— Думаю, я догадываюсь.
На множестве экранов шестиугольники разделялись и множились, образуя узоры невероятной сложности, которые постоянно менялись. По мере формирования примитивной и недолговечной атмосферы звезды изображения становились все более размытыми.
— Только представьте, Мичер, — сказал Паулис. Его изображение было зернистым, по лицу, словно насекомые, ползали скопления угловатых пикселей; почти вся огромная вычислительная мощность биопроцессора была направлена на интерпретацию данных о нейтронной звезде. — Их предает сам воздух, в котором они движутся; он становится слишком плотным и взрывается, стирая с поверхности их мира все живое.
— Ну, не совсем так, — сказала Мадлен. — Они каким-то образом выживают до следующего цикла.
— Да. Я предполагаю, что на поверхности звезды или под ней должен быть отложен эквивалент спор. Однако, чтобы выжить в этих глобальных пожарах, происходящих каждые четырнадцать секунд, они должны быть довольно примитивными — вероятно, не более развитыми, чем лишайники. Интересно, чего могли бы достичь эти мелкие неистовые создания, если бы из их мира убрали термоядерный цикл...
Она наблюдала за волнами на обреченной нейтронной звезде, за гипнотическим ритмом катастрофы в мире, похожем на ловушку.
Она пошевелилась. Неужели так и должно было быть?
— Мичер, — сказал Паулис.
— Заткнитесь, Фрэнк.
Возможно, она все-таки не собиралась оставаться пассивным наблюдателем в этой миссии. Но сомневалась, что Джон Гленн одобрил бы план, который она задумала.
Гайджины сообщили Паулису, какими бы косвенными каналами они ни пользовались, что планируют провести на орбите еще два дня.
Мадлен позвала Паулиса. — Нам нужно принять решение, — сказала она.
— Решение?
— О месте контролируемого нами телепортационного шлюза.
— Да. Очевидно, что рекомендуется разместить шлюз в точке Лагранжа L5, задней стабильной точке Лагранжа...
— Нет. Послушайте, Фрэнк. В этой системе должна быть седловая точка на линии между нейтронной звездой и ее донором — где-то в середине того столба водорода, который вытягивается с первичной звезды.
— Конечно. — Он с подозрением посмотрел на нее. — Там есть точка гравитационного равновесия — точка Лагранжа L1.
— Именно там я хочу разместить врата.
Он задумался — или, скорее, его лицо ничего не выражало, и она представила, как миллионы инструкций в секунду перенаправляются на канал передачи данных, соединяющий его с гайджинами. — Но точка Лагранжа L1 нестабильна. Будет сложно удерживать врата в нужном положении. В любом случае через врата в передатчик на стороне Солнечной системы будет поступать поток горячего водорода. Мы не сможем использовать врата для двусторонних перемещений.
— Фрэнк, ради всего святого, это не так уж важно. Мы все равно не сможем добраться до седловых точек Солнечной системы без помощи гайджинов. Послушайте, вы отправили меня в эту экспедицию, чтобы я нашла преимущество. Кажется, я его нашла. Доверьтесь мне.
Он внимательно посмотрел на нее. — Хорошо. — Он снова замолчал. — Гайджины хотят получить больше обоснований.
— Хорошо. Мы нарушим поток водорода от первичной звезды к ее спутнику — нейтронной звезде. Как это повлияет на нейтронную звезду?
Паулис медленно произнес: — Без постоянного притока водорода, который вступает в термоядерную реакцию на поверхности, гелиевый слой перестанет расти и взрываться. Барстера не будет.
— Но лишайниковые формы жизни выживут. Разве нет? Больше не будет термоядерных взрывов каждые четырнадцать секунд.
Он задумался. — Возможно, вы правы, Мичер. И, избавившись от периодических импульсов вымирания, они смогут развиваться. Боже мой. Какое достижение. Это все равно что создать целую новую расу... Но какая от этого польза гайджинам?
— Они говорят, что прилетели к нам в поисках ответов, — быстро ответила она. — Может быть, здесь они их и найдут. Новая раса, новые умы.
За окном что-то мелькнуло. Она выглянула, прижавшись носом к холодному стеклу. Гайджины копошились на корпусе своего корабля-цветка, словно металлические жуки, угловато размахивая конечностями. Они сливались, превращаясь в жуткое металлическое море, которое извивалось и колыхалось.
— Кажется, гайджины... заинтригованы, — осторожно сказал Паулис.
Она подождала, пока он подключится к потоку данных, идущему от гайджинов.
— Они согласны, Мичер. Надеюсь, вы знаете, что делаете, — сказал он.
— Я тоже надеюсь, Фрэнк. Я тоже.
Гайджины раскрыли лепестки корабля-цветка, и Мадлен снова пронеслась вокруг тонкого столба звездного вещества.
Как только шлюз был установлен в седловой точке и начал функционировать, результат оказался поразительным.
Шлюз был установлен в самой тонкой части столба раскаленного водорода, оторванного от звезды. Он вспыхнул ярко-синим светом, непрерывно телепортируя материю. По словам Паулиса, по меньшей мере пятьдесят процентов водорода звезды исчезало в пасти телепортационного шлюза. Казалось, будто какой-то космический садовник аккуратно подравнял столб материи, превратив его в почти плоскую поверхность.
— Отлично, — сказала Мадлен. — Сработало... Мы снова движемся. — Она вернулась к перископам.
Корабль приблизился к нейтронной звезде. Ее красноватая поверхность мягко мерцала, когда остатки вещества звезды попадали в ее гравитационный колодец. Замысловатые шестиугольные узоры снова заструились по поверхности звезды, но, как ни странно, через десяток секунд лишайник словно замер, будто в ожидании грядущего разрушения.
Но термоядерная вспышка не произошла, и существа с явным облегчением устремились в новые уголки своего мира.
Цикл их роста составлял четырнадцать секунд, но вскоре он растворился в буйстве их жизни. Следуя вдоль силовых линий магнитного поля, лишайник быстро преобразил звездный мир: большие участки его поверхности изменили цвет и текстуру.
Зрелище было потрясающим.
Она ощутила прилив воодушевления. Данные, которые она привезет с собой, займут ученых на десятилетия. Может быть, — подумала она, — именно так чувствуют себя интеллектуалы в момент открытия.
Или бог, вмешавшийся в ход событий.
...И вдруг рост прекратился.
Сначала это проявилось на периферии: колонии лишайников начали сжиматься, возвращаясь к своим истокам. Затем узоры разных длин волн стали бледнеть, а аккуратная гексагональная структура приобрела хаотичный вид.
Смысл происходящего был очевиден. По звезде распространялась смерть.
— Фрэнк. Что происходит?
— Я этого ожидал, — ответила метафора интерфейса.
— Правда?
— Некоторые из моих прогнозов предсказывали это с разной степенью вероятности. Мичер, лишайники не могут выжить без термоядерного цикла. Наше вмешательство с орбиты было несколько грубоватым. В какой-то степени антропоцентричным. Возможно, потребности этих маленьких существ не так просты, как мы думали. Что, если термоядерный цикл необходим для их роста и существования, но мы этого не понимаем?
Термоядерный цикл доставлял на поверхность слои сложных атомов. Возможно, кристаллической почве на поверхности требовалось термоядерное лето, чтобы очиститься и набраться сил. В конце концов, массовые вымирания на Земле приводили к увеличению биоразнообразия в сообществах, сформировавшихся из выживших видов.
А Мадлен все это уничтожила. Ее охватило чувство вины.
— Не принимайте это близко к сердцу, Мадлен, — сказал Паулис.
— Чушь собачья, — ответила она. — Я лезу не в свое дело.
— Ваш порыв был благородным. Стоило попробовать. — Он виртуально улыбнулся ей. — Я понимаю, почему вы это сделали. Даже если настоящий Фрэнк не... Думаю, мы возвращаемся домой, Мичер. Через пару минут будем у шлюза в точке Лагранжа. Приготовьтесь.
— Спасибо. Слава Богу. Вытащите меня отсюда.
Пара минут — и я перенесусь на восемнадцать лет в будущее...
— И знаете, — сказал Паулис, — возможно, есть более глубокие вопросы, которые мы здесь не задавали. — Это было не похоже на Фрэнка Паулиса, скорее на одного из его более склонных к рефлексии коллег. Возможно, в нем было что-то от Дороти Чаум. — Гайджины могли доставить вас — первого человека после Мейленфанта — куда угодно. Почему сюда? Почему они решили показать вам это? Все, что делают гайджины, имеет смысл. У них все продумано.
Она вспомнила то жуткое, медленное разрушение на Кефалинии и содрогнулась.
— Возможно, мы здесь потому, что это и есть истина, — сказал составной Паулис. — Истина о Вселенной.
— Это? Этот мрачный круговорот катастроф? Беспомощные формы жизни, снова и снова превращающиеся в слизь?
— Возможно, на каком-то символическом уровне это и есть истина для всех нас.
— Не понимаю, Фрэнк.
— Может, и к лучшему, что не понимаете.
Истина? Нет, — подумала она. — Может быть, для этих несчастных существ здесь, на этой причудливой звездной реликвии. Но не для нас, не для людей, не для Солнечной системы. Даже если такова жестокая логика космоса, почему мы должны ей подчиняться? Может быть, мы должны найти способ все исправить.
Может быть, Рейд Мейленфант уже знает ответ на эти вопросы — где бы он ни был, если он еще жив. — Она задумалась, удастся ли когда-нибудь его найти.
Но теперь все это не имело значения, потому что ее окутал электрический синий свет, как в термоядерном лете.
Глава 10
Путешествия
И вот Мейленфант, вдали от дома, совсем один, если не считать неба, полного гайджинов, кружил вокруг планеты, которая могла быть Землей, и звезды, которая могла быть Солнцем.
Долгие часы он всматривался в планету через телескопические линзы своего умного дисплея. Да, это могла быть Земля: чуть более тяжелая, чуть более теплая, но тем не менее до боли знакомая, с мозаикой из серо-коричневых континентов, голубых океанов, белых облаков с прожилками и даже ледяных шапок, и все это сияло невыносимо ярко. Неужели эта фактурная зелень — настоящий лес? А на этих экваториальных равнинах растет что-то похожее на траву? А эти широкие тени — огромные стада травоядных, бизоны или северные олени этого экзотического мира?
Но, как он ни старался, не смог найти никаких признаков разумной жизни: ни городских построек, ни искусственного освещения, ни даже струйки дыма или отблесков костра.
Это была не точная копия Земли. Конечно, нет, да и как такое возможно? Он знал, что здесь нет ни Африки, ни Америки, ни Австралии; эти странные инопланетные континенты следовали своему собственному долгому тектоническому вальсу. Но эти океаны действительно состояли из жидкой воды — по крайней мере, в основном из нее, — а воздух представлял собой смесь азота и кислорода, чуть более плотную, чем на Земле.
Содержание кислорода нестабильно: если не поддерживать его уровень, он вскоре должен вступить в реакцию с горными породами планеты. Значит, что-то должно было насыщать атмосферу кислородом. Свободный кислород был верным признаком наличия жизни — жизни, которая не так уж сильно отличалась от земной.
Но атмосфера здесь была более плотной и туманной, чем на Земле; синева океанов и серость суши имели зеленоватый оттенок. А если посмотреть сквозь атмосферу на край планеты, можно было увидеть бледно-желто-зеленое свечение — болезненный, неприятный цвет. Зеленый цвет означал наличие хлора.
Он попытался объяснить своей спутнице-гайджину Кассиопее, что именно заставляло его так пристально вглядываться в этот новый мир даже после того, как он исчерпал все аналитические возможности своего зрения. — Посмотрите туда. — Он указал вниз и представил, как программа-интерпретатор совмещает его палец с направлением взгляда.
ЭТО ПОЛУОСТРОВ.
— Верно... — Полуостров, отделившийся от большого континента, омывается голубым экваториальным морем и окружен бело-голубыми отблесками его очертаний — должно быть, это что-то вроде кораллового рифа. — Он напоминает мне Флориду. Это регион в Америке...
Я ЗНАЮ О ФЛОРИДЕ. ЭТОТ ПОЛУОСТРОВ — НЕ ФЛОРИДА. За субъективные месяцы, что они провели вместе, Кассиопея значительно улучшила свой английский и теперь говорила с ним синтезированным человеческим голосом, передаваемым через его старую гарнитуру автономного скафандра.
— Но он похож на Флориду. По крайней мере, достаточно похож, чтобы я почувствовал...
— Что?
Он вздохнул.
Ему потребовалось сорок лет, чтобы добраться сюда с Альфы Центавра, включая около шести месяцев субъективного времени, пока он курсировал между различными внутренними системами и промежуточными шлюзами. Система за системой, мир за миром. Шесть месяцев он пытался познакомиться с гайджинами, а они — с ним.
Им казалось очень важным понять, как он видит вселенную, что им движет. Что касается его самого, то он знал, что понимание — это единственный способ, которым люди смогут справиться с этими пришельцами с неба.
Но это было нелегко.
Кассиопея никогда бы не обратила внимания на случайное сходство этого полуострова с Флоридой. Он предположил, что даже если бы за нее это сделала какая-нибудь рутинная картографическая работа, это ничего бы не значило, разве что как пример конвергентных процессов в геологии. Конечно, гайджины искали закономерности — трудно было представить науку, которая не включала бы элементы распознавания образов, корреляции и анализа тенденций, — но они не отвлекались на них, как люди.
Несомненно, это было просто результатом различного эволюционного происхождения. Гайджины эволюционировали в величественной тишине глубокого космоса, где, как правило, было время все обдумать. Люди же эволюционировали в быстро меняющейся, перенаселенной среде, где умение вглядываться в тени деревьев, в сложную визуальную среду из пятен и полос, чтобы быстро заметить тигра, было очень кстати.
Но в итоге он просто не мог объяснить Кассиопее, почему ему так нравится искать аналог Флориды у берегов какого-то безымянного континента на планете, находящейся в световых годах от Земли.
Кассиопея все еще ждала ответа.
— Неважно, — сказал он. Он затемнил мембрану и начал готовиться ко сну.
Разговоры с инопланетянами:
Не помогало и то, что он понятия не имел, с кем или с чем разговаривает.
Он не представлял, насколько сложна структура отдельного гайджина. Была ли Кассиопея эквивалентом автомобиля, бактерии, человека или чего-то большего?
Конечно, этот вопрос мог и не иметь смысла. То, что он общался с обособленной сущностью, которую называл Кассиопеей, вовсе не означало, что за его проекцией должен скрываться кто-то вроде человека. Возможно, он разговаривал с конечностью, рукой или пальцем какого-то более крупного организма — сверхсущества или некоего более свободного "интернета" разумов.
Тем не менее он нашел отправную точку. Первым делом он занялся навигацией.
И он, и Кассиопея были конечными, обособленными существами, вписанными в более обширную вселенную. И эта вселенная делилась на очевидные категории: пространство, звезды, планеты, ты, я. Было несложно договориться о том, как называть Солнце, Землю и ближайшие звезды, даже несмотря на то, что у гайджинов это было не принято. Они считали каждую звезду точкой на динамической четырехмерной карте, определяемой не по названию, а по ориентации относительно некоего локального начала координат. Так, их обозначение для Солнца звучало примерно так: "Доберитесь до Альфы Центавра и отклонитесь влево на четыре световых года"... с той лишь разницей, что Альфа Центавра, локальный центр деятельности гайджинов, сама определялась по ориентации относительно другого, более удаленного начала координат, и так далее, рекурсивно, пока не достигалось абсолютное начало координат — отправная точка, родной мир гайджинов.
