мальчишка!

— Я не Агриппа.

— Вижу.

Тиберий молчал.

— Ты хочешь уйти? — продолжал Август. — Никто не уходит от власти просто так. Либо власть уходит от тебя, либо ты умираешь. Третьего не дано.

Тиберий склонил голову:

— Да будет так.

— Иди.

Он вышел. В коридоре остановился и сказал секретарю Августа:

— Принцепс только что сказал, чтобы я умер. Я, пожалуй, так и сделаю.

Улыбнулся и пошел прочь.

Он не ел три дня. Заперся в кубикулуме, лежал на ложе, смотрел в потолок и наслаждался покоем. Впервые за много лет ему было хорошо. Мать скреблась под дверью, сначала ругалась, потом плакала, потом и то и другое одновременно, он не отвечал. Зашел Пизон, постучал в дверь, представился и в самых достойных выражениях предложил любую помощь, какая бы ни потребовалась. Тиберий хотел было ответить, но беззвучно разрыдался и промолчал — нельзя, чтобы друг понял, что Клавдий оплакивает собственную судьбу. Больше никто не пытался его посетить.

На четвертый день пришел Август, к нему Тиберий вышел, немытый и нечесаный, он выглядел как безумец. Август произнес только одну фразу:

— Тиберий, сенат и народ Рима дали тебе разрешение на отпуск.

Договорив, он демонстративно повернулся к Тиберию спиной и сказал стоящей рядом Ливии:

— Твой сын — эгоист. Он бросает и предает государство.

Тиберий приказал рабам готовить отъезд немедленно. Велел упаковать пенаты, маски предков, библиотеку и казну, и оставить оружие и доспехи. Вечером он уже был в Остии, там его догнал гонец, передал письмо о разводе от Юлии, завизированное Августом. Тиберий рассмеялся и воскликнул:

— То, что я начал, стоило начать хотя бы ради этого!

Он нанял корбиту-зерновоз и утром следующего дня вышел в море. В полдень корбиту догнала быстрая спекулатория, с борта на борт передали письмо от Ливии — Август тяжело заболел, не выходит из дома, возвращайся. Подробности не сообщались, скорее всего, приступ поноса на нервной почве, в Галлии такое уже случалось. Но это не точно.

Через три дня корабль прибыл в Неаполь, Тиберий приказал навклеру пока стоять в гавани. Еще через три дня один из матросов услышал в таверне, что люди говорят, будто Тиберий отравил Августа и ждет, пока тот помрет. Тогда Тиберий приказал отправляться, место назначения — Родос, он там бывал проездом по дороге на армянскую войну, прекрасное место, чтобы жить.

После Мессины подули попутные ветры, корабль шел удивительно быстро. Ближе к концу пути ветер усилился и превратился в шторм, неуклюжую корбиту швыряло как щепку, позже Тиберий узнал, что они чудом выжили. А тогда он невозмутимо спустился с палубы в трюм, занял указанное место между рядами тюков и лежал там, пока они не причалили. Было темно, душно, сыро, пахло гнилым деревом и прогорклым маслом, но ему было все равно. Он лежал в темноте и наслаждался покоем. Впервые за много лет от него ничего не зависело, это было прекрасно. Возможно, корабль потонет, ничего страшного, родится прекрасная легенда, как Тиберий скрылся на острове циклопов или живет среди сирен или что-нибудь еще в том же духе.

Шторм успокоился, корабль подошел к гавани. Тиберий переоделся по-гречески, в хитон и палий. Он сошел на берег под крики чаек, под шум прибоя, под безразличными взглядами портовых грузчиков, которые не знали, кто перед ними. Впервые за много лет ни ликторов, ни преторианцев, ни свиты — прекрасно!

Родос встретил его солнцем, шумом цикад и запахом нагретой хвои. Он шел по улице пешком, в своем паллии, без охраны, без знаков отличия, и наслаждался покоем. Он больше не нес ни титулов, ни ответственности, он формально находился за границей, демократия Родоса, конечно — государство марионеточное и полностью зависимое от Рима, но официально это свободный полис. Притом по-настоящему демократический, двадцать тысяч граждан, каждый фермер имеет право голоса. И без демагогии, как в Афинах при Алкивиаде. Похоже на расцвет римской республики, со своими нюансами, они все же греки, а не римляне, но в целом очень похоже.

Впереди была неизвестность, его собственная неизвестность, он сам выбрал ее. Впереди была свобода.

Тиберий стоял на террасе своей новой виллы и смотрел на залив. По сравнению с его прежней виллой в Спелунке, эта была скромной. На фресках и мозаиках не битвы и триумфы, а пасторальные сцены и геометрические узоры. Рабов всего сто и еще пятьдесят наемных работников.

Он больше не надевал тогу, носил греческий гиматий. Никаких знаков отличия, никакой власти, просто богатый и знатный человек. Ему это нравилось, он как бы смывал с себя Рим, слой за слоем, день за днем. Ему казалось, что здесь, среди греков, он сможет стать другим человеком. Например, философом.

Он проводил свободное время в местных философских школах. Слушал лекции, участвовал в диспутах, наслаждался греческой диалектикой, тонкой, изощренной, но лишенной римской тяжеловесности. Здесь можно было свободно спорить о природе добродетели или о высшем благе, вообще о чем угодно. Греческие софисты приняли его поначалу настороженно, потом с любопытством. Они спорили с ним на равных, восхищались его безупречным греческим и безупречной логикой. Он был чужим среди них, но интересным чужим. Его зауважали.

Однажды Тиберий дискутировал с одним местным софистом и выиграл спор, выставил оппонента дураком. Тот потерял самообладание и перешел на личности, осыпал Тиберия оскорблениями. Тиберий встал и молча ушел. Пришел на свою виллу, переоделся в тогу, вызвал пятерых вольноотпущенников, велел одеться в тоги и достать из сундуков фасции. Явился в пританею в сопровождении ряженых ликторов и потребовал наказать оскорбителя. Пританы не поняли, что дело пустяковое, перепугались, что Август готовит аннексию острова и прислал Тиберия как раз для этого, короче, философа заключили в тюрьму, причем не на конкретный срок, а настолько, сколько будет угодно "благодетелю и патрону нашего города". Через десять дней Тиберий велел его отпустить. А еще через десять дней у гимнасия появилась стела с надписью: "Народ и совет Родоса почтили Тиберия Клавдия Нерона, сына Себаста (так греки называли Августа, дословно переводя это слово на греческий), народного трибуна, своего благодетеля и спасителя, за его добродетель и благосклонность к городу". Тиберия это позабавило.

39 лет

Юлия начала сходить с ума в прямом смысле этого слова. Она стала много пить и завела пять любовников одновременно, одним из которых был ее единоутробный брат. Занималась групповым сексом, отдавалась случайным мужчинам, изображая проститутку. Однажды устроила ночную оргию прямо на Рострах, на том самом трибунале, где Тиберий произносил надгробные речи для отца и брата. Занялась там групповым сексом, а потом короновала венком статую сатира Марсия, древний символ политической свободы. Что означало последнее, осталось неясным, то ли она оскорбила отца (его покровитель Аполлон жестоко казнил Марсия из-за пустяка), то ли оскорбила республику (превратила один из главных ее символов в украшение импровизированного борделя). В любом случае ничего хорошего.

Пять ее любовников, то ли под влиянием вина, то ли просто одурев, на очередной сходке решили, что когда Август умрет, они впятером будут править Римом от имени Юлии, которая не возражала. Кто-то написал кому-то письмо, что смерть Августа хорошо бы ускорить, оно попало в руки шпионов Ливии, та провела расследование, получила дополнительные улики. Предъявила их Августу, тот счел их неопровержимыми.

Юл Антоний покончил с собой, остальные четверо развратников (в том числе и Семпроний) были изгнаны из Рима. Саму Юлию по требованию Августа сенат бессрочно сослал на остров Пандатарию — крошечный, бесплодный клочок земли в Тирренском море. До конца жизни ей запрещалось пить вино и разговаривать с мужчинами.

Тиберий не испытывал злорадства, узнав об этом. Он жалел ее. Он вспоминал ту Юлию, что сказала ему однажды, в самом начале их отношений:

— Я не Випсания, я знаю. Но я хочу быть тебе хорошей женой.

Она не смогла стать ему хорошей женой, он не смог стать ей хорошим мужем. Они оба скатывались в безумие, у каждого свое. Он сумел удержался на краю, а она не сумела. Он вдруг подумал: а что, если бы он не решился покинуть Рим, а через год или два убил бы ее в гневе?

Юлия не была невинной жертвой, она сполна все заслужила. Но теперь она тоже знает, что такое потерять себя. Что такое жить в мире, который тебя не принимает. Что такое быть сломанным.

Он написал письмо Августу, попросил проявить к Юлии милосердие. Он писал, что как бывший муж не держит на нее зла, что было правдой лишь отчасти, и умолял смягчить наказание. Это письмо выглядело лицемерным, он знал, что ни Август, ни кто-либо другой никогда не поверит, что он написал его от чистого сердца. Но он все равно написал его. Потому что чувствовал, что эта женщина сломалась так же, как он сам. Только громче.

40 лет

Когда Агриппа поругался с Августом (тогда еще просто Октавианом), оставил все магистратуры и уехал на Лесбос, его добровольное изгнание продлилось меньше года. Октавиан понял, что не справляется, и призвал опального полководца обратно.

Тиберий прожил на Родосе пять лет, все это время Август справлялся. В Германии Сатурнин и Агенобарб продолжали усмирять варваров, Агенобарб впервые перешел Альбис и углубился восточнее, но провинцию Германия все еще не учредили, не настолько варвары укрощены. В Африке Руф и Лентул покорили варваров вплоть до границы пустыни. Вар сражался в Иудее за одного царька против другого, распял две тысячи евреев вдоль дороги в Иерусалим. Война с Парфией так и не началась, даки и бастарны набегают на Фракию и ничего не удается с этим сделать, но в остальном все хорошо, Рим в целом справляется без Тиберия.

Срок трибунской власти Тиберия подошел к концу. Август его не продлил, передал полномочия внуку Гаю, сыну Агриппы и Юлии. На первый взгляд, ничего не изменилось, за пять лет Тиберий воспользовался трибунской властью только один раз, в самом начале, по пустяковому поводу. Ему казалось, что жители Родоса уважают его не за этот титул (в данном случае пустой), а за ум, такт и честность. Ему казалось.

К нему перестали проходить гости. Раньше любой сколько-нибудь значимый магистрат, совершая путешествие из Рима в Антиохию или обратно, обязательно заглядывал засвидетельствовать почтение. Теперь нет. Местные магистраты тоже перестали звать его на праздники и обеды. Многие философы, не все, но многие, стали его избегать или говорить с ним непочтительно. То, что он считал уважением, оказалось всего лишь страхом. Казалось бы, какое ему дело, что о нем думают люди? Оказывается, есть дело. Его истерзанная, выгоревшая душа восстановилась, ему стало скучно без настоящего дела. Но дела для него нет. Философские рассуждения — не дело, это просто способ убить время богатым бездельникам. А жить частным лицом, как оказалось, легко и приятно только до тех пор, пока фасции можно достать из сундука и предъявить, и забавляться страхом на лице того, кому ты их предъявил. А когда оскорбить тебя может любой, у кого больше солдат — это не так приятно.

Он написал Августу: "Позволь мне вернуться в Рим как скромному, частному гражданину. Я лишь хочу увидеть престарелую мать и дожить свои дни в тишине семейного покоя".

Получил ответ: "Оставь пустые надежды о своих близких, Клавдий. Ты сам с такой готовностью их покинул".

Скала называлась Псофида, по имени древней нимфы, которую, как говорили местные, Зевс превратил в камень за то, что она дерзнула смеяться над его любовными похождениями. Теперь над ней смеялись чайки. Она круто обрывалась в море, отвесная стена известняка, источенная ветром и солью, внизу, у ее подножия, вечно кипела белая пена. Даже в штиль здесь что-то грохотало, ворочалось, вздыхало, как живое существо. Рыбаки обходили это место стороной — слишком много рифов, слишком много течений, слишком много душ, говорили они, ушло здесь в воду.